Два желания

***

Когда входная дверь тихо хлопнула, Лололошка медленно поднялся с дивана, сел и убрал чёлку со лба. Сердце остановилось, пока губы слабо покалывало, а щёки горели огнём. Голова, обычно полная назойливых мыслей, стала кристально чистой. Во рту был противный привкус, который перебарывал привкус вишнёвого вина вместе с ментоловой жвачкой.  Ло свесил ноги вниз, согнулся, потёр виски и закрыл глаза, пытаясь удержать ощущение лёгкости и безмятежности.  Ни сожалений, ни тревог, ни планов на будущее. Лишь абсолютное «здесь и сейчас». Момент совершенства, запечатленный в памяти так отчётливо и ясно, что стало страшно.  Вчерашний алкоголь растворился, оставив после себя лишь шлейф воспоминаний и эту необъяснимую, почти мистическую пустоту, наполненную предвкушением чего-то прекрасного. Лололошка закрыл лицо ладонями и хрипло рассмеялся. Если бы Люциус был рядом, то со стопроцентной вероятностью уверовал бы в Бога и спрятался в кругу соли.  Сознание текло, как тёплый воск, плавно обволакивая остатки реальности. Громкое и по-детски наивное «Ты мне нравишься…», поцелуй и чужие руки, чьи прикосновения оставили едва заметные, мягкие следы, шёпот в губы и неясные мысли… Воспоминания вспыхивали искрами, разгорались в нежное пламя и согревали каждую клетку тела. Лололошка подавил новую волну истеричного смеха, открыл лицо и посмотрел на свои руки — дрожь не унималась, отчего жутко болели суставы. Вздохнув, он поднялся на ватные ноги, переоделся в растянутую грязно-серую футболку, чёрные штаны и кофту с капюшоном и ярким принтом на спине, вышел из гостиной и перепутал кухню со спальней дяди. Приятная слабость дезориентировала, окутав тело, как мягкое одеяло. Несмотря на эгоистичное желание утонуть в этом блаженном состоянии, задержать его навсегда, ему нужно было приготовить хотя бы кофе.  Мир вокруг казался далёким и нереальным, словно декорации к захватывающему фильму. Лололошка зашёл в ванну, включил ледяную воду и брызнул её в лицо. Пока капли стекали по закрытому лицу, забираясь в ноздри и оседая на ресницах, а волосы прилипали ко лбу, он хотел набрать полную ванну и утопиться.  «А что? Отличный подарок на Новый год…»  Здравый смысл оборвал его быстрее, когда руки потянулись к крану. Не вытираясь, Ло прошёл на кухню, включил чайник и стал нервно искать кофе, хотя знал, где оно лежит. Надо было занять чем-то руки, которые до сих пор дрожали; надо было отвлечься от смутных воспоминаний вчерашнего дня и вечера; надо было забыть собственную тупость из-за порыва запретных чувств, стереть наждачкой вкус чужих губ со своих, растворить в кислоте фантомные прикосновения…  Спустя минут пять метаний, зазвонил телефон. Ло вздрогнул, бегло посмотрел на входящий по видеозвонку — «Тётя Амелия(жена дяди)» — и взял трубку. Перед началом разговора подарил себе титул «психопата с короткой памятью, который так ужасно и подробно подписывает контакты».  — Ну что за красавчик! Мой хороший, доброе утро! — Раздался весёлый и бодрый голос тёти, отчего Лололошка искренне постарался выдавить из себя улыбку.  Дальше — лишь обрывки крайне содержательного разговора, в котором его посвящали в ряды «настоящих взрослых», давали наказы ни при каких обстоятельствах не приезжать в детский дом — даже если что-то забыл, — обещали под канун Нового года оставить подарок под дверью и спрашивали, как и кто такой Люциус.  Ло терпеливо отвечал и втайне надеялся поскорее нажать на «отбой» — настроения не было, а губы болели от воспоминаний прошлого вечера и разговоров.  Когда чайник вскипел, тумбочки, ящики и холодильник были перевёрнуты верх дном, а звонок сброшен, Лололошка услышал шум в прихожей. Нервы натянулись, как струны, почти до предела, отчего суставы заболели опять. Кишки свело, сердце застряло в горле. Внешнее равнодушие вовремя подоспело к пульту управления, пока назойливые мысли начали просыпаться и устраивать истерику внутри.  Насыпая в кружку растворимый кофе и иногда промахиваясь, Ло услышал, как на пороге остановился Люциус. В руках шуршал пакет с чем-то, взгляд прожигал затылок до дырки. Кофе в кружке получилось больше одной восьмой, если не четвёртой… — Я купил нам куриный бульон, — раздался вдруг сзади хриплый голос, от которого по телу прошёлся ток, а фантомные ладони с талии переместились на шею. — Помогает от похмелья…  Люциус поставил пакет на обеденный стол, достал два супа в удобной пластиковой упаковке и подошёл ближе, когда Ло закрыл банку с кофе и убрал не на своё место.  Ощущения стали более острыми и с каждой минутой сводили с ума, подбираясь к равнодушию.  Чувствуя деревянным телом чужое тепло, Лололошка быстро отошёл к холодильнику, взял холодное молоко, крепко сжав горлышко, и показал не глядя Люциусу, где лежат столовые приборы. Тот поджал губы, кивнул, молча достал две ложки, отошёл обратно к столу, открыл бульон и принялся есть первым.  Наливая кипяток, Ло едва сдержался, чтобы не вылить его себе на голову. Убрал непонятно зачем взятое молоко обратно, взял кружку и нехотя сел за стол.  С одной стороны проснулась тихая злость, которая кусала щёки, пыталась уговорить прописать парню напротив хорошую двоечку, вылить нетронутую порцию супа на голову и уйти с гордым видом из дома. С другой — здравый смысл призывал к спокойствию, напоминал, что им обоим не пятнадцать лет и все проблемы решаются разговорами, подкидывал воспоминания из прошлого, где редкими слюнявыми поцелуями дела не заканчивались, вызывал в памяти алкоголь в баре, откровенные взгляды, сигарету на двоих…  Лололошка больно зажмурил глаза и потёр переносицу, отложив со стуком кофе в сторону. Его раздражало молчание Люциуса, ненавязчивая и столь простая забота, косые взгляды и их избегание глаза в глаза, умалчивание вчерашнего вечера и тишина, плотность которой можно было резать ножом. Неловкость как рукой сняло — желание «ударить первым» и напряжение заняли пьедестал, пока тихий вопрос не выбил его из-под ног:  — Ты не будешь?..  Амбиции, непоколебимая позиция агрессора и того, кто бьёт первым, острое желание прояснить ситуацию — всё пало, рассеялось прахом. Лололошка стушевался, проглотил вязкий и противный ком, который оказался сердцем, опустил голову и виновато ответил:  — Буду… только кофе допью.  Люциус кивнул, доел остатки бульона и, встав изо стола, выкинул упаковку. Вымыл в раковине ложку, убрал её на место и тихо ушёл. Оставшись в теряющей плотность тишине, Лололошка встал, вылил больше половины кофе, сел обратно, прижал одно колено к груди и принялся есть суп.  Вспомнил, как Люциус ходил всё это время на носочках, как вёл себя чересчур тихо и снова вызывал ассоциации с котом, которого лишили сна.  Переварил то, что Люциус проснулся первым и ушёл в магазина за куриным бульоном, несмотря на желание поспать подольше из-за того, что алкоголь до сих пор плескался в крови. Губы заболели, когда сознание обрывкам перескочило к поцелуям, а вместо насыщенного, питательного и успокаивающего вкуса супа почувствовался привкус вина, смешанного с саке и тропическим пуншем…  Спустя полчаса Ло, превозмогая рвоту, всё доел, выкинул упаковку и протирал стол сухой тряпкой. Люциус вернулся, застыл на пороге, облокотился о деревянную арку и стал молча наблюдать. Восхищался «музыкальными» пальцами, удивлялся не тронутой загаром кожей, любовался профилем, подмечал изредка нервные, рваные движения… и до жути хотел прикоснуться.  — Спасибо… было очень вкусно, — разрушил тишину Лололошка, убрал тряпку и поднял прояснившийся взгляд на парня.  Дыхание на миг перехватило.  Люциус слегка улыбнулся, кивнул и предложил внезапное:  — Прокатимся? — Пока не успел передумать, разорвать идеи и лишиться мизерного счастья перед скорой смертью.  Ло с подозрением оглядел парня сверху-вниз, убрал сжатые в кулаки ладони в карманы расстегнутой кофты и нахмурился.  В глазах скользило слабое недоверие, отчего Люциус поспешил добавить:  — Не переживай, я купил недавно второй шлем и нужную защиту… ну, на многое не особо хватило, но налокотники, наколенники, шлем и перчатки точно уберегут! И, клянусь, буду вести осторожно…  Внутри что-то болезненно и вместе с тем сладко кольнуло. Лололошка ожидал чего угодно, только не этого. Он помнил свой категоричный тон, почти грубый, когда отказывался садиться на мотоцикл без шлема и хотя бы минимальной защиты — тогда это казалось принципиальным вопросом безопасности, логичным и оправданным. Но сейчас, глядя на мнущегося и нервного Люциуса, его попытки уговорить и немое желание услышать заветное «да», Лололошка ощутил болезненный укол совести, от которой свело внутренности. Прошло всего недели две, и тема мотоцикла больше не поднималась. Он уже почти забыл об этом, утонув в повседневной рутине и жалких попытках забыть внезапно проснувшиеся чувства, которые принадлежали только одному человеку — мёртвому. Сердце забилось где-то в горле. Назойливые мысли, взбудоражившись и устраивая новую истерику, снесли больше половины каменной стены равнодушия.  — Хорошо, давай… прокатимся.  Рассматривая мотоцикл Люциуса и держа в руках приятный на ощупь шлем, в котором было видно отражение, Лололошка тихо улыбнулся и внезапно осознал, что его тогдашняя принципиальность была воспринята не как недоверие, а как искреннее беспокойство, страх перед скоростью, манёвренностью и закладывающим уши адреналином.  Внутри поднялась волна благодарности, тёплая и щемящая. Забытое чувство, бережно спрятанное под маской независимости и самоуверенности. Он вспомнил уроки дяди, как важно быть услышанным и понятым, как ценно, когда кто-то помнит о чужих страхах и уважает личные границы — одним словом, как всегда важно быть и оставаться человеком.  — Если шлем велик, то там можно ремнями внутри урегулировать всё, — появился вдруг напротив Люциус, поднял защитное стекло пальцем и указал куда-то внутрь, — и тогда сядет как влитой.  Лололошка кивнул, убрал очки в карман пальто и надел шлем. Чёлка спала на глаза, загораживая обзор, волосы щекотали щёки и путались. Люциус хотел было помочь, но Ло жестом остановил его, снял шлем, отдал в руки, завязал тугой и низкий пучок, взял и надел защиту от потери головы обратно, затянув внутренние ремни так, чтобы всё было крепко и надёжно.  Когда Люциус сел за руль, Лололошка осторожно обхватил за торс и инстинктивно вымерил безопасное расстояние. Но вскоре под строгим наказом и действенными аргументами по поводу мер защиты и безопасности пододвинулся вплотную, обхватил крепче и замер.  Спустя минуту послышался рёв мотора, Люциус спросил дежурное «Готов?», получив в ответ уверенный кивок, оторвал ногу от земли, и они тронулись с места, через дворы выезжая на трассу.  Морозное солнце лениво касалось верхушек заснеженных елей. Двигатель мотоцикла ровно гудел, рассекая тишину. Ветер, даже сквозь плотный шлем, пытался пробраться ледяными иглами к щекам, но восторг от обещанной небольшой скорости и близости сидящего впереди парня были сильнее. В зеркалах заднего вида медленно таял привычный пейзаж города. Вчерашнее пьяное признание, скомканный, но столь головокружительный поцелуй и приятное послевкусие на губах, казалось, растворились в утренней дымке. Сейчас, считая удары чужого сердца и считая вдохи и выдохи, Лололошка понимал, что всё реально. Странная смесь неловкости и предвкушения щекотала натянутые нервы, а с лица не сходила глупая улыбка.  Город, отраженный в прозрачном стекле шлема, обычной знакомый и понятный, выглядел иным. Не суетливым и серым, а сказочным, будто нарисованным акварелью. Дома казались игрушечными, редкие прохожие — фигурками из конструктора. Всё вокруг обрело новые глубину и смысл. Лололошка молчал и крепко обнимал Люциуса за талию, ощущая себя ребёнком. Не знал, о чём тот думал, что чувствовал, но старался представить, нарисовать в голове чужие мысли, чувства и эмоции. С каждой пролетающей мимо улицей, бесчисленным столбом и размеренно меняющимися на глазах кварталами уверенность в том, что этот зимний день останется в памяти навсегда, росла с каждой минутой.  Впереди — дорога, снег и неясное, но манящее будущее. Возможно, именно так и начинается новая жизнь, с запахом бензина, морозным ветром в лицо и тихим дыханием человека, который из «никого» превращается в нечто большее…  Люциус вёл уверенно и спокойно, пока внутри взрывались фейерверки. Чудилось, как в бреду, что в случайных касаниях Ло скрылось что-то из вчерашней ночи.  «Ты мне нравишьсянравишьсянравишься…» — бегало сплошной строкой признание, от которого он сходил с ума и в которое не мог поверить до сих пор…  Неловкость висела в воздухе, смешиваясь с запахом едва ощутимого бензина и морозной свежести, до тех пор, пока Люциус не остановился рядом с огромным мостом, который соединял два берега. Лололошка первым слез на землю, снял шлем и огляделся вокруг. Тишина, мягкое редкое солнце, пустынные улицы и только они вдвоём — двое на всём белом свете.  Люциус забрал шлем из рук, положил вместе со своим в небольшой багажник и кивнул в сторону лестницы вниз.  Они опустили на пристань под мостом, ближе к воде, и двинулись вперёд, куда глаза глядят. Молчание семенило рядом почти до самого выхода в огромное открытое озеро, где видно центральный остров с церквями и храмами, соединяющий два острова и названный в простом народе «Христов глаз». Оглядевшись вокруг, Люциус нашёл за поворотом небольшую брусчатку, поманил поёжившегося от накатившего холода Лололошку, и они разместились на ней почти вплотную. Колени сталкивались, плечи млели, но спрятанные в карманах руки не тянулись друг к другу.  Смотря вдаль и вытянув ноги вперёд, Люциус первым нарушил молчание:  — Продолжим вчерашние истории?  Ло прижал колени к груди, чуть наклонился вперёд, положил на них подбородок и искоса глянул на парня.  — Почему бы и нет…  Со стороны послышалось тихое хмыкание.  — Можно только… задать вопрос? — Конечно.  Знакомая тревога кольнула где-то под сердцем ядовитой иглой и одним рывком бросила сердце в горло. На секунду дышать стало труднее.  — Кем тебе был тот парень в кепке и с красными дредами?  Дыхание спёрло. Сердце с противным грохотом рухнуло в пятки, а поперёк горла встал липкий и вязкий ком, превратившийся в кирпичи. На короткое мгновение мир вокруг померк, краски потускнели, словно кто-то выключил свет, покрывшееся тонким слоем льдом озеро с «Христовым глазом» растворились, как в кислоте. Звуки приглушились, и остался лишь оглушительный звон в ушах — эхо того самого рокового дня. Лололошка опустил голову на колени, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. С трудом подавил колкую дрожь, выпрямился и, вновь увидев привычный пейзаж вокруг, выдавил из себя:  — Уже года два как никто. Но, если коротко и по сути, то он был, есть и остаётся тем, кто навсегда сломал меня и испоганил жизнь до такой степени, что я никогда не отмоюсь, не от молюсь и навсегда останусь… таким.  Голос предательски дрогнул на последнем слове, а от внезапно подступившей злости заболело горло. Ло хотел было потянуться и сжать его до хруста трахеи, но вовремя себя отдёрнул и выдохнул.  — Понял, принял, — сухо ответил Люциус и заметно стушевался. — Извини.  — Всё в порядке, не переживай лишний раз. Это ведь уже в прошлом, а я…  — Не любишь жить прошлым… Знаем, были, плавали уже.  Ло тихо рассмеялся, искоса посмотрел на улыбающегося парня, затем поднял взгляд к нему и предложил:  — Если хочешь, могу рассказать одну историю из детства… Только обещай не уснуть! Я не гуру рассказчик, как ты, смутно что помню, поэтому может получиться не так красочно и интересно…  — Я весь во внимании.  От расслабленной и поддерживающей улыбки, искрившихся от любопытства алых глаз и короткой поддачи вперёд стало легче и свободнее. Лололошка прочистил горло и напряг память, погружаясь в омут далёких и мутных, покрытых пылью воспоминаний:  Знаешь, я на самом деле много чего не люблю делать. Особенно в детстве, но всегда приходилось быть терпилой…  Тогда я не знал заранее, люблю что-то или не люблю, поэтому где-то, наверное, лет с шести вёл разные дневники и записывал туда то, что начинал пробовать, а потом, если мне не понравилось, добавлял это действие в специальный список действий, которые не люблю. Список начинался со слова «гулять», потому что, наверное, это первое, что я сделал и про что подумал: «Не люблю»… По мере моего взросления он расширялся: от «кататься на велосипеде» — долгая история, не спрашивай, — до «получать высшее образование», которое я так и не получил из-за обстоятельств и собственных принципов, что лучше пойти работать, нежели тратить годы на бесполезное обучение в вузах…  Ещё, кстати, были дела, которые обычно совершались вместе с другими людьми, и для таких дел у меня был отдельный список нелюбви.  Например: — трогать людей; — обниматься; — целоваться; — заниматься сексом. Также были вещи, которые я бы хотел делать, но никогда не делал, потому что не умел.  Там всё коротко и ясно: — влюбляться. Когда я был маленький и только начинал составлять этот список, там было «Становиться невидимкой» и «Читать мысли», но потом, перечитав, я вычеркнул эти пункты. Иногда добавлял туда пункт «Дружить» — и тоже вычеркивал, а потом снова возвращал, потому что на самом деле не знал и не знаю даже до сих пор, умею дружить или нет.  Знаешь, это как быть астронавтом — именно астронавтом, а не космонавтом, потому что я никогда не хотел быть космонавтом…  Я астронавт, который никогда не снимает скафандр, потому что отгораживает им от окружающего мира свою истинную сущность. И скафандр приглушает звуки, а через смотровое стекло контуры людей и предметов кажутся иллюзорными, отчего наблюдать кажется веселее и прикольнее. Когда я в скафандре, мне всё равно, трогают меня или нет, обнимают или нет, целуют или нет. Когда не хотел, чтобы меня целовали, я мысленно захлопывал гермошлем — и тогда неважно, целовали ли меня на самом деле эти девчонка со двора…  Но, когда я вырос, вся правда предстала в таком ужасном и нелепом виде, что стало тошно. И сказал мне её двоюродный брат, прочитав мой первый личный дневник: если ты смотришь на мир через стекло гермошлема, значит, ты на чужой планете и в чужой семье. После его слов наступил день, когда стекло едва не лопнуло вовнутрь, — мой день рождение.  Джон — это мой брат как раз-таки двоюродный — вместе с сестрой приехали, потому что они всегда, чёрт возьми, приезжали на мой день рождение.  С Джоном мы обнимались где-то три секунды — это приемлемые объятия после долгой разлуки, но с сестрой всегда дольше и больше — она меня чуть ли не душила.  С другими друзьями я так не делал и вообще почти не обнимался, потому что, если мы не разлучались, обниматься просто не имело смысла…  У объятий существует определенная философия, которую я придумал сам когда-то случайно: когда люди обнимаются, они должны быть как пазлы, которые друг другу подходят. Я знаю об этом, потому что, когда был прям ребёнком-жеребёнком, обнимался с бабушкой-соседкой и её дочерью и мы друг другу подходили. С родителями — никогда…  Выучив правильное ощущение объятий, я старался повторить его и с родителями, и с другими людьми — и это никогда не срабатывало. Я словно был пазлом из другой коробки...  Короче, тот день рождение — вроде как, мне исполнялось одиннадцать… — должен был отличаться от других: Джон с Райей — они оба старше меня где-то на два-три года, — запланировали целую тусовку, как в американских фильмах про подростков. Я не знал заранее, люблю тусовки или нет, поэтому решил попробовать. У нас были съемная квартира, дешёвый алкоголь, громкая музыка и к девяти часам начали подтягиваться люди — их общие друзья. Кто-то врубил музыку — Валентина Стрыкало, «Я бью женщин и детей». Она потом играла по кругу около семи раз, пока Райя не переключила на «Нирвану». Я же старался вести себя развязно, но иногда в ужасе шарахался от окружающих: один из парней вообще с такой страстью целовался возле окна со своей девушкой, что они оторвали занавески… Я, вроде, даже позавидовал. И сразу смекнул, что от людей лучше держаться подальше. После полуночи, поздравлений и криков: «Ура-ура!», я отправился на кухню мыть посуду. Это было всяко лучше, чем бесцельно шататься без дела…  За мной увязалась Эола — честно, не помню, кто это была, — и там, заняв место за кухонным столом, она начала со мной разговаривать. Такая картина: я мою посуду, а она разговаривала… Как будто сраное радио. Но голос, насколько я помню, был красивым и приятным.  — Знаешь, я недавно путешествовала по Золотому кольцу, — что-то такое говорила она. — На поезде. — Ага, — отвечал я. — Такая красота, церквушки... Помню, как меня выбесило это слово «церквушки», чуть стакан не выронил. Но промолчал — вот, называется, выбрал добровольно стать терпилой.  — И люди везде разные, но такие хорошие... Я думал, что, если достаточно упорно молчать, она уйдёт. Но Эола продолжала: — В Ростове кремль такой красивый... Я домыл посуду, вытер стаканы и сказал: — Хватит со мной разговаривать. Она стушевалась и тихо ответила: «Извини»… и ушла.  Мне сразу стало так неудобно... Но иначе я, наверное, не мог: у меня от грома музыки, шума голосов и мельтешения людей болели уши, глаза, органы обоняния осязания, и как будто бы весь я тоже от этого болел. Ещё чертовски хотелось плакать, но, если бы я расплакался на тусовке, все бы встревожились, начали спрашивать: «Ло, почему ты плачешь?» — а я бы не смог назвать причину, потому что правда её не понимал. Странно, скажи? Поэтому не плакал, держался.  Не то чтобы я считаю, что это правильно — подавлять эмоции, но… уж если начал плакать, так изволь объясниться. На кухню вскоре стали набиваться люди. Я спросил, чего это они приперлись — на самом деле я сказал «пришли», а подумал, что «приперлись», — а они ответили, что две комнаты заняты: в одной уединились тот парень с девушкой, а в другой вызывали Пиковую Даму.  Я, хмыкнув, пошёл в гостиную — там людей было, вроде, поменьше. В гостиной стоял праздничный стол: таким, по крайней мере, он был до полуночи, а когда я поубирал с него посуду, он превратился в просто вытянутый стол, накрытый белой скатертью. Телевизор работал, шумел советским «Голубым огоньком». Эола и Райей всерьёз смотрели в экран, устроившись на диване. А Джон вдалеке курил в открытое окно, но, когда я вошёл, он тут же начал за мной наблюдать. Я пытался представить, каким кажусь со стороны: подавленным, нервным, нездоровым? — Ло, — негромко позвал Джон, оставляя тлеющий окурок в пепельнице. — Да? — отозвался я. — Пойдем под стол? Это было такое странное предложение, что я пипец как растерялся: — Под стол? — Под стол. Подумал: что за глупости? Но в ту же секунду спросил себя: разве может стать ещё хуже? Может, конечно, если в соседней комнате, вызывая Пиковую Даму, перевернут свечи, загорятся шторы, начнется пожар, мы все умрем... А потом заткнул внутренний голос, отвечающий за панику, и вернул пульт управления голосу, отвечающему за рациональные решения.  Лололошка хрипло рассмеялся, прикрыв рот рукой. Сердце Люциуса растаяло от его смеха, а губы уже начинали болеть от улыбки.  Итак, залезть с кем-то под стол, будучи взрослым, звучало как что-то, что я никогда не пробовал. Значит, я не знал, понравится мне или нет. Значит... — Хотя давай, — сказал я так легко, как будто вообще не было отказа. — Пошли. Присев на пол, мы приподняли скатерть и забрались под стол, спрятавшись там, как в домике: скатерть свисала почти до пола, даря нам укрытие от окружающего мира. Чтобы не удариться головой о столешницу, пришлось лечь, а чтобы не торчали ноги — согнуть их в коленях, а чтобы Джон тоже поместился, нужно было позволить ему лежать очень близко. Я и позволил — мы же братьями были, как никак…  И тогда он спросил: — Хочешь я тебя обниму? Я спросил себя: «Разве может стать ещё хуже?» и ответил: — Давай. Приподнял голову, он протянул руку под моей шеей и обнял за плечо, а я, подвинувшись, устроился на его ключице. Пахло куревом, горелыми спичками и чем-то ещё… не помню, чем. Из динамиков ноутбука, смешиваясь с «Голубым огоньком», играла песня Tom's Dinner. Джон лукаво улыбнулся и начал щелкать в унисон с музыкой и подпевать: I am sitting in the morning  At the diner on the corner,  I am waiting at the counter  For the man to pour the coffee... Я тогда молчал, потому что не знал слов. А если бы знал слова, то все равно бы молчал, потому что не умел петь. Так что, наверное, не очень-то и важно, почему я молчал. Главное, что я покачивал коленкой в такт. And he fills it only halfway  And before I even argue He is looking out the window  At somebody coming in... Было так хорошо. Под столом я никого не видел и не слышал, кроме Джона. Я перестал слышать «Голубой огонек» и перестал слышать, как гудели голоса на кухне. Под моей щекой вибрировала поющая грудная клетка. Воздух тогда точно переменился, это я заполонил хорошо… и похоже это было на возвращение домой. Джон допел до женщины, которая смотрела в витрину на своё отражение, и, обрывая самого себя, вздохнул: —Вот так вот, Ло. Я поймал себя на том, что забыл подумать, будто я кусочек пазла, не подходящий к картинке. Наверное, тогда это значило, что я подошёл? В любом случае, я открыл гермошлем своего воображаемого скафандра, посмотрел на брата и спросил:  — Ты что, тоже с другой планеты? А Джон ответил: — Конечно с другой, ты ещё засомневался, что ли? Мы оба всегда были с другой планеты.  Я снова примостился к его плечу, мысленно создавая новый список: «Вещи, которые я люблю делать». Первый пункт: «Лежать под столом вместе с Джоном»…  Лололошка замолчал, не сразу заметив, как положил Люциусу голову на плечо.  Спустя долгие пять минут, щурясь от медленно заходящего солнца, тот тихо выдохнул:  — Мне б такого брата…  Затем аккуратно достал из кармана чуть помятую пачку бенгальских огней вместе с зажигалкой, достал две палочки — одну оставил себе, вторую дал Ло, — убрал лишнее обратно и попросил соединить концы. Лололошка послушно приставил свой бенгальский огонь к чужому, и Люциус поджёг оба.  Они просидели на брусчатке до поздних сумерек, когда мягкий оранжево-золотой закат плавно перетёк в тёмно-синий с оттенками лилового. Поджигали огонь на огнём, пока пачка не закончилась, разговаривали, пока не устали, и без лишних мыслей соприкасались лбами и кончиками носов. Возвращаясь обратно к мотоциклу, Лололошка хотел купить на пробу хороший виски в алко-маркете, а Люциус считал, сколько ещё часов вместе им осталось провести друг с другом. 

***

Лололошка взял белую кружку с аляповатыми розами, выстланными по кругу, откупорил бутылку уже начатого виски и плеснул на дно. Бутылку, тщательно закрутив, спрятал обратно на подоконнике за горшками — больше хранить было негде. Только он поднёс кружку к губам, как на пороге прошелестели чьи-то робкие шаги.  Мысль «Выпить или вылить?» стремительно промчалась в голове, но Ло поставил кружку на столешницу и сделал вид, что она вообще не его. Выплеснуть в раковину было бы слишком заметно. Залить в себя — тоже. Люциус облокотился о деревянную арку и с любопытством разглядывал Ло. Тот развернулся, бегло бросил взгляд на часы на духовке — первый час ночи — и строго спросил: — Ты почему не спишь? Но строгость получилась напускная, не такая настоящая, как с детьми из детского дома. Как будто он только прикидывался строгим. Люциус раскусил его, лукаво заулыбался: — А ты почему? — Я... сейчас лягу. Не соврал: диван в гостиной уже был разложен. Люциус посмотрел на кружку с розами, но подойти не решался.  — А что ты пьёшь? — Чай. — А можно мне тоже? Парень с улыбкой, выдавая то, что первым открыл и выпил одну четверть виски, когда Лололошка был в душе, всё-таки подошёл ближе, облокотился о столешницу сзади и заключил в ловушку. Хотел поцеловать, но Ло неловко увернулся, поспешил отодвинуть виски чуть в сторону и хрипло рассмеялся, ничуть не стесняясь близости: — Нет, это чай для взрослых! — А можно мне обычный чай? Люциус поднял на него кроваво-алые глаза и посмотрел с такой мольбой о помощи, словно выпрашивал милостыню. У Лололошки аж дрогнуло родительское сердце — жалко стало... — Тебе спать пора, — напомнил он, стараясь держаться строго, но все попытки обернулись крахом.  — Я не могу уснуть. — Почему? — Ты шебуршишь. — Я перестану ши... ш... вот это делать. — Шебуршать. — Да. Люциус беззлобно прыснул, уткнувшись Ло в плечо.  — Ты не умеешь выговаривать «шебуршать»? Лололошка закатил глаза: — Умею, конечно. — Тогда скажи «шебуршать». Лололошка даже на половину трезвую голову не понимал, в каком порядке нужно поставить буквы в слове, чтобы правильно его произнести. — Шебрш... Так, ладно, иди спать. Люциус опять повторил, как пятилетний ребёнок:  — Я не могу уснуть. Лололошка подумал, что если спросит: «Почему?», он опять скажет про «шебуршать», и всё начнётся по второму кругу. Поэтому он пошёл в обход:  — И что делать? — Ждать тебя.  — Сейчас выпью чай для взрослых и иду…  Люциус выпятил нижнюю губу в показушной обиде. Ло взял кружку, выпил не думая всё содержимое залпом, дотянулся и поставил в раковину, не в силах вырваться из чужой ловушки, и повернулся к парню. Кивнул: — Теперь пошли, ждун.  Они засеменили в гостиную, и Люциус первым рухнул на разложенные покои.  Ло щёлкнул выключателем, гася люстру в, и зажёг торшер над диваном, образуя вокруг парня оранжевое пятно света, напоминающее ореол. Затем лёг рядом, подперев голову рукой, и посмотрел на него. — А где я буду спать, если тут ты? Люциуса его проблема ни капли не заинтересовала. Он пожал плечами, чуть пьяно протянув:  — Не зна-аю... Лололошка поборол в себе желание смахнуть с лица серебристую чёлку и шутливо цокнул: — Вот так всегда. — Как?..  — Нигде мне нет места. Он нервно посмеялся, чувствуя, как шутка стала выходить за свои обозначеннные рамки, а виски запоздало ударил в голову, отчего вокруг на короткий миг всё поплыло. Люциус, будто уловив это, посмотрел на парня с серьёзным сочувствием: — Правда? — Да нет... — У тебя есть место. Рядом со мной.  Люциус потеснил себя, освобождая чуть-чуть пространства на подушке. Ло принял добродушный со стороны жест и аккуратно пристроился с краю — влезало ровно полголовы. Люциус натянул на него одеяло, проследив за тем, чтобы себе тоже достался краешек, и, усевшись по-турецки, деловито сообщил, что сейчас будет петь колыбельную, а Лололошка должен будет под неё заснуть.  И не думая вправду запел, протяжно растягивая гласные и хрипло из-за алкоголя и разговоров на побережье: Луч солнца золотого  Туч скрыла пелена…  И между нами снова  Вдруг выросла стена… Лололошка опешил и почувствовал, как на минуту протрезвел. Это была неожиданная песня — не «Баю-баюшки-баю» и не «Спят усталые игрушки», которые Люциус в первые дни пел во время тихого часа, когда дети не унимались и хотели разузнать про него всё…  Петь птицы перестали,  Свет звезд коснулся крыш...  В час грусти и печали  Ты голос мой услышь… К следующему куплету он подвинулся чуть дальше, утащив Ло на диван полностью, устроился рядом с ним под боком, обнял его, закинул чужую правую ногу на свой живот, прижался щекой к груди и тихо допел куда-то в ложбинку между ключицами: Ночь пройдет, наступит утро ясное,  Знаю, счастье нас с тобой ждет.  Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,  Солнце взойдет…  Солнце взойдет…  Люциус заснул быстрее Ло.  Тот ещё час едва слышно дышал в темноте, не зная, как приноровиться к парню, чтобы случайно не уронить его на пол, и как привыкнуть к этому сладкому щемяще-нежному чувству в груди, разлившемуся в нем, как горячее какао, заново…