Два желания

***

Сближаться с Ло — всё равно, что играть в шахматы. И с каждой новой партией Люциус проигрывал. А часы отбивали размеренный ритм, время бежало вперёд, а он — следом, пока ноги не превращались в раздробленное о колючие кусты мясо и надежды рассеивались, оставляя его наедине с кошмаром.   Тик-так, тик-так…  Молчание в доме притихло под звуками нагревающегося чайника.  Люциус под пристальным взглядом брата открыл холодильник, взял последний пакет сока, налил себе в кружку и думал, думал о Лололошке. Вспоминал разговоры, анализировал споры, корил за излишнее любопытство и корил за поддавки чувствам.  «Прям слезливая история хуёвого романтика…»   По спине пробежали холодные мурашки. Когда сердце поймало быстрый темп, от которого рёбра хрустели, Люциус выпил весь сок, быстро вымыл кружку и поставил её в верхний ящик над раковиной.  «Я не романтик… ни хуёвый, ни пиздатый.»  Если бы в другой жизни — без смерти, наркотиков и назойливых мыслей, терзающих совесть и остаток чувств — он был писателем, то назвал бы единственный сборник о своей прошлой жизни не «Ошибкой» или «Запретным желанием»… а «Горячим рассудком». Люциус создал бы его для тех, кто пытается думать головой, но каждый раз ломается — попадает в капкан, в мышеловку и в веревочную ловушку; рассказал бы про себя с тысячей навыков в метании ножей, слежке и искусной лжи, нулем жизни, тупым и упрямым рвением, желанием «Добиться того, не знаю что, но почему-то всё равно продолжать»…  — С таким медленным темпом работы отец быстрее отдаст тебя на растерзание собакам, Люциус, — вдруг подал голос Ивлис, когда чайник вскипел.  Люциус внутренне содрогнулся, вжал голову в плечи и не заметил, как вытер руки о полотенце до боли. Отложил его в сторону, нижнюю губу и развернулся полу-боком.  — Тебе-то какое дело?..  Он не узнал собственный голос, но старался не ходить рядом с краем, чтобы не сорваться. — Такое, что из-за твоей безалаберности, дела идут медленнее, чем обычно, — пожал плечами брат, взял свою кружку и стал искать остатки чая по шкафчикам.  — Это не из-за меня происходит. Не скидывай все проблемы на здоровую голову. — Кто тебе так поднял самооценку? Дейвисон? — Спросил, чуть понизив голос, Ивлис, повернул голову и прищурился, выцепив холодный взгляд алых глаз. На мгновение он увидел мёртвую мать, а от не вовремя проснувшегося осознания идентичности Люциуса с ней на языке почувствовался вкус пепела. — В тебе никогда не было ничего здорового.  — Так же как и в нас всех. Ивлис, найдя зелёный чай, замолчал. Хотелось сбежать, но тело налилось свинцом. Люциус через силу выдавил из себя, чувствуя прилив злости и тревоги:  — Я стараюсь…  — Недостаточно. Старайся лучше, — перебил брат, как отрезал, взял чайник и не успел налить кипяток, как в ответ послышалось ядовитое:  — Не хочу в подарок за свои старания получить бета-версию новой наркоты…  Секунда, и поясницу пронзила колючая боль, которая расползлась змеёй сначала по позвоночнику, потом — по всему телу.  Ивлис схватил брата за грудки, прижав к столешнице рядом с плитой, и ударил головой о вытяжку. Чайник перевернулся и рухнул вниз, отчего по молчаливому дому раздался оглушающий грохот. Кипяток лужей разлился рядом с плитой и на полу, медленно пробираясь к ногам парней.  — Завались по-хорошему, Люциус, и начинай уже включать мозги, когда это нужно, пока я собственноручно не задушил тебя. — Силы воли не хватит, папенькин сын…  Снова удар о вытяжку — голова чуть закружилась, перед глазами замигали разноцветные пятна. Когда чужие руки медленно переместились на шею, а ноги отпрянули от пола, дышать стало труднее.  — О-отпусти, — беспомощно прохрипел Люциус, мысленно давая себе гран-при в номинации «Конченный придурок».  Ивлис, казалось, гипнотизировал его вечность, сжимая руки на шее с каждым тиком настенных часов.  Тик-так, тик-так…  Люциус не заметил, как оказался на улице, пока нещадный ветер не хлестнул по лицу. Остановившись по середине бесконечно длинной лесной дороги, он согнулся, упёр руки в колени и стал жадно глотать морозный воздух, смешанный с хвоей и сырой корой.  Сердце медленно поднялось выше и встало поперёк горла. В ушах неистово звенело, напоминая свистки тренеров-наёмников в тренировочном штабе отца. Наспех накинутое пальто не согревало.  Пытаясь прийти в себя, Люциус мысленно возвращался к Лололошке и разговаривал, или молчал, или просто был с ним.  Когда мир прояснился, стал чётче и понятнее, до него вдруг дошло — как воспоминание, которое опоздало на пиршество. Память, не отвечающая сразу на звонок, бросила его в кипящую кашу.  Ло молчит — странно молчит.  Ло отшучивается и избегает взгляда.  Ло остается за спиной — Люциус на мгновение представляет, что будет, если он сейчас повернётся, а Лололошка очень близко — как тогда в квартире, и что будет, и как он себя поведет, куда денет руки, что скажет, ведь нужно будет что-то сказать…   Люциус остановился и замотал головой, как мокрый пёс после речки, избавляясь от бессвязных воспоминаний.  К горлу подступили слёзы.  Виски начали пульсировать, и больше всего на свете хотелось...

***

У него никогда не было панических атак. Истерики, беспричинные слёзы, бессонница, редкие и неясные галлюцинации, напоминающие больше вырванные из контекста жизни ошибки, апатия с долгими гляделками со стеной — всё было, кроме панических атак. Лололошка чувствовал себя странно. Сознание то и дело прерывалось и возвращалось.  Что с ним было? Сон или реальность… грань между днями стала неясной. По коже вдруг пробежал холод, но действительно ли это происходило на самом деле? Трудно было поверить. Мелькали картины, каждый раз новые, чужие, вспыхивающие в мутном взгляде. А последним, что отпечаталось в памяти — это ослепительно белый мир вокруг и кроваво-алый оттенок глаз…  Низ судорожно свело. Лололошка сглотнул и нахмурился сильнее, когда Агата положила грязную тарелку на другие, уронив вилку и быстро положив её рядом.  Когда Люциус интересовался его состоянием, отдал своё пальто, не отходил до самой ночи, пока не начался осмотр территории, сердце трещало по швам от того, как гадко и эгоистично поступал Ло — молчал и принимал незаслуженную заботу. И неважно, что у сердца нет швов, и неважно, что ему претят красивые слова, — вопреки всем законам логики, внутри сидела уверенность: ещё чуть-чуть, и у него разорвутся стенки обоих желудочков, кровь зальёт сердечную сумку, и он умрёт от обширного инфаркта только потому, что Люциус был рядом и не задавал вопросов, на которые Ло сам не знал ответов. Ему было стыдно за себя, внезапную слабость и зависимость от столь трепетных и пьянящих чувств. Он хотел рассказать, поделиться догадками, почему случилась паническая атака, но промолчал, приписал себя к идиотам, что привыкли справляться, думать, размышлять, развиваться и работать сами, без других, потому что чувства и эмоции отвлекают… не поддаваться им стоить усилий Христа или Ньютона.  Лололошка мотнул головой, потёр переносицу и поправил очки. Чувства притупились, а мысли превратились в приторный компот. Вязкий и противный.  Скулы больно свело, когда Ло включил горячую воду и начал медленно мыть посуду.  Есть такие моменты в жизни, которые застревают в человеческой памяти и становятся неизгладимыми.  Он закрывает глаза и продолжает их видеть. Затыкает уши, но продолжает слышать. Осматривает территорию детского дома с охранником в ночи, а они следуют за тобой. Лололошка думал, что подобным навсегда останется встреча с Лефтарионом, его смерть и почти семь лет ада, в пучине которого он навсегда потерял всё чувства, кроме равнодушия и тревоги.  Но всё это быстро вытеснился, оставив только шлейф неясных воспоминаний. Новая катастрофа поставила Ло в тупик: с одной стороны — собственные, взращённые с детства принципы и запреты на непозволительные чувства и баловство, с другой — Люциус, появившийся слишком неожиданно на следующий день после короткой переписки по поводу месячной стажировки; свалившийся как снег на голову стендапер, который любит задавать странные вопросы, заботиться и быть рядом тогда, когда Лололошка норовит сорваться в ледяную бездну…  «Не думал, что самое страшное в катастрофах — это не момент, когда они случаются, а человек рядом…»  Домывая последние тарелки и приборы, Ло снова поймал себя на мысли, что попытки забыть прошлое напрасны; что он разбивал свой характер об асфальт, выкидывая его через открытую форточку, сжимал напряжённую челюсть до хруста зубов, засовывая накопившиеся высказывания назад в душу…  «Если был существовал приз за невероятную глупость, я бы получил его тотчас.»  Лололошка усмехнулся, взял у отставшего ото всех Рина тарелку, выложив остатки еды в отдельный пакет, и принялся медленно её мыть.  В книгах пишут, что такие моменты в жизни, как у него, называются переходными; моменты между потерей большой любви и начинанием новой жизни. У одних они длятся месяц, у вторых — год, у третьих — всю жизнь. Последние так жить и не начинают, наоборот, остаются в том дне, когда расстались. С ходом времени забывают всё плохое, даже сам момент Х, но продолжают жить последними ласками, поцелуями, теплом фантомных рук. Своеобразная яма для покинутых, в которую летишь, потеряв самого главного человека. Если бы Люциус не встретился на пути, то Лололошка забылся бы в столь горьких воспоминаниях. Или сорвался…  Когда посуда закончилась, Бастиан легко коснулся плеча одной рукой, убрав вторую за спину. Ло вытер мокрые руки и развернулся к дяде, который оглядел его сверху-вниз и расплылся в привычной улыбке.  — Отдохни сегодня. И так батрачил все два года без перерыва…  — Чего? — Не понял Лололошка и нахмурился. — Дядь, совсем скоро Новый год, а ты мне говоришь отдохнуть?  — Именно, мой хороший, — выдохнул устало Бастиан, но улыбка и теплота во взгляде остались неизменными.  — Сомнительная идея… На днях нужно сходить за продуктами, на следующей неделе наконец до конца украсить дом, потом приготовить всё необходимое и…  Не успел договорить, как в большую комнату тихо вошёл Люциус, повесил пальто, помахал притихшим детям, которые заинтересовались только разрастающимся спором, и убрал руки в карманы, не решаясь подойти ближе. В глазах даже на расстоянии заметны непривычная неловкость и нежелание мешать.  Лололошка вздохнул, потёр переносицу и исподлобья посмотрел на дядю. — Через пару часов приедет Амелия, а вдвоём мы справимся со всем сами. Тем более, мы почти год просидели в лаборатории и ты работал день и ночь… Сейчас же, считай, я устраиваю тебе заслуженный отпуск. Вместе с Люциусом.  — Он, между прочим, сейчас проходит стажировку… — попытался возразить Ло, но Бастиан спокойно перебил и положил ладонь на его плечо:  — Ты сам сказал, что он отлично справляется, а растягивать эту стажировку ещё не неделю не имеет смысла. Лучше проведите время вместе и отдохните.  Люциус заметно встрепенулся и хотел было сделать шаг вперёд, но отдёрнул себя, убрал руки в карманы джинс и забегал глазами по комнате. В наступившей тишине дети сделали вид, что продолжают играть и игнорировать разговоры взрослых, опустив головы к игрушкам, книгам или друг к другу. Лололошка прикусил губу, посмотрел искоса на Люциуса и не решался подойти первым.  Знакомая тревога раздувалась, как газовое облако, заполняя собой всё тело, добралась до кончиков пальцев, отчего те мелко затряслись. Она приходила к нему и раньше. Самый первый раз — много лет назад, на реке в родном городе, куда Ло поехал вместе с отцом двоюродной сестры и несколькими её друзьями. Ему было семь, а Райе — девять. Он гонял с мальчишками мяч по траве, когда почувствовал то же самое — раздувающееся, как жаба от соломинки, облако в груди, сдавливающее сердце и лёгкие. Ло остановился и подумал о сестре, сам не зная, почему. Но, бросив мяч, побежал обратно к берегу, где загорала она с подругами. В тот день Райя чуть не утонула. Как она потом сама сказала: «Я сама не поняла, когда пропало дно под ногами».  Её, барахтающуюся, заметил с другого берега мужчина и прыгнул в воду. Когда Ло добежал, сестру уже отогревали у костра.  В следующий раз тревога разбудила посреди ночи в квартире Лефтариона — через час тот пришёл под руки с братом избитый и без сознания.  Тревога душила, когда Ло шёл в полицию. Тревога дала понять, что родной отец умрёт, за несколько часов до того, как он умер на самом деле. А потом тревога, притупленная вечным страхом, таблетками-наркотиками и желанием умереть, долго к нему не приходила. Несколько лет. Пока однажды Ло не заметил плохо спрятанные бинты под кофтой Люциуса. Долго смотрел на парня, старался без усилий сделать глоток воздуха, хотел задать хотя бы один вопрос: «Что это?», но заметил отстранённость и знакомую пустоту в алых глазах, стушевался и тактично промолчал.  Почему всё вернулось сейчас?  В горле застряли кирпичи, когда Лололошка сглотнул, кинул сухое «Я тебя понял» дяде, подошёл к Люциусу, взял его за запястье и, прихватив пальто с вешалки, вышел из большой комнаты.  В воздухе чувствовалась сырость и промозглость. Холод проникал под самую одежду, заставляя кутаться в шарфы и прятать руки в карманы. Мелкий, колючий снег, словно бисер, лениво сыпался с неба, путался в волосах и не ложился пушистым ковром, а наоборот, налипал на одежду, деревья, превращая всё вокруг в мокрую, серую массу. Редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь пелену, казались слабыми, призрачными, словно последние вздохи уходящего тепла. Лишь на мгновение касались крыш домов, оставляя бледные, мимолетные отблески, чтобы тут же вновь исчезнуть.  «Квартира свободна, переночуйте сегодня там :)» Лололошка прочитал сообщение от дяди, отпустил послушно семенящего сзади Люциуса и, прикусив нижнюю губу, выключил телефон. Игнорировал холод и бьющееся в груди сердце. Не знал, что делать, и хотел было достать из кармана блокнот, но вовремя отдёрнул себя; переключился на сигареты, но вспомнил пустую пачку.  Когда парни молча прошли около двух кварталов и не зашли ни в один магазин, Ло выдохнул жалкое: — Расскажи что-нибудь… пожалуйста, — и вжал голову в плечи, стыдясь минутной слабости и детской злости.  Люциус чуть опешил, едва не убавив шаг, и молча уставился на парня. Разглядывал, пока ритм сердца набирал обороты где-то между лёгкими. Сглотнул горькую слюну и ответил:  — У меня много историй со школы… особенно в классе шестом. Очень насыщенный год был тогда, — с губ сорвалась усмешка, — если хочешь, то могу рассказать про это.  — Давай. А то… как-то непривычно.  Лололошка заметно расслабился, поправил шарф, в котором спрятал половину лица, и убрал руки в карманы. Люциус слабо улыбнулся и стал вспоминать свои школьные годы.  Тяжело искусно врать, когда рядом человек с мишенью на спине и пронизывающие насквозь голубые глаза, поэтому он выбрал полуправду, от которой тепло и жгучий холод смешались в одно неясное целое и растеклись противной и липкой жижей по всему телу. Люциус собрался с мыслями и заговорил, когда они прошли ещё один квартал и Ло выкинул пустую пачку сигарет:  Перед шестым классом, за несколько дней до первого сентября, я ходил в гости к бабушке по линии отца. Вообще она жила вместе с дедушкой, но дед так малозаметен на её фоне, что это забывается. Обычно он не выходил из кухни — сидел там в кресле, смотрел маленький телевизор на столе и курил… — Это такое введение, как в учебнике по истории? — С лёгкой улыбкой спросил Ло и поправил чёлку.  — Типа того, — непринуждённо пожал плечами Люциус, огляделся по сторонам и выдохнул: — Постараюсь как можно скорее перейти к самому интересному. Но говорю сразу, что буду рассказывать подробно! И только самые запоминающиеся моменты.  — Хорошо-хорошо, — тихо прыснул в кулак парень и замолчал, казалось бы, вслушиваясь в каждое сочинённое на ходу гнилое слово.  В общем, из-за подобной отрешённости я с ним редко разговаривал. Пару раз заходил, и он каждый раз спрашивал: — Хочешь научу тебя рисовать утку, не отрывая руки от листа? А я каждый раз говорил: — Хочу. И он каждый раз показывал мне, как это делать. Но я так и не запомнил, потому что мне как-то всё равно что сейчас, что тогда… Просто иногда хотелось с ним о чем-нибудь поговорить. С бабушкой же они, кажется, тоже не общались, хотя целые дни проводили в одной квартире. Я практически не слышал, чтобы они разговаривали. Каждый раз, когда уходил от них, представлял, как должно быть неуютно в квартире, когда они только вдвоём. Дед всегда на кухне, бабушка — в зале. Каждый смотрит свой телевизор. Они даже ели разное — готовили себе отдельно друг от друга. Ужасный брак. Хотя и счастливых семей я никогда не видел… Так вот, короче, тогда зашел к бабушке в зал, а она смотрела какой-то церковный канал. Она верующая. Я — не особо, ты знаешь. Просто люблю с тобой поспорить иногда про религию и всё такое прочее…  В общем, раньше я думал, что Бог есть, но потом был не уверен. Я знал, что мои умершие родственники смотрят на меня с небес, но вряд ли за этим стоит какой-то там Бог — на небе на самом деле, я уверен, просто тусуются мёртвые люди, и всё. Иначе где им ещё тусоваться-то? Но всё, что я знал тогда о верующих, я знал от бабушки — они любят говорить про ад и про извращенцев. Вот и по телевизору шла какая-то передача про американских детей, которых принуждают менять пол. — Зачем ты это смотришь? — Спросил я и получил просто убойный взгляд в свою сторону. — Это же бред. — Почему бред? — Возмутилась бабушка с такой внутренней обидой, как будто она сама придумала эту передачу. Как будто она ее режиссер. — Зачем принуждать людей менять пол? В чем смысл? Это же тупо.  С самого детства моё любопытство путали с упрямством… и это так раздражало. — Чтобы человечество вымерло. Они всё для этого делают: эти гомосексуалисты, однополые браки, теперь это... — А зачем им, чтобы человечество вымерло? Бабушка растерялась, хотя вопрос логичный — ну, первый, который приходит в голову, когда слышишь эту теорию. Неужели где-то во главе Америки сидит какая-то злобная кучка людей, которая просто хочет, чтобы все вокруг вымерли — желательно по всей планете одновременно? После красноречивой паузы бабушка выдавила из себя своё любимое:  — Ими руководит дьявол. Это нужно дьяволу. Вот так вот. Но знаешь, если бы она сказала, что это нужно Гарри Поттеру или Таносу, то смысл бы не поменялся. Сложно что-то возразить, когда доказательным аргументом являлся фантастический персонаж…  Так что я решил ей подыграть, раз уж ей нравится говорить про сказки: — А твоим ребенком тоже руководил дьявол? Долго рассказывать, но, если коротко, то там дочь — она же сестра моего отца — была трансгендером, поэтому к двадцати пяти хотела сменить пол, но не получила поддержку и повесилась…  Вот, после этого мы сильно разругались, и я не выдержал первым, сказал ей, что мне нужно срочно пойти домой и покормить хомяка, быстро обулся и ушёл.  Плевать я хотел, что у меня нет хомяка и что она об этом знает. Всё, о чём я мог думать, так это о том, что, оказывается, можно дожить до шестидесяти лет, но все равно не стать умным… Хотя где-то до десяти был уверен, что ум пропорционален возрасту, но тогда понял, что это две практически не зависящие друг от друга величины. Вернувшись домой, отец отвесил мне подзатыльник и сказал, что я тоже не прав. Мол, не всем людям легко принять, что их дочь на самом деле сын, и что нельзя их за это осуждать. Я бы не осуждал, если бы они не лелеяли невежество, которое убило его.  На следующий день приходила бабушка и принесла пирожки, которые я с удовольствием съел, но после её замечания насчёт нашей ссоры и после самоотверженного заключения, что все мои мысли, слова и прочее — это грех, я выблевал всё в туалете…  Вообще, «грех» — это прикольное понятие. Не есть её пирожки — грех. Чувствовать себя человеком противоположного пола — грех. Убивать людей — грех. Все такое разное, а наказание всегда одно — гореть в аду…  Я спросил у нее, буду ли я гореть в аду из-за пирожков. Она сказала: — Может, и будешь. Нужно каяться, и тогда Бог простит твои грехи… Я представил, как буду каяться, что не ел эти треклятые пирожки, и засмеялся. — Богохульство — тоже грех, — скептически заметила она, отчего мне стало в разы смешнее. — Самый страшный, кстати. — Страшнее, чем смена пола? — С улыбкой заметил я тогда.  Забыл сказать — когда её этот транс повесился, эта тема стала очень щепетильной у нас. Одно её упоминание заканчивалось истериками… ну, думаю, это и без объяснений понятно.  Короче:  — Что ты зациклился на смене пола? Вбил себе в голову какую-то дурь… — ответила тогда бабушка, и, клянусь, на её лице было такое презрение, что я едва сдержал смех. — А неоказание помощи — это грех? — О чем ты?.. — На этот раз смятение. — Ну, когда человек был в беде и ты об этом знал, но ничего не сделал. Это грех?  Она тяжело вздохнула: — Ты опять о моей дочери? Мы все пытались ей помочь с этой её… ненормальной идеей. — Как? — Я говорила ей, что нужно помолиться, поговорить со священниками, что станет легче, но она не слушала меня и ничего не делала. Хорошо, не хотела в церковь, пожалуйста — твой папа нашёл ей психотерапевта, который от этого лечит. Но тоже нет. Она была уверена, что действительно помогает, но не понимала, что совершает фатальные ошибки… Так хотелось смеяться, но я держался. И, мне кажется, сказал бабушке самое правильное, что мог: — Тебе нужно покаяться. — Чего? — Тут возмутилась она. — Ты причастна к смерти человека. В этом нужно покаяться. — Ты с ума сошел?! — Она даже огрела меня полотенцем, в которое была завернута тарелка с пирожками. — Что ты такое несешь?! — Я просто не хочу, чтобы ты горела в аду. Она хлопнула меня ещё раз, но сильнее.  И тогда я понял, как люди попадают в ад. Они не каются в грехах, потому что не замечают их за собой... Показав бабушке язык, я выбежал на улицу, потому что рядом с ней стало невероятно душно. Как сейчас помню тот момент: первом этаже молодая пара заселялась в квартиру — вокруг крутились соседки-пенсионерки, желающие все про всех знать. Парочка была трогательная. Парень переносил какие-то коробки из грузовой машины, а девушка следила за ним таким взглядом, будто ничего красивее в своей жизни не видела. Хотя парень был самый обычный. И коробки тоже. Но для неё, наверное, нет…  Я остановился неподалёку, рядом с почти облезшими кустами, заметил, что она была беременна, и услышал, как одна из соседок спросила: — Кого ждете? — Мы решили не узнавать пол, — ответила девушка. — А кого сами хотите: мальчика или девочку Та рассмеялась: — Мы хотим ребенка. Я уже раньше слышал такой ответ. Почти все будущие родители так говорят: «Нам это неважно» или «Главное, чтобы родился здоровым». Никто ведь не планирует сдать ребенка в детский дом только потому, что он родился мальчиком или девочкой. Никому не приходит в голову отказываться из-за этого от детей. Наверное, бабушка, когда была беременна, тоже говорила, что ей неважно. Наверное, они с дедушкой так же смотрели друг на друга, когда им было двадцать лет. А тогда у них остались только мёртвый, непонятый собственными родителями сын-дочь и квартира, погруженная в ледяное молчание двух супругов, которые больше не могут друг друга терпеть. Жуть, скажи?..  Спустя около двух дней, когда первое сентября прошло, отец научил меня делать журавликов из бумаги. Нам было скучно, поэтому мы включили какой-то русский сериал и параллельно стали складывать журавликов. Получилось штук сто. Самого красивого я отдал той самой беременной соседке с первого этажа. Мне почему-то захотелось что-то ей оставить, чем-то запомниться, даже если я для неё никто.  Так что я специально подловил ее возле подъезда и протянул ей журавлика, весело прикрикнув:  — Это вам! Она улыбнулась и сказала, что это очень мило. Больше говорить тут было нечего. Мы начали расходиться: она в подъезд, а я дальше, делая вид, что у меня есть какие-то дела на другой стороне улицы. Но вдруг внутри щёлкнуло и мне показалось, что что-то в этом было неправильно. Я вернулся к двери и окликнул её  — Подождите! Она остановилась, вопросительно на меня взглянув. — Никогда не бросайте своего ребенка, — потребовал я. — У тебя все в порядке? Ты бы видел её ошарашенный взгляд…  — Пообещайте. — Конечно, не брошу, — серьёзно ответила девушка, и мне казалось, что она не понимает меня, что она думает, будто я прошу не сдавать ребёнка в приют или не выкидывать в мусорное ведро, если он вдруг достанет их своим плачем… Но отчего-то я и так знал, что они не бросят его в буквальном смысле. Но хотел услышать больше. — Не бросайте его, даже если он будет двоечником, трансгендером, вегетарианцем, неформалом, рокером, дворником — да кем угодно…  Тогда девушка спустилась на несколько ступеней ближе ко мне и, наклонившись, почти ласково и с осторожностью спросила:    — У тебя точно всё в порядке?  — Пообещайте, — настойчиво повторил я. — Обещаю, — ответила она, глядя мне в глаза. — И я обещаю. А потом, не поверишь, я сделал самую большую глупость на свете — взял и заплакал. Сам не знаю почему. Это было жуть как неуместно, ведь мы говорили о важных вещах. Однако ком к горлу подкатил раньше любых мыслей — и всё, я заревел, как последний придурок. Затем почувствовал, как девушка обняла меня за плечи, и мы вместе сели на ступеньки — прямо в подъезде. Она бесконечно повторяла мне, что я могу ей рассказать, если что-то случилось. А я, сам не заметив как, начал бессвязно и задыхаясь от плача выкладывать ей всё, начиная от того самого дня, когда этот транс повесился: и как мы с отцом, матерью, братом и бабушкой ходили в кино, и как потом вернулись домой, и что увидели на кухне, и сколько полиции потом было дома, а закончил своё малопонятное идиотское нытье только на недавней перепалке с бабушкой.  — Я разговаривал с бабушкой... А она... Даже ничего не понимает... Не понимает, что она тоже... Все убийцы.... Про Бога что-то говорят, а сами убийцы... А девушка прижимала меня к себе и успокаивающе гладила по волосам. Ничего не отвечала. Я вдруг понял, что впервые плачу из-за того дня, хотя особо был знаком с тем трансом. Так странно. Потом меня кто-то пнул в бок. Я сначала не понял кто. Оказывается, что это живот девушки был — она меня просто так обнимала, что я был к нему прижат. И я вскочил, как в жопу ужаленный, чуть ли не выкрикнул:  — У вас там кто-то пинается.  А она говорит: — Кто бы это ни был, это прекрасно. Я перенял её спокойствие и как самый настоящий мудрец и знаток жизни сказал: — Да. Это жизнь. А она ответила с улыбкой на лице и поднялась без моей помощи: — Это жизнь. А остальное как-нибудь утрясется. Я всхлипнул, потупил на месте, через силу сказал:  — Ну, я домой пойду... И убежал в свою квартиру.  Потом всю ночь напролёт не спал и надеялся, что у них все будет хорошо. Должно быть хорошо. Они ведь так смотрели друг на друга... Думал, как дурак, для кого же ещё создано счастье, если не для них? Они должны быть счастливыми. Должны родить детей и любить их, потому что хоть кто-то на свете должен это делать…  Если говорить про школу, то началась она как всегда: мы с Воландом каждое утро встречались, шли вместе, перепрыгивали на территорию через забор у чёрного хода и убегали от охранника с уборщицей на урок. Когда стартанула вторая неделя учёбы, мы впервые начали разговаривать на темы наших семей и всего такого… Я узнал, что за лето, когда сам с братом был в лагере, родители Воланда успели себе завести новых любовников. Отец — восемьдесят четвёртую по счёту секретаршу, а мать — семьдесят девятого мужика.  — Сейчас каждый путешествует кто где, а я хожу в шарагу, — делился Воланд, говоря о подобном семейном положении как о нечто обыденном. — Отстой полный. Почему у меня нет любовницы? Так была бы весомая причина прогуливать…  — А я до сих пор одного не понимаю, если честно… почему они не разведутся? — Потому что придется делить долбанное имущество, — Воланд неопределенно покрутил рукой в воздухе, но я всё понял, вспоминая их пентхаус. — Ну, и ещё потому, что некоторым людям просто, блять, нравится просто орать друг на друга. На кого они будут орать, если разведутся?  Не успел я ответить, как прозвенел звонок.  Идя в класс, мне в который раз стало жаль Воланда, хотя вёл он себя как самый отпетый хулиган… ладно, за мной тоже грешки были, только не смотри на меня так.  Ну так вот, я и не понял сразу почему.  Но, когда мы разошлись в разные стороны, подумал: вот у него дофига денег, и он может купить себе всё что угодно, но родителям до него нет никакого дела, и он ходит как неприкаянный в своём огромном пентхаусе, будто заблудившаяся рыбка в океане. Когда я приходил к Абиссе — тоже была а-ля подругой из всего класса у меня, — дома всегда была её мама. И куда ни глянь, она была везде: в аккуратном клетчатом пледе на диване, в полинялой скатерти на столе, во всех отчаянных попытках создать в их мелкой квартире уют. А когда я сам возвращаюсь домой, я всегда встречаю пока здоровую маму и папу, и они меня вместе с братом кормят, и фильмы со мной и братом смотрят, и книги советуют, и болтают перед сном, когда меня прёт на разговоры. Если бы кто угодно пришёл к нам домой, он сразу бы понял, что у меня есть мама и папа, даже если их самих дома не будет.  А дом Воланда — он вообще был непонятно про кого. Их образцовый сад приводил в порядок садовник. Убиралась и готовила няня Дана. Весь шикарный ремонт, отдающий лоском оперных театров, делали сотрудники элитных фирм по ремонту. А дизайн придумывали лучшие дизайнеры страны. Они даже не сами придумали, куда повесить телик. А вот мы, когда купили телик, и так и этак думали, куда его засунуть. Повесить или поставить на тумбочке? В центре или в углу? Короче, тогда весь день убили и чуть не забыли про день рождение брата. Ну вот, а у Воланда, опять же, сразу видно, ничего они не думали. У них все заранее было в каких-нибудь проектах. Красиво, конечно. Все блестело, сияло, была сплошь и рядом чистота... Да только я всегда с первого взгляда мог определить, где по-настоящему чисто, а где только видимость чистоты.  Через день после уроков я целый час ждал Воланда в коридоре — мы договорились пойти погулять, а он сказал, что на минуточку зайдёт к нашему школьному психологу… для меня до сих пор остаётся загадкой, как он туда попал, честно, хотя у нас состоялся разговор на этот счёт, когда этот психолог предстал у нас в классе, как ангел божий, сказав, что к нему можно обращаться либо лично, либо через ящик с письмом.  Когда Воланд первый раз пришёл от него я первым делом спросил, что он там к чёртовой матери забыл.  — Ничего, — ответил Воланд удивлённо. Честно, хотелось тогда подарить ему Оскар за такую правдоподобную игру… — Я сам написал ему письмо в тот ящик. — Нафига? — Хотел поговорить. — А чего со мной не поговорил? — Не обо всем можно поговорить с друзьями. Меня это жуть как обидело, и я возмутился, как пятилетний ребёнок: — А зачем тогда вообще нужны друзья, если с ними не обо всем можно говорить?!  Воланд сначала улыбнулся своей гадкой улыбкой, а после снисходительно вздохнул, как будто прошёл войну и объясняет недоразвитому мне простые истины бытия: — Затем, чтобы они с пониманием относились к тебе, когда ты идешь к психологу. Я намёк понял и сразу изобразил на лице всё то понимание, на которое был способен. Но все равно мне казалось это странным — ходить к психологу. В школе психологи всегда либо ругают хулиганов, либо проводят никому не нужные тесты. — Он проводил с тобой всякие там тесты и так далее? — Опять пристал я, когда в класс начали вваливаться одноклассники.    — Нет, он нормальный. — В смысле «нормальный»? — Нормально делает свою работу. Он со мной разговаривал. — И это помогает?.. — Конечно. Ну короче, это если кратко описать диалог. Тогда, когда я ждал Воланда в коридоре, в итоге его минуточка превратилась в час. От скуки я чуть ли не на стену лез и сосчитал черточки на линолеуме — получилось где-то восемьсот девятнадцать. Когда Воланд вышел, я был злой как чёрт из табакерки, а он даже не понял почему. Конечно, мать вашу, это же не ему пришлось тогда заниматься такой ерундой — сам бы он перестал считать эти дурацкие черточки уже после двадцати. А я почему-то не мог… Мне всегда всё надо было посчитать и упорядочить. — О чём вообще можно та-а-ак долго говорить? — Раздражённо протянул я и нахохлился, как воробей.  Мы в этот момент уже шли по школьному двору. Погода стояла противная, шёл мелкий дождь, и от этого я становился еще злее. — Сам бы сходил, заодно узнаешь, — отвечал Артем. — У меня нет проблем. — Очень смешно. — Эй, я вообще-то серьезно, — возмутился я. Воланд рассмеялся и многозначительно поиграл бровями, как бы намекая: «Ага, не заливай». Я выдохнул: — Хорошо, а какие у тебя проблемы, например? — Разные. — Ну, о чем ты сейчас с ним говорил?  — Об отце. — А что не так с твоим отцом? Понимаешь, я тогда как-то не думал, что у Воланда могут быть какие-то проблемы с родителями. Их ведь вообще не бывает дома! Они даже не должны были успевать ссориться, как мы с папой. Вот мы почти каждый день переругивались из-за какой-нибудь ерунды: кто будет мыть посуду, почему я не повесил школьные брюки в шкаф, ну и всё такое...  А о чём можно было вообще ругаться с такими богатыми родителями? Посуду всегда моет посудомоечная машина, а вещи убирают служанки или как они там называются... Короче, беспроблемная должна быть жизнь. Но Воланд устало потянулся и сказал: — У нас конфликт после того, как он узнал, что я охмурил девчонку из параллели.  И тогда я мысленно отвесил себе подзатыльник, подумав: точно! Родителям может быть не всё равно, что у тебя там что-то между ног зашевелилось. Даже если вы богаты. — Что он тогда сказал? — Спросил я.  Воланд пожал плечами и раздражённо фыркнул:  — Да ничего такого нового. Что-то типа: «Ничего, через пару лет возьму тебя с собой в сауну с „девочками", там это быстро лечится». — А ты что ответил? — Я спросил: «Ты что, проверил на себе?» Я засмеялся, потому что это правда было смешно. Но Воланд лишь тихо хмыкнул.  — С тех пор у нас и конфликт, — заключил он. Я не знал, что сказать, поэтому сказал то, что обычно было принято: — Ничего, может, все еще наладится... — Да мне все равно. — Почему? — Я не хочу с ним общаться, понимаешь? Не хочу общаться с придурками. Это вредно. — Ты сам-то на себя посмотри! То же мне, гений Эйнштейн… — прыснул я, но, заметив убойный взгляд Воланда, добавил с серьёзной миной: — Может, не такой уж он и дурак… Богатый же, а у богатых свои причуды, — и пожал плечами. — И что? Думаешь, он купил себе на эти деньги мозги? Вообще-то я имел в виду, что без мозгов столько денег не заработать, но стопроцентной уверенности не было от слова совсем.  Потом какое-то время мы шли молча.  И каким-то феерическим образом я от обдумывания семейного положения Воланда перешёл к тем, где некоторые родители так бесятся от того, что их сын — гей. Ну, или дочь — лесбиянка. Представлял, что я уже взрослый, у меня есть вот сын и я узнаю, что он целовался с мальчиком.  И что, спрашивается, я буду делать? Наверное, ничего. Я пытался представить, что ненавижу геев, чтобы понять таких родителей, но у меня плохо получалось понять эту ненависть, и я снова не находил ответов. Может, они думают, что у них не будет внуков? Но это странно. У них в любом случае может их не быть. Дети ведь не обязаны рожать родителям внуков — они же не заключали никакого договора. Но бывают же ещё эти чёртовы верующие, которые, зуб даю, боятся, что их дети попадут в ад…  В общем, с такими тяжёлыми мыслями я разошёлся тогда с Воландом на перекрёстке и зашагал домой.  На следующий день на перемене рассказал ему, что скоро познакомлюсь с подружкой своего молодого дяди, старшего брата отца. Да, там такая родословная по линии отца, что создать ядерное оружие будет легче, нежели разобраться в этом…  Воланд спросил: — Он снова решил жениться? Это какой раз за месяц?..  — Всего лишь второй, — ответил я. — Вообще-то он не хотел. Он говорил, что уже знает, что там почем. — Хорошо будет, если женится… Я перевёл удивлённый взгляд на внезапно проснувшуюся Абиссу:  — Почему? — Просто плохо, когда человек один. Если он упадет, ему никто не поможет подняться. Это недоброе дело, суета сует и всё в подобном духе… Я, нахмурившись, посмотрел на неё вопросительно: мол, ты чего так странно разговариваешь? Она закатила глаза и пояснил с видом знатока: — Это из Библии. Книга Екклесиаста. Я аж присвистнул от неожиданности!  — Чего-чего? Ты Библию читала?!  — Ну, кое-что читала, — самодовольно ответила Абисса и откинулась на спинку стула. Воланд тихо хмыкнул и с удовольствием наблюдал за нами.  — Зачем?..  — Это интересно. Не знаю, кому вообще в здравом уме такое может быть интересно.  Я видел Библию — она стоит дома у бабушки. Огромная, толщиной как бетонный блок, тяжёлая и грубая на ощупь. Я бы такое даже за деньги читать не стал — мне слабо и просто в падлу. А тут Абисса добровольно и с интересом… у меня просто глаза на лоб полезли.  —  Ты что, в Бога веришь? — Спросил я немного грубовато и с ядовитой усмешкой.  — Верю, — серьёзно ответила Абисса, а Воланд отвернулся к карте мира, делая вид, что разглядывает каждый материк и страну на ней, а не вслушивается в наш спор.  Я хмыкнул: — М-да... — Что «м-да»? Абисса выпрямилась и напряглась, как будто была готова к атаке.  — Да просто странно, как это в тебе уживается… — О чем ты?  Клянусь, в её глазах был огонь!  — Он же типа против лесбиянок и все остальных в этой среде... Шпагин, немного помолчав, ответил: — Если Бог против меня, то пусть мне это лично скажет. Она меня этим своим ответом как к месту пригвоздила. Сразу стало стыдно, как будто это я был против лесбиянок и геев, а не Бог, но виду не подал. Абисса продолжила цедить сквозь зубы, позволяя мне проглотить вставшие поперёк горла извинения:  — Бог не может быть против любви, потому что он и есть любовь. И он не может быть против тех, кого сам создал. А Библию я читаю не потому, что согласна с ней, а потому, что это культурное наследие, которое повлияло на весь мир. Понимаешь? И посмотрела на меня своими взрослыми глазами, а я опять почувствовал себя самым глупым. Иногда рядом с ней у меня такое часто случалось…  Спустя долгую минуту я обиженно сказал: — Понимаю, — и отвернулся, а Воланд разразился противным хохотом.  Удивительно, конечно, было тогда… Моя бабушка верила в Бога совсем по-другому: ругалась грубыми словами на всех, — на маму, Воланда, Абиссу, на меня, само собой, и других из нашего окружения, прикрываясь при этом религией. И в телевизоре, я видел, тоже так делали. Кричали, что геев, лесбиянок и трансов надо лечить, или ограждать от общества, или, что самое худшее, убивать. Никогда не понимал, как таким людям Бог поперек горла не встает?.. Спустя неделю в столовой я заговорил с Зефирионом — местным звездой и пай-мальчиком, который делал всё возможное, чтобы получить в морду, — про суицид. Он пришёл в школу в толстовке с изображением Честера Беннингтона — это солист группы Linkin Park, как я понял тогда из рассказа. У нас в школе было нельзя носить одежду с принтами, поэтому к нему опять придрались и сказали эту дурацкую фразу про «не на дискотеке», а он почему-то ответил, знаешь, как будто в кино: — Это Честер Беннингтон, и он повесился. Тогда мне захотелось внести в школьный устав новое примечание: «Нельзя носить одежду с рисунками, за исключением тех случаев, когда они изображают человека, который повесился». Поведение Зефириона подняло целую бурю в учительском коллективе — только ленивый, придя вести урок, не высказался о ценностях взрослеющего поколения и о его «кумирах-идиотах». Училка по русскому даже сказала: — И за что вы их любите? За то, что они принимают наркотики, пьют и кончают с собой? А я сразу представил толпу фанатов с плакатами: «Люблю тебя за то, что ты алкаш и наркоман» — каюсь, заржал на весь класс, отчего потом выгнали с урока.  На перемене я спросил у Зефириона, почему он всё-таки решил прийти в такой толстовке. Он сказал, что недавно впервые послушал Linkin Рак и что ему очень понравилось. И добавил:  — Когда я услышал его песни, мне показалось, что он поёт обо мне. Я не слышал раньше песен этой группы, но обычно, когда перевожу песни с английского на русский, по смыслу получается что-то типа: «Я постирал свои штаны, о-о-о, я так люблю тебя, детка, мне пора».  На секунду мне даже стало смешно, что, возможно, Зефирион взаправду находил в таких текстах себя, но потом я вспомнил, что всё-таки речь идёт о песнях человека, который повесился, а значит, они могли быть совсем другими. От этого мне сделалось не по себе, аж слабость накатила… —  А о чем он поёт? — Всё-таки спросил я больше из вежливости и скуки, нежели из любопытства.  — О боли. — Тебе больно? До сих пор удивляюсь своей наивности в то время…  — Да. — Почему? — Потому что жизнь — дерьмо. — И ты бы тоже хотел повеситься? Зефирион задумался, и я заметил явное смятение в его глазах:  — Не знаю... Может быть. Тогда я замер и не знал, что сказать. Попросить: «Не надо»? Как будто это на что-то повлияло бы... — А почему жизнь — дерьмо? В итоге решил действовать своим любимым методом — бесить человека бесконечными вопросами. — Потому что мир — дерьмо. — А мир почему? — А ты сам не видишь? — фыркнул Зефирион. Я честно подумал над тем, что вижу вокруг. И даже согласился:  — Отчасти вижу. Мир полон национальных, сексуальных и гендерных предрассудков, из-за которых огромная часть человечества угнетается и не может чувствовать себя свободно. Но... Ты же не из-за этого хочешь повеситься? Зефирион посмотрел на меня так, будто я сморозил полную чушь. Ответил: — У меня депрессия, — и чересчур резко отошёл в сторону, давая понять, что больше не хочет со мной разговаривать…  Весь вечер и всю ночь потом я читал научные статьи про депрессию, а на следующий день, пока в школе шёл третий урок, из окна женского туалета на четвертом этаже выпрыгнула восьмиклассница.  У нас как раз на четвертом был урок географии, и мы узнали об этом одними из самых первых, когда по коридору, шаркая, пробежала пожилая техничка, плача и завывая: — Ой, горе-то какое, ой, выпрыгнула!.. Наша учительница выглянула в коридор и спросила, что случилось. Мы услышали дрожащий голос, от которого у меня просто уши вяли: — Девчонка какая-то... Из окна в туалете... Выпрыгнула! И тогда все вдруг подорвались с места и высыпали в коридор. Географичка предпринимала безуспешные попытки призвать нас сесть обратно за парты, но подействовало это не на многих. В классе остались всего несколько человек: я, Воланд, Абисса и Зефирион. И то не потому, что об этом просила училка, а просто... Нас как пригвоздило к месту этой новостью. А остальным будто хотелось насладиться моментом, стать очевидцами трагедии, снять её на камеру, может, даже выложить в интернет и заработать на этом кучу лайков. От осознания этого меня аж передёрнуло... Зефирион сидел, сложив руки на парте и уперев в них подбородок, и так скучающе выглядел, как будто не происходило ничего необычного — так, всего-то человек из окна выпрыгнул. Воланд с Абиссой всё время сочувственно и осторожно поглядывали в мою сторону, словно эта треклятая восьмиклассница имела хоть какое-то отношение ко мне. А я, наверное, и правда выглядел слишком включенным в случившееся… не знаю, в общем. Я думал про её семью и про несколько секунд, которые разделяли жизнь на «до» и «после». Кем были её родители и где они находились сейчас? Наверное, на работе. И, наверное, ещё ничего не знали. Я воображал, что у восьмиклассницы были мама, папа и младший брат. Очень ярко представил каждого из них… прям в деталях, как будто хорошо детализированное Лего собирал. Увидел, как её мама прямо сейчас пытается накормить кашей младшего сына, он отворачивается, отказываясь есть, а она, устав, внутренне раздражается, и уговаривает, и требует, а он плачет, и им кажется, что эта дурацкая каша — это самая главная проблема в их жизни, но тем временем их любимая дочь и старшая сестра лежит на асфальте, а под ней расползается лужа крови — и они об этом ещё ничего не знают. Представил папу в офисе, в строгом костюме, с кучей бумаг на столе, представил, как он ненавидит эти бумаги, как он не выспался, как он мечтает сменить работу и как думает об этом и тоже не знает, что в другой части города, в нескольких километрах от него, огромная часть его жизни рушится прямо сейчас, обессмысливая всё на свете: и манную кашу, и его работу, и его раздражение. Несколько секунд… Всего несколько секунд до звонка с уроков… Я отчего-то хотел растянуть эти секунды в вечности для родителей этой восьмиклассницы. Хотел, чтобы злая правда никогда для них не наступила, но это было невозможно — она уже была там. На следующий день в коридорах шушукались, что девочка не выжила. А по школе ходили какие-то строгие люди, которых учителя шепотом называли «проверка». Приехали телевизионщики с камерами, у всех пытались взять интервью — даже у поварихи, но с ними никто говорить не хотел от слова совсем. С нами проводили крайне затянутые беседы о том, что суицид — это плохо. Восьмиклассников допрашивали, мол, догадывались ли они о планах одноклассницы, или, может, она кому-то что-то говорила. Никому не говорила. По крайней мере, они почти клялись, что так и было. Помню, как тогда меня это жуть как напугало, как будто я увидел застреленного зайца на снегу во время охоты с отцом и братом. Думал, что неужели она никак не давала им понять, что ей плохо? Неужели даже не надевала одежду с фоткой Честера Беннингтона?.. Наверное, нет. Ведь если бы я увидел ещё одного такого человека, как Зефирион, в школе, я бы, наверное, стопроцентно запомнил. В вестибюле поставили фотографию девчонки в блестящей чёрной раме, под которой положили две гвоздики. Я каждую перемену смотрел на неё и понимал, что никогда прежде не видел эту восьмиклассницу. То есть, может, и видел, но не запомнил… что с одной стороны удивительно, а с другой — ожидаемо. Она легко сливалась с остальными, как и остальные сливались с ней. Это меня тоже отчего-то напугало… На следующий день должны были состояться похороны. Адрес объявили всем. Воланд спросил меня, когда Абисса разговаривала в углу с матерью: — Пойдёшь?   — Нет, — сказал я. — Я никогда не видел мертвых… ну, если не считать только ноги.  — Это не страшно, — пожал в ответ плечами Воланд так, как будто мы снова говорили об отвратительном обеде в столовой. — Человек как будто спит. — А ты пойдёшь? — Aга, интересно будет глянуть. — Тогда и я пойду. Я же всё-таки не трус. Уж точно не трусливей Воланда. Психолог тем времени говорил, что психологическую работу надо проводить со всем восьмым классом. Говорил, что для них это шок, да и для всех остальных детей в школе тоже. А учителя спорили, что это глупости и на это нет столько времени, не выделили его. Мол, учиться когда, если все будут по очереди к психологу ходить? А к нам они его, кстати, так не пустили. Сказали, пускай в прокуратуре разбираются, почему при нем случилось такое происшествие. Учителя с нами сами разговаривали. Вот училка по математике сказала, что надо меньше сидеть в социальных сетях, которые созданы для того, чтобы заманивать детей в суицидальные игры по типу «Синего кита». А по истории напомнила, что смерть — это по-настоящему и что только в нашем дурном подростковом возрасте кажется, что все это несерьезно. — Вы еще ничего не понимаете, — недовольно фыркала она и закатывала глаза, пока выступающие на облезлой и ужасной на вид, как будто у змеи коже вены тихо бились в размеренном ритме… В общем, нас всех призывали не переживать из-за экзаменов, не плакать «из-за девчонок и парней», не сидеть за компьютером и не расстраивать маму с папой. Вот так у них всё было, есть и будет всегда просто. На следующий день мы были на кладбище. Тех ребят, которые хотели пойти, организовали и привезли на специально выделенном автобусе, но мы с Воландом приехали сами, отдельно, потому что хотели постоять в стороне. Точнее, я хотел. Признаюсь, струсил в последний момент, сказал Воланду, что боюсь смотреть на труп и боюсь, что все поймут, что я боюсь… в общем, ситуация просто сюр. Он тогда поржал надо мной, но потом всё-таки смиловался, — потому что я пригрозил утопить его в унитазе, — предложил поехать самим и не подходить к могиле, пока все не разойдутся. Мы так и сделали. Простояли час в стороне, отчего просто ужасно замёрзли. Снег шёл без перерыва. И вообще, такая хмарь была на улице, прям очень подходящая для похорон… как будто фильм в самом деле снимали, просто никто камер не видел. Потом мы подошли к могиле. Честно говоря, до того момента я воспринимал всё как-то отстранённо, а наша поездка на кладбище напоминала шпионскую игру. Но когда мы подошли поближе и я увидел большой портрет девочки, прислоненный к деревянному кресту, и эти странные цифры: «12.03.20ХХ — 21.09.20ХХ», то подумал как-то обо всём и сразу. Подумал: как мало. И зачем рождаются люди, которым суждено прожить всего ничего? Не может же быть, чтобы чья-то жизнь не имела совсем никакого смысла. И в чём тогда этот смысл? Может, некоторые люди рождаются и умирают, чтобы стать для нас уроком? Раньше я считал, что самое главное — это оставить в истории какой-то след. Например, как Пушкин, который оставил после себя книги, или как Ньютон, который оставил открытия. Есть люди, которые оставляют после себя целые страны, а есть люди, которые приходят в эти страны и разрушают их, — и те и другие творят историю. В школе говорили, что нужно стремиться к чему-то великому. Если будешь хорошо учиться, то получишь хорошее образование, может, станешь учёным, или писателем, или музыкантом, или президентом, или космонавтом, — и тогда все будет не зря. А тогда перед могилой я думал, что это, наверное, неважно. Самое главное — не книги, не научные открытия, не страны, а люди. Те, кто рядом с тобой. Вот в тот момент рядом со мной стоял Воланд — так близко, что я чувствовал своим плечом его, такое родное и приятное. И он для меня был самым главным, хоть никогда и не признавался в этом вслух, а я, быть может, был таким для него. Потому что мы были друзьями. И папа с мамой, и Абисса, и даже Зефирион, — они тоже для меня были самым главным, потому что находились они так близко, что я мог любому из них протянуть руку. Самое главное — это чтобы никто не уходил так, как мой родственник-транс, так, как Честер Беннингтон, и так, как та девчонка из восьмого класса… И в то же время я думал о том, почему никто не протянул ей руку. Неужели никого не было рядом? На похоронах же была целая толпа. Приехали ребята из разных классов. А кто был при жизни? И все говорили, что ничего не знали, не подозревали даже. Думал, что неужели так бывает на самом деле? А если бывает, то... — Неужели некоторых людей нельзя спасти? — Это я вслух спросил, сам не осознав сразу зачем. Случайно. Воланд лишь поёжился в ответ, отвернулся и тихо ответил: — Не знаю. Я тоже не знал. А когда мы шли назад, к воротам, Воланд что-то подобрал с земли и показал мне на открытой ладони: — Смотри, кукушка. Не настоящая, конечно. Пластиковая и грязная. Но очень была похожа на ту, что выпрыгивала из настенных часов в нашем доме, пока мама её не потеряла. Я почему-то обрадовался, что он Воланд нашёл её и спросил: — Можно я себе заберу?   — Бери, — пожал тот плечами, и я положил кукушку в карман. Это было очень глупо, наверное, но после этого я себя сразу как-то… совсем по-другому почувствовал. Как будто умылся после долгого плача и стало легче… Язык иссох, а голосовые связки слишком перенапряглись, отчего казалось, что они лопнут с минуты на минуту. Люциус замолчал и не сразу осознал, когда вместо полуправды сорвался на правду. Отчётливые воспоминания из детства до смерти мамы, ожогов отца и слетевшего с катушек брата. Он не хотел поддаваться им, но ощущения и наивная детская радость, спрятавшиеся под сердцем, оказались сильнее несуществующей личности и изначального плана, который пошёл под откос, казалось, сразу после катка, или после ночи в кабинете Ло, или после квартиры Бастиана…  Мотнув головой и чувствуя, как язык онемел, Люциус огляделся вокруг и запоздало осознал, что они дошли почти до окраины города. Лололошка молчал с минут пять, затем остановился и поднял на парня неясный взгляд.  — Люц, твоя память… это просто что-то невероятное. У меня слов нет.  Едва осязаемое и необъяснимое чувство, которое он испытывал только рядом с Лефтарионом, смешалось с восхищением.  Люциус прикусил нижнюю губу, почесал затылок и судорожно искал глазами выход из окутавшей их неловкости.  — У тебя… язык не отсох? — Прокашлялся вдруг Ло, когда приятное оцепенение от шока спало. — Можем в бар сходить, освежиться… Всё равно делать нечего. — Да, давай, — с переигранным энтузиазмом ответил Люциус и пропустил мимо кроткую улыбку Лололошки. 

***

Шагнув в тёмную прихожую, парни посмеиваясь друг с друга сняли пальто, повесили мимо вешалки и на заплетающихся ногах прошли в коридор, завернули направо, в гостиную. Люциус обратил внимание, что вместо дверей появились занавесы из деревянных бус — настоящий хэндмэйд, ручная работа, сердечки и ракушки.  — Это тётина работа, — будто бы оправдываясь, ответил вдруг Ло за немой вопрос, сел в развалину на пол напротив кофейного столика и откинул голову назад, уперевшись затылком в диван.  — Ты же сказал, что мы будем одни, — замялся Люциус, чувствуя, как алкоголь забирает остатки здравого смысла.  — Так и есть. Просто эти шторы говорят о том, что тётя приехала, вместе с дядей сегодня сняла свои старомодные двери с петель и отправила на балкон.  Люциус осторожно присел рядом и удивился складной речи парня, несмотря на количество выпитого в злосчастном баре.  Вздохнув, Лололошка сначала повернул голову, затем корпус тела к парню, с минуту-другую рассматривал его, желая коснуться, и вдруг тихо прошептал хриплым и чуть низким голосом:  — Ты мне нравишься.  Люциус вздрогнул, сжал до боли ладони в кулаки и прикусил нижнюю губу.  По телу пробежали холодные мурашки. Чересчур откровенные разговоры несколько часов назад в баре, пьяный смех, жадные взгляды издалека и глаза в глаза, случайные касания, горячее дыхание на покрытых инеем пальцах, одна сигарета на двоих и сокровенные желания, скрытые у обоих под вуалью лжи и недосказанности, — всё смешалось в вязкую жижу, в которой Люциус тонул и из которой не хотел выбираться.  — Ты меня не знаешь. — С сегодняшнего дня теперь знаю чуть лучше, — заметил Ло. — И от этого ты мне только больше понравился. — Ты пьян…  — И со временем я узнаю ещё.  Лололошка не слышал, продолжал назло и придвинулся чуть ближе, отчего дыхание сперло.  — Даже если это в самом деле будет, то это будут ужасные знания…  — Неправда. — Ты не понимаешь, с чем споришь, я...  Резкое и много говорящее «Чудовище» утонуло в поцелуе.  Лололошка, стремительно подавшись вперёд, прильнул робкими, чуть влажными губами к сухим и жестким. Люциуса окружил ноябрьский холод — тот самый, который играл в воображении по ночам, — вместе с запахом промерзшей травы и выпечки. Он развернулся к парню, отвечая на поцелуй, Лололошка сомкнул руки у него за шеей, и они едва не рухнули обратно на пол, когда перемещались на скрипучий диван. Люциус вспоминал, как это впервые случилось с девушкой-с-ножом: как она толкнула ему язык в рот, соединяясь в мокром поцелуе, как стало тошно от этого, но хотелось позлить брата… С Ло они целовались почти целомудренно: мягко, медленно, изучая, без языка, слюней и  похоти. Люциус не знал, куда деть руки: «Могу ли я коснуться его волос или он не хочет? Могу ли провести пальцами по его щеке или ему будет неприятно?»  В конце концов, он чуть расслабился, позволяя Ло сесть сверху и упереться руками в диван с обеих сторон от головы, и обхватил второй рукой холодную щёку, надеясь, что парень её не уберёт, — и не убрал.  Они целовались, пока не заболели губы, и Лололошка первым прервал поцелуй. — Я не считаю тебя монстром, — сонно прикрыв глаза, выдохнул он в губы и положил голову на грудь, вслушиваясь в сошедшее с ума сердце. — Монстры — это те, кто не имеют сострадания, они жестоки и омерзительны... те, кто пользуются чужой слабостью. А ты не монстр. И я тебя не боюсь…  Когда Ло закрыл глаза и тихо засопел в шею, Люциус сорвался вниз, в самую бездну, где нет ничего, кроме поцелуя и их общей тьмы. «Это конец…»