Два желания

***

Утро началось с треснутого по углам потолка, зашторенных сумерек за окном и мыслей — назойливых и липких, от которых в лёгких надувались воздушные шары и перекрывали кислород. Утро началось с законченной бутылки виски и начатой второй, пьяных разговоров ни о чём, откровенных взглядов и поцелуев на подоконнике, касаний на бёдрах и чуть не разбившихся цветов. Утро началось с махрового полотенца в руках и ступора у двери в ванную. Выпитый час назад виски чуть выветрился из гудящей головы, но взгляд оставался всё равно неясным, а действия — нервными и рваными. Для потерянной уверенности хотелось влить в себя ещё полный стакан алкоголя, но ничего, кроме пустых бутылок в мусорном ведре, не было. Сжимая махровое полотенце в руках, Люциус упорно убеждал себя: «Ничего страшного, просто зайдешь, положишь полотенце на стиральную машинку и выйдешь. Можно даже не смотреть. Вообще не обязательно. Главное, не останавливай взгляд…» Выдохнув, он нажал на ручку двери и оказался во влажном душном помещении. Смотреть было не на что: Лололошка лежал, облокотившись на бортик ванны, и над пеной виднелась только лохматая голова и плечи. Засмотревшись на несколько секунд, перетекающих в вечность, Люциус опустил полотенце на машинку и привлёк к себе ненароком внимание. — Полотенце… вот. Ло повернул голову, склонил её чуть в бок и слабо улыбнулся. — Спасибо, Люц. — Ну, я пошёл, — невидимые верёвки здравомыслия потянули назад, к двери. — Подожди… Люциус замер, натянув верёвки, как резину: одной ногой на паркете в коридоре, другой — на кафеле в ванной. — Я кое-что потерял. Не поможешь? Он прикрыл дверь, сглотнул и обернулся к Ло. Томная улыбка не спадала с лица того, отчего терпение раздувалось сильнее и норовило лопнуть в минуты на минуту. — С чем? — Я когда раздевался, случайно уронил очки… — Куда? — уточнил Люциус, подходя ближе. — Туда. Он попытался проследить за чужим взглядом, но, не сообразив на что Ло указывает, переспросил: — Куда? — Туда, — и Лололошка снова неопределённо кивнул на воду. Сердце ухнуло и застряло поперёк горла. Со второго раза парень умел понимать намеки, но с ним решил всё переспрашивать по десять раз: — Ты хочешь, чтобы я опустил руку в воду? — Да. — Хорошо, — ответил Люциус, чья невозмутимость была липовой и наигранной, начиная закатывать рукава на кофте и проигнорировав лежащие на раковине очки. Мысли беспокойно и лихорадочно забились о стены черепной коробки, устроили истерику, путались в лабиринте разума и сходились только в одном: «Лишь бы ничего не испортить…» Опустившись на одно колено перед ванной, Люциус уточнил: — Где именно уронил? Лололошка обвёл бездумным взглядом комнату и наигранно ответил: — Что-то я не помню… Попробуй сам нащупать, быстрее будет. Фоново удивляясь откровенному и искусному умению дразнить, Люциус с долей злорадства подумал: «Я тоже так умею… вроде как» — и опустил руку под воду. Начал издалека: сначала провёл пальцами по внешней стороне бедра, затем медленно ушёл ниже, к колену и голени. — Кажется, ничего нет. — Ищи получше, — подсказал Ло, прикусив нижнюю губу и чуть содрогнувшись. Пальцы то нервно барабанили по бортику ванны, то крепко цеплялись за него. Они оба были на грани невозможного, оба ходили по краю, но не падали — лишь крепко держались за руки и смотрели сквозь друг друга. Люциус тихо усмехнулся, перешёл на вторую ногу и начал снизу-вверх: от колена к внутренней стороне. Лололошка, сделав глубокий вдох, сжал правой рукой бортик ванны и запрокинул голову назад. С губ сорвался судорожный выдох, лёгкие защекотали мёртвые бабочки. Люциус бросил взгляд на побелевшие от напряжения пальцы, медленно убрал руку, пройдясь кончиками пальцев по коже напоследок: — Кажется, тоже ничего, — и непринуждённо пожал плечами. В голосе слышалось наигранное разочарование. Ло выдохнул, хрипло засмеявшись, и повернул голову к парню. — Ты, бляха муха… Бьющееся в горле сердце мешало складно разговаривать, а растущая от искр между ними температура — мыслить. — Что? — хмыкнул Люциус. — Жестокий... Парень опустил руку обратно в воду, на этот раз прогуливаясь пальцами от груди к животу, упёрся вскоре в эрегированный член и обхватил его рукой, заставляя Лололошку вздрогнуть и опуститься в воду пониже. — Все нормально? — уточнил Люциус, заглядывая голубые в глаза. На мгновение показалось, что в них отразились его — кроваво-алые. Ло некоторое время молчал, как будто привыкая к новым ощущениям. Потом попросил: — Поцелуй меня. Люциус медленно поддался вперёд, коснулся губ и начал водить рукой вверх-вниз. Его собственное возбуждение, собственные фантазии, которым он всё это время не давал выхода, мешались с горечью. Движения механические, чувства притуплены, а щемяще-нежное тепло напоминало раскалённый свинец, в котором он тонул, но не умирал. Жаждать настоящей любви было бессмысленно ещё с самого начала. Всё, к чему Люциус прикасался, на что смотрел издалека или вблизи, чем жил и на что надеялся ломалось на глазах. И Лололошка сломается, кем бы он не являлся для него. Сломается со временем, не сразу. Время тянулось мучительно медленно. Они продолжали целоваться, и Люциус чувствовал, как воздух пропадает с каждым их движением друг к другу: тесное душное помещение с повышенной концентрацией запретных мечтаний. Каждый раз, когда он проводил рукой вдоль члена, получался глухой булькающий звук вздымающейся волны, и чем быстрее рука двигалась, тем сильнее получались волны. И потом снова: дыхание Ло, губы, звук скользящих пальцев по бортику ванны. И его опять уносило. Лололошка, выгнувшись, задержал дыхание, до посиневших пальцев сжал бортик ванны, опустил голову, отчего поцелуй прервался. Люциус послушно отстранился, посмотрел на расслабленно-возбуждённое лицо с закушенной губой, сделал несколько резких движений рукой и разрядил его, как разряжают ружья в тире. Ло с трудом удержался от стона — часто-часто задышал, отстраняясь от чужой руки, и глупо хихикая себе под нос. «Сделай его счастливым, сделай его последние дни краше…» Отдышавшись, Лололошка устало улыбнулся и поднял смущенный взгляд. И тогда всё прошло. Мерзкий и липкий, чужой голос в голове исчез — Люциус захлебнулся под лавиной проснувшейся нежности, которая напоминала какао. Почувствовал вдруг, какая это болезненная, уязвимая позиция для Ло и каким он открытым себя сейчас чувствует, даже не голым, а оголенным — будто нерв. И, подавшись вперед, Люциус ещё раз поцеловал — так, как они привыкли целоваться, лёгким касанием губ, и сказал раньше, чем успел сформулировать в собственных мыслях: — Ты очень красивый… Лололошка заметно расслабился, улыбнулся совсем широко — показалось, что он обо всём догадался, но остался прежним и довольным: ничего не изменилось, ты мне всё ещё нравишься, я хочу быть с тобой, даже если это не ты… Люциус мотнул головой, поднялся на ватные ноги, развернулся и молча вышел из ванной. Сил на слова не осталось. Он зашёл на кухню, облокотился о столешницу и не заметил, как на автомате включил чайник с мизерным количеством воды. Мотнул головой, взял и подошёл с ним к раковине и, пока вода медленно поднималась, чувствовал, как мысли внутри устроили истерику — громкую, страшную и злую. Они слишком разные друг для друга. Не только их происхождение, не только то, как они выглядят: они разнятся в том, как реагируют на мир и в том, как позволяют миру реагировать на себя; в том, какое оружие используют против него. Разнятся в выборах, которые делают каждый день. Благородный рыцарь Лололошка, вся жизнь которого — с щитом или на щите; сражающийся за свою правду там, где это уместно, и ещё яростнее там, где нет; холодный как лёд с ног до головы, но невозможно тёплый и мягкий внутри. Гибкий хамелеон Люциус, — переливчатая окраска, прячущая его среди лиц и имен, маневренный и незаметный; считающий, что правда и ложь — всего лишь инструменты для выживания; запутавшийся в себе мальчик с кровавыми по локоть руками. Они были разными до того, как встретились, — и будут оставаться разными, сколько бы раз ни встречались до рокового момента, когда тело Ло окажется на свалке среди миллиона других таких же… Люциус оторвался от рассматривания чайника, обернулся на звук легких шагов и замер: Лололошка облокотился о деревянную арку, скрестил руки на груди и стоял с оголенным торсом в пижамных штанах в мелкую клетку. На припухших от поцелуев губах играла слабая улыбка. На мгновение Люциусу показалось, что у него обострилось зрение: он мог разглядеть каждую каплю на его теле. Ло неровно дышал — глубже, чем обычно, и парень завороженно смотрел, как при выдохе очерчивается линия пресса, а при вдохе — исчезает. Лололошка был гораздо лучше всех мужчин и женщин вместе взятых, которых Люциус видел до этого: вживую, на картинках, в журнале, — неважно где. Лололошка был красивее любого из них. Лололошка был идеален и ярким воплощением слова «красота». Люциус не сразу заметил и понял, что не дышит, — просто забыл, как дышать, — и неловко закашлялся. Ло медленно подошёл ближе, опустил руки на штаны, затем потянул выше, на тело, прошелся пальцами по ребрам, словно пересчитывая, целовал шею — и всё было крайне приятным, крайне возбуждающим, очень похожим на то, что они оба делали миллион раз с другими, но не чувствовали искры — лишь удовлетворяли врождённые животные потребности. Финальным выстрелом стали поцелуи в губы. Невесомые, осторожные. С привкусом крови и мяты. Люциус плавился под чужим гнётом, как раскалённый свинец. Едва держался на ногах и не замечал, как на шею набросили тугую верёвку, а Лололошка мастерски лепил из него прежнего человека — искреннего, ранимого и по-детски наивного. Того, кем он был раньше, но по глупости сжёг себя. Люциус пришёл в себя, когда парень отстранился и забрал тепло, смешанное с холодом. — Надо бы в магазин съездить, — сказал Ло, когда заглянул через чужое плечо и заметил пустую бутылку виски, поправил мокрые волосы и отошёл на шаг назад. — Заодно и прокатимся. Что скажешь? Люциус сглотнул, запустил пятерню в волосы, взъерошил их и коротко кивнул. Почти не думал, потому что в голове осел туман — плотный и липкий. Из квартиры они выходили молча — лишь косые взгляды друг на друга говорили гораздо больше, чем обычные слова. Лифт сломался, и выход затянулся ещё на десять минут по лестничной клетке, хотя по ощущениям прошла вечность. Лололошка шёл впереди, не пропуская ни одной грязной ступеньки, Люциус убрал руки в карманы пальто и шёл позади. Смотрел в затылок, старался запомнить каждый завиток, вдыхал запах сожжённых карамельных волос, очерчивал развёрнутые плечи… Обрекал себя на бессонные ночи с чёткими образами. Забывать других жертв отца было очень легко и бессовестно, но Лололошка — особенный. Более живой, прямолинейный, умный и по-своему замечательный, волшебный… «Перестань, перестань…» Опустив взгляд и вжав голову в плечи, только сейчас Люциус заметил на правой руке Ло длинную чёрную перчатку, которую тот носил постоянно, не снимая. Столь незначительная деталь могла стоить целой жизни — и тогда свалка трупов пополнилась бы на ещё два мешка с разрубленными на несколько частей тела. «…но, если я жив до сих пор, то, значит, Ивлис не доложил отцу…» Только умственно-отсталый полудурок не догадался бы, что находится под перчаткой. Хотелось окликнуть, позвать, попросить подойти ближе, но горло сдавило. Воздух отобрали, отчего Люциус начал задыхаться. Они вышли на улицу с бело-серым небом, мелким снегопадом и липким одеялом снега под ногами, — и стало хуже. Сглотнув, Люциус подошёл ближе и осторожно перехватил ладонь Лололошки. Искоса заметил непривычную до сих пор податливость, переплёл их пальцы меж собой и опустил голову. Тело неистово жгло от невидимого взгляда, похожего на холод. Трясло, как в лихорадке. Низ живота свело, внутренности превратились в крепкий узел. Когда впереди показался заснеженный мотоцикл, Люциус поймал себя на том, что не знал, как поедет… и доедет ли вообще. Как возьмётся за руль, вытерпит руки Лололошки на талии, его голос и тихое дыхание во встроенном внутри шлема микрофоне… Как вынести желанный ад? «Я справлюсь… и не через такое дерьмо проходил, ну правда.» Делая вид, что проверяет мотоцикл, Люциус искоса наблюдал за Ло. Как он рассматривал шлем, надевал его, застёгивал ремни, кутался в пальто, как в кокон — и всё медленно, растянуто. Люциус сглотнул ком в горле, взял свой шлем, надел его и сел на мотоцикл. Вцепился в руль и остро ощутил через минуту касания Лололошки. Его руки сцепились под солнечным сплетением, тело прижалось вплотную, так, что даже сквозь пальто ощущалась вздымающаяся грудная клетка. Люциус запоздало вспомнил про самодельное печенье в кармане и тут же отдёрнул себя, когда Ло сказал, начиная неистово тереть кисти рук и ломать пальцы: — Как поедем? В смысле… ты хочешь побыстрее вернуться домой или пошататься сначала где-нибудь по городу, потом в магазин и там уже домой… — Ты хочешь сначала куда-то съездить? — Тихо хмыкнул Люциус и почувствовал, как внутренности сжались, а живот скрутило. — Типа того… так очевидно? — Когда ты так мямлишь и мнёшься, сложно не догадаться. — Я не мямлю, — устало и с нотками детской обиды выдавил из себя Ло, опустил голову на спину парня и вздохнул. Перестал тереть меж собой руки и заметно расслабился. — И кто из нас после этого ребёнок?.. — Езжай давай, — обида переросла в тихое раздражение. — Я не знаю куда. — Я буду говорить. — А навигатор для лохов придумали? — Именно, — на секунду показалось, что Лололошка подмигнул. — Давай, трогай. Люциус послушно развернул руль к дороге, чуть вышел с парковочного места и через секунду завёл мотор. Редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь плотную завесу серых облаков, ненадолго освещали скользкую от наледи дорогу. Ветер, казалось, норовил стащить с мотоцикла, бросая в лицо колючие снежинки. Люциус крепче сжал руль и слегка наклонялся вперёд, вглядываясь в стылую даль. Лололошка, прижавшись ближе и не отрывая головы от спины, казался сосредоточенным лишь на сохранении равновесия и тепла. В их молчаливом союзе чувствовалась привычка, отточенная синхронность движений и мыслей. Они ехали сквозь туман, наслаждаясь хрупким моментом. Зимний ветер, хлеставший в лицо, не пугал, а скорее бодрил, напоминая о свободе и скорости. Пасмурное небо, голые деревья и безлюдные улицы создавали ощущение отрешенности. Сердце забилось медленно, разум предпочёл игнорировать случайные касания. — Кстати, — вдруг встрепенулся Ло и опустил замок из рук чуть ниже. — Ты рассказывал про какую-то молодую подружку старшего брата твоего отца… или кого-то там. Вы встретились тогда? Как всё прошло? Люциус чуть не пропустил красный свет — врождённая реакция проснулась как раз вовремя, когда со стороны пронеслось потрёпанное жигули, которое опасно заваливалось в бок. — Ещё раньше вспомнить это ты не мог? Голос дрогнул, но не потерял твёрдости. Руки крепче сжали руль, сердце запуталось в кишечнике, лёгкие сузились до иссохшего изюма, отчего дышать стало невозможно. Когда тишина оглушительно-ярко повысила между ними — лишь вой ветра и тиканье сломанного светофора раздражали, Люциус пожалел, что Ивлис не отрезал ему язык однажды. — Я хочу послушать тебя, — вдруг искренне сказал Ло, когда загорелся зелёный свет, а они продолжали стоять. — Всё равно ехать час или сколько там… Тишина — это хорошо, но слушать тебя — в разы лучше. Люциус услышал гораздо больше, чем было сказано. Уловил контекст, утонул в нахлынувших воспоминаниях и не смог вынырнуть из них. Сглотнул ком в горле и резко тронулся, отчего Лололошка вцепился пальцами ему в рёбра. «…я привык смотреть сериал в одиночестве и читать в одиночестве. Привык ездить на автобусе в одиночестве, возвращаться домой в одиночестве, есть и слушать музыку в одиночестве. Но, когда я вижу мать с ребенком, девушку с её парнем, или смеющегося друга с его лучшим другом, я осознаю, что, если и привык быть в одиночестве, это не значит, что оно мне по душе. Небо красивое, но люди — грустные. Мне всего лишь нужен кто-то, кто не уйдет…» — сорванный после истерики и хриплый голос Ло вертелся в голове ураганом, преследовал как маньяк и заставлял жать на газ, забыв о правилах. «Я не люблю постоянно улыбаться и смеяться, делая вид, будто у меня всё в порядке. Я не душа компании, это точно, но я и не притворяюсь, что счастлив. И, поскольку трезво оцениваю окружающий меня мир, вечером я всегда засыпал от усталости. Без спиртного, снотворного, наркотиков, транквилизаторов… без всех этих вещей, которые помогают выносить окружающих, а себя считать счастливым…» — Люциус ускорялся и старался научится дышать заново, услышать ветер, увидеть пролетающие мимо улицы, но всё было напрасно. Голубые глаза, угасающий голос и фантомные касания не оставляли шанс на спасение. «Хочу, чтобы ты был рядом в тёплом свитере и обнимал меня, хочу нарядить с тобой ёлку и весь день смотреть сериалы, хочу целовать твои губы, щеки и шею, а потом пойти гулять, хочу греть тебя, если ты замерзнешь, хочу, чтобы ты чувствовал моё тепло и мою поддержку, хочу чтобы наши руки соприкасались, хочу лежать на твоих коленях, чтобы ты запускал пальцы в мои волосы, хочу, чтобы ты смеялся, хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, хочу вместе ложиться спать, хочу вместе просыпаться…» — когда Люциус намеревался сломать своим натиском педаль газа, Лололошка больно ударил его в живот и выкрикнул что-то нечленораздельное. Скорость заметно стала ниже, разум — яснее. От больной эйфории и сумасшедшего желания разбиться не осталось и следа. — Ты обещал водить осторожно, — с ядовитым укором подметил Лололошка, отчего по телу прошлись колючие мурашки. Люциус забыл, насколько хрупкие между ними отношения, снизил скорость до изначальной и через два дома свернул в сторону, к тротуару. Заглушил мотор, упёрся одной ногой на землю и тяжело вздохнул. Тело снова начало трясти, как в лихорадке. — Прости, я… Оправданий не было — лишь голая правда и чувства, которые закрыли глаза и отдали волю случаю. Они просидели в молчании пять минут. Лололошка насчитал около двух машин, проезжавших мимо, после чего поддался вперёд, расцепил руки, осторожно положил на чужие бёдра и тихо спросил: — Не расскажешь?.. — С трудом узнал свой голос и отдёрнул себя. Чрезмерное любопытство — его слабая сторона и скорая смерть. Люциус судорожно выдохнул, попросил адрес, вбил в навигатор и завёл мотор. — Извини, не додумал, что ты за рулём и неудобно будет рассказывать… — начал вдруг оправдываться Лололошка, как маленький ребёнок, сильнее прижимаясь к парню и теребя руки, — да ещё и через микрофон, когда в лицо дует ветер… Люциус повёл плечом и молча остановил бессвязный поток мыслей. Вспомнил, как сам оправдывается каждый раз перед отцом, сглотнул горькую слюну и постарался расслабиться, отогнать ненужные воспоминания в сторону и настроиться на более нейтральное, «никакое» настроение. История не такая уж и сногсшибательная, но, если тебе так интересно… Мы так и не поели. Но вообще-то всё нормально начиналось. Мы с братом и отцом вырядились как какие-то модные щеглы, причесались и, в полной готовности предстать перед подружкой, пошли к ней в гости. Дядя был на месте. Она жила совсем недалеко — мы дошли тогда пешком меньше чем за двадцать минут… или даже меньше, потому что у всех троих широкий шаг. Трехкомнатная квартира, в которой было очень мало мебели и белые стены — минимализм во всём его проявлении, была на третьем этаже в обычной пятиэтажке. Сама подружка та была такая же, как и описывал её дядя , — тоже вся светлая, почти сливающаяся с остальным фоном. Встретила нас вся такая расфуфыренная с улыбкой и первое, что спросила, как нас с братом зовут… — Отлично, Люцифер и Ивис! — Вышло так неестественно, что я даже не знаю, как в полной мере показать тебе. Меня аж передёрнуло от этого… терпеть не могу чересчур позитивных людей, не обессудь. — Это комната Джо, он, наверное, в компьютер играет и не слышит, что вы пришли. Можете поиграть с ним, пока я накрываю на стол. Мой брат ушёл в закат вместе с дядей и отцом, а я оказался перед дверью, за которой находилась комната Дани. Вот все двери были как двери, и только на одной табличка: «Не влезай — убьёт». Предчувствуя неприятности, я из вежливости постучал. Естественно, никто не услышал. Тогда я осторожно приоткрыл дверь и прошёл в комнату — с этой минуты и начался кошмар. Джо — это Джодах Ави. Скользкий и… странный тип. Был изгоем, все его недолюбливали, а я просто… не замечал. Так можно сказать, что он был кривозубым придурок, который водился с каким-то братом-наркоманом, что не сообщили заранее дяде. Короче, когда я вошёл в комнату, Джодах играл в компьютер, но, увидев меня, замер в кресле и смешно открыл рот. Его, кажется, кто-то убил в игре, пока он на меня пялился. Похоже, для него это тоже оказалось неожиданностью. Джодах медленно встал из-за стола, не сводя с меня взгляда. Знаешь, как будто мы были двумя медведями на цирковой арене и боролись за последнее в своём роде моно колесо. Я тоже на него смотрел. И вся ситуация, всё то было как-то не по-доброму, в воздухе витало неясное напряжение. Джодах сказал первым: — Лучше проваливайте отсюда. Забыл сказать: тогда я был метр с кепкой и Джодах выше меня на голову. Несмотря на статус изгоя, тихоней он не был. Наоборот, привык быть хулиганом и школьным дебоширом. В физической силе и готовности драться я ему слишком явно уступал и не мог ответить даже с долей той агрессии, с какой он на меня нападал иногда. Поэтому я очень вяло, а от этого и очень беспомощно спросил: — Почему? — Потому что мне не нужны ни папочка, ни новый дядя, ни братья… тем более, когда один из них такой тупой, как ты. Тогда я вспомнил, что какой-то брат у него уже есть, но ничего ни в комнате, ни в квартире не выдавало его присутствия. История долгая, но, если коротко, то просто в один из дней после школы у нас с Джодахом случился забег до соседнего квартала… ничего интересного и даже криминального. Так, вот… спрашивать тот момент спрашивать об этом «брате-наркомане» было неуместно, поэтому я просто ответил: — Я не тупой. — Мне плевать, какой ты, просто иди к черту! И забирай своего отца вместе с братом! А иначе я тебя убью, понял? Дядя просил меня быть вежливым и попытаться найти с этим… полоумным общий язык, поэтому я выдавил из себя улыбку: — Да брось, лучше давай чем-нибудь займемся или… Я не договорил, потому что получил в нос — Джодах, гад вонючий, ничуть не пожалел силы для этого удара. У меня онемело лицо и сами по себе заслезились глаза, а из носа закапала кровь. Наверное, резко менять тему разговора — это не моё, да? Тогда я старался оставаться спокойным, честно, и сказал: — Слушай, я все равно ничего не могу сделать. Не могу увести отсюда дядю с отцом и братом, потому что это его выбор, мать твою… — Закрой рот! — Я могу уйти сам, но для тебя от этого мало что изменится, потому что твоя мама нравится моему дяде. — Заткнись! — Вдруг заорал Джодах прямо в лицо. Я отшатнулся и в печатался в дверь, удивляясь, как ещё не оглох к чёрту. — Мама любит только меня! От крика у него вспухли вены на шее и лбу — признаю, я даже испугался. Так, на долю секунды… Он напоминал по-настоящему невменяемого человека. Знаешь, как в наркологичке. А то, что в следующий миг он набросился на меня, только лишний раз подтвердило мои опасения. Джодах кинулся на меня с такой силой, что я упал и больно-пребольно ударился левой рукой об двадцатикилограммовую гантель, которая лежала прямо поперек комнаты — видимо, специально, чтобы об неё убиться. Я почувствовал, как рука немеет, и решил, что имею право… заплакать. Я не мог и не должен был плакать — не так уж и больно и критично всё было, но у меня уже не оставалось никакого оружия против Джодаха, поэтому я громко заныл, чтобы к нам наконец-то пришли взрослые. И, как минимум, мой дядя со своей ненаглядной пришли в ту же минуту, быстро сообразив, что случилось. Подружка начала ругать Джодаха за «выходки», между делом предлагая помощь. Это звучало примерно так: — Сколько можно, в тебе что, совсем ничего человеческого?! Я могу отвезти его в больницу... — А потом снова: — Ты зачем на людей кидаешься, как зверьё?.. У меня есть машина, я поведу. Вместо свидания с обедом, мы все вчетвером ехали в небольшом «Фольксвагене-жуке», а подружка водила при этом так, что я чуть не поверил в Бога: гнала на запредельной скорости и обгоняла машины по встречке. А потом легкомысленно хихикала: — Ну, у нас же экстренная ситуация! Можно подумать, что от ушиба руки умирают, ей-богу… И, конечно же, такой стиль вождения ничуть не мешал ей вести воспитательные беседы с сыном. — Извини, что наорала на тебя, просто ты меня разозлил, — говорила она Джодаху. — Я хочу тебе напомнить, что мы не действуем агрессивными методами, когда нам что-то не нравится. Ты помнишь? — Помню, — бурчал под нос Джодах и заметно стушевался. — Когда нас что-то не устраивает, лучше говорить о том, что мы чувствуем. Например: «Я чувствую злость» или «Я чувствую ревность». Понимаешь? — Понимаю. В общем, она говорила очень странно и всё время во множественном числе, будто они с Джодахом — единый организм. Не знаю, как дядя, но я чувствовал себя очень странно… как будто, знаешь, в картинной галерее заместо какого-нибудь натюрморта выдвинули обнажённых, страстно занимающихся сексом Еву и Адама, где я в главной роли. И как только Джодах жил с такой чокнутой каждый день?.. В общем, потом боль в руке притупилась. Когда большая часть пути была пройдена, у меня не осталось сил удивляться их диалогу, потому что за это время мы три раза чуть не попали в аварию. Честное слово, я просто молился, чтобы нас уже остановили полицейские и у этой ненормальной женщины отобрали права. Но ничего такого не случилось. Мы доехали до больницы, где пришлось отсидеть несколько очередей, и все это время подружка не переставала воспитывать Джодаха: — Похоже, тебе показалось, что происходит что-то несправедливое. Это нормально, ведь ты сейчас в подростковом возрасте, а в этот период многое кажется таким — это протест, идущий из твоего сердца. На самом деле твои чувства уместны, так как любая форма несправедливости в обществе уничтожает доверие человека. Но необходимо подумать, действительно ли к тебе были несправед-ливы... И так два часа, прикинь? Мне пришлось выслушать тот монолог от начала и до конца, отчего потом так мозг опух, что я неделю-две не соображал и сам по себе находился в какой-то прострации… просто пиздец. Но потом пришёл врач, и, господи, я был несказанно рад ему, сообщившему всего несколько слов: — Трещина. Гипс на пару недель. Когда всё закончилось, мы конкретно заебались — я устал от этой подружки, а дядя от ситуации и меня, — что обед пришлось отложить. Хотя, как по мне, было бы неплохо его вообще отменить… или не звать нас на него. Как минимум, меня точно. Мне совершенно не понравилось у них дома: если бы можно было написать отзыв на подружку своего дяди, я бы поставил ей одну звёздочку и расписал, как её сыночка-корзиночка чуть меня не убил. А что в школе… в школе мы с Джодахом редко пересекались и вместе делали вид, что ничего не было. Я ходил с гипсом и врал всем, что упал. Даже Воланду и Абиссе ничего не сказал: если знают двое — считай, знает вся школа. А мне не хотелось, чтобы все знали, что мой дядя встречается с ненормальной мамашей Джодаха, который чуть не сломал мне руку в истерическом порыве. Дома я ходил как в воду опущенный, рисовал на гипсе и молчал до тех пор, пока дядя не сказал, что вторая попытка пообедать вместе запланирована на выходные. Ну, ничего, — думал я, — у меня же всего две руки — придёт время, когда Джодаху просто нечего будет мне сломать… Во второй раз меня, о слава Господу и дьяволу, не оставили Джодаху на растерзание. В зале посреди комнаты был накрыт стол, и этот индюк надутый уже сидел за ним. Когда я вошёл, он даже не удостоил меня взглядом. Смотрел на всё и всех, кроме меня. Я не знал, что сказать и можно ли просто молча сесть рядом. А когда минуту спустя следом вошли взрослые, мне наконец-то велели садиться. И еще подружка сказала: — Ешь всё, что захочешь! Я сел напротив Джодаха и внимательно оглядел угощения. Там были не только салаты, но и какие-то непонятные блюда, красиво сервированные, как в ресторане. Ни один их ингредиент я не мог угадать по внешнему виду. Тогда я сказал: — Я буду макароны. Она кивнула: — Да-да, я сварила макароны! — Из одноразовой посуды. Джодах непонятно ухмыльнулся, и я решил, что он просто смеётся над тем, что я странный, но, видимо, это было предвкушение дальнейшей сцены. Потому что подружка ответила мне: — Боюсь, это невозможно. — Почему? — удивился я. — Одноразовую посуду делают из пластика, который наносит непоправимый вред окружающему миру. — Можно найти такую посуду не из пластика. — Это все равно нерационально. — Понятно, — буркнул я. Дядя, порядком уставший от моих детских выкидонов, старался сохранить ровный тон и спокойно, немного растягивая слова, предложил мне: — Думаю, ты можешь взять обычную тарелку и помыть её сам, так, как считаешь нужным. Подружка тоже закивала: — Да, конечно, можешь пройти на кухню. Немного поясняю: где-то лет с шести до седьмого класса у меня развилась жуткая паранойя. Я видел во всём грязь, весь мир для меня был грязным и отвратительным, каждый человек напоминал сгусток слизи и пах мерзким болотным запахом… а я сам был воплощением этой грязи, вождём. И всё из-за девчонки из параллельной группы в детском саду: однажды, когда мы гуляли во дворе весной, она запульнула мне в лицо свою жижу из песка, каких-то отходов, которые валялись по всему двору, и воды из лужи с бензином, а потом остатки вылила за шиворот. И знаешь из-за чего? Из-за блядского розыгрыша на первое апреля, которое устроил даже не я! Ладно, надеюсь, мои детские загоны и личные проблемы с девушками стали чуть ясны… Так вот, когда мне предложили самому вымыть тарелку, я был недоволен тем, как все складывается, но покорно поднялся и пошёл за тарелкой, потому что не хотел испортить и эту встречу тоже. В конце концов, дяде это, видимо, важно, хотя эмоций на его лице было с гулькин нос. Возле раковины стояло незнакомое мне моющее средство — оно было без этикетки. Я вернулся с ним в зал и спросил, правильно ли понимаю, что мыть нужно этим. Подружка сказала: — Да. Это эко-гель на основе растительных компонентов, я сама его сделала. Сказать, что я ахуел, — это будет слишком мягко. Сама! Что она вообще могла сделать сама?! Она что, великий химик?! Она даже машину водить не умела, а тут решила сама делать моющие средства! Поставив гель на место, я вернулся в зал без тарелки. — В чем дело? — спросил дядя, и я услышал нотки раздражения в его голосе, отчего негромко ответил: — Я не доверяю этому средству, — и едва не добавил: «А ещё твоей подружке, её сыну и всей этой затее». — Что за капризы? — Все нормально. Я не голоден. Я правда не хотел капризничать и всё портить. Мне было неловко, что сложилась такая ситуация, но согласиться на её тарелки, вымытые самодельным гелем, я просто-напросто не мог. Хотелось пожить подольше, чес неполных двенадцать лет. Чтобы показать, что действительно не специально иду на принцип, я сделал как можно более непринужденное и приветливое выражение лица. Подружка попыталась скормить мне какое-то зелёное блюдо из овощей со странным названием, сказав, что это любимая еда Джодаха, а я вежливо отказался, добавив: — Правда? Я не знал, что он такое любит. Думал, что его любимая еда — это чикенбургеры в местных забегаловках рядом со школой… С этими словами я широко улыбнулся, но индюк надутый — я не заметил, как это превратилось тогда в его новую кличку — не ответил мне тем же. Напротив, помрачнел и даже выронил вилку из рук. Я не понял, что сказал не так, потому что сказал правду. — Чикенбургеры? — Переспросила подружка уже у сына. — Они веганские, — одними губами ответил Джодах. — Веганские чикенбургеры, которые делают из курицы? И тут я подумал: интересную подружку откопал себе дядя! — Мам, да хватит! — раздраженно сказал Джодах, едва не переходя на плач. Ей-богу, я ставил на то, что он разревётся прям на месте. — Ты не можешь запретить мне есть мясо. Помолчав, подружка кивнула и скорбным голосом заметила: — Ты прав. Но ты меня разочаровал. — Почему? — Я думала, ты против жестокости. — Против, — ответил Джодах, и мне стало смешно и как раз вовремя рука в гипсе заныла. Надо было видеть, как я сдерживался, чтобы не рухнуть со смеху! — Если ты против, ты не должен есть мясо, потому что жизнь любого существа священна и ничем не оправданное убийство невинных созданий является крайней степенью жестокости. — начала подружка свою новую тираду, которую я, к сожалению, запомнил от и до, как наш первый обед и больницу. — Та курица, которую ты съел, была выращена специально для того, чтобы из неё сделали котлету, а значит, родилась обреченной на жалкое, мучительное существование. Её пичкали гормонами, откармливали искусственной пищей и, даже не дав понять, что такое жизнь, отправили на смерть. Оглушили молотом, затем подвесили за лапы на транспортер, а потом, еще живой, перерезали глотку. А все ради того, чтобы ты пошел в «Макдоналдс» и съел свой чи-кенбургер. Я думала, что ты не хочешь этому потворство-вать. — Не хочу, — только и ответил Джодах тоном, по которому было сразу понятно, что вообще-то ему глубоко насрать. Я же, выслушав эту тираду, ужасающую красочным описанием страданий одной курицы, с сомнением покосился на дядю. Подумал, что ему определённо нравятся странные люди, и по морщился. По коже пробежали холодные мурашки. — Не понимаю, что с ним происходит в последнее время, — обращаясь уже к дяде, подружка пожаловалась. — Он всегда был таким добрым мальчиком. Джодах тем временем устало-раздражённо закатил глаза, демонстрируя всё своё недовольство — Может, переходный возраст, — непринуждённо пожал плечами дядя. — Или тот старший брат, — ляпнул я. Тогда взрослые удивленно на меня уставились: — Какой старший брат? Видел бы ты лицо Джодаха в тот момент — настоящая картина маслом, хоть в Лувр вези. По одному его взгляду, в котором легко читалось: «Я тебя убью», мне стало понятно, что я опять говорю что-то не то. Не специально, так, само собой получилось. И, чтобы выкрутиться и никого не подставить, я заблеял неуверенно: — Ну, тот... которыи следит за нами... Уто такое выражение... — Из Оруэлла? — Уточнил дядя. — Наверное, — пожал я плечами, потому что всего лишь натыкался на эту фразу в интернете. Но подружке, чёрт её дери, моё объяснение убедительным не показалось, и она повернулась к Джодаху: — Что за старший брат? — Откуда я знаю, несёт чё-то своё там… — Ты опять связался с той компанией? — Нет... — Опять на побегушках у этих наркоманов? — Нет... И тогда я сказал: — Да. Подружка посмотрела на меня с глазами по пять копеек. Внутри проснулось такое… кайфовое злорадство, что аж голова закружилась. Я продолжил уверенней: — Да. Там точно замешаны наркоманы. — Ну, всё понятно, — опять скорбно произнесла подружка. — Завтра пойдёшь сдавать тест на наркотики. Затем за столом повисло напряженное молчание. А я подумал: раз уж я накалил обстановку, может, попытаться её разрядить? Из головы совершенно вылетело, что это дело далеко не моё. Но подружка заговорила первая. Чуть не плача, она начала рассказывать, как все всегда делала для Джодаха, даже получила второе высшее образование психолога, чтобы лучше разбираться в детях, как она старается делать всё правильно, как отказалась от мяса, чтобы научить сына ценности жизни всех живых существ, а по итогу получается все наоборот... И даже спросила моего отца: — Вот что вы делали, что у твоего брата вырос такой славный ребёнок? Странно это было спрашивать у дяди, но отца и с братом рядом не было… к сожалению или счастью, уж не знаю. Дядя забавно пожал плечами. А я сказал: — Он подарил мне книгу про подростка с проблемами в психике, влюбленного в старшеклассницу, сводный брат которой гей, и все вместе они любят шоу, где мужчины переодеваются в женскую одежду. Молчание стало еще напряженней. Я даже почувствовал к этой подружке жалость. Всего на долю секунды. Но, как бы то ни было, кажется, я позвал взрослых на помощь Джодаху, как бы смешно это не звучало. Не знаю, способна ли подружка оказать ему помощь, но тогда я думал, что, если у них с дядей что-нибудь да сложится, на этом поле битвы она будет не одна. Даже несмотря на её… странности. На следующий день к нам домой приходили подружка с Джодахом, и все поругались. То есть сначала она поругалась с сыном, а потом с дядей, а я вроде бы ни с кем не ругался, зато громче всех орал. Ещё хотелось бы прояснить: после первого неудавшегося обеда, отец отправил меня к дяде. Сам до сих пор не понимаю почему — то ли на перевоспитание, то ли отрабатываться свои косяки и выбивать дурь… короче, сама суть, что на протяжении двух недель я жил с ним. А тогда, когда все поссорились, всё началось с того, что подружка опять доебалась до Джодаха. Тот получил двойку по ИЗО, и она выясняла, как так вышло. Выглядело это, как будто индюк по меньшей мере завалил выпускные экзамены и сел в тюрьму за незаконную раздачу наркоты. — Я всего лишь нарисовал пулемет, — оправдывался он. — Почему ты нарисовал пулемет как половой орган? — Возмущалась подружка и напоминала тогда настоящий томат. — Потому что так выглядит пулемет. — Так выглядит пулемет? — Я не знаю, как рисовать по-другому. — Ты не знаешь, как рисовать по-другому? Короче, то были их типичные разборки. Джодах что-то говорил, а она повторяла за ним, как попугай, только с вопросительной интонацией. Когда дядя с холодным раздражением спросил, зачем она это делает, подружка ответила: — Это называется отзеркаливание. — По-моему, ты зря себя накручиваешь, — сказал дядя. — Он же не вылетит из школы из-за ИЗО. — Дело не в ИЗО, — объясняла она, но при разговоре с ним заметно стушевалась и окрас чуть сошёл. — Дело в том, что он, во-первых, излишне много интересуется милитаристской тематикой, а во-вторых, придает этому неуместный сексуальный подтекст. И это в двенадцать лет! — В двенадцать лет это как раз нормально. Я бы больше беспокоился, если бы он делал это, когда станет по-старше. — То есть ты его оправдываешь? — То есть не надо изо дня в день выносить ребёнку мозг. Я тогда впервые понял, какой Джодах всё-таки несчастный. Несмотря на свой противный и… в самом деле сложный характер. Я видел подружку раз в неделю не больше пары часов, но переносил это время с таким трудом, что сам до сих пор не знаю, как не сошёл с ума. Рядом с ней тяжело дышалось. А Джодах жил в подобной атмосфере постоянно, каждый день его жизни состоял из бесконечной, нескончаемой подружки. Пока шла вся эта перепалка, мы с Джодахом сидели рядом на диване и чувствовали себя не в своей тарелке. Прям товарищами по несчастью стали. Хотя я был рад, что дядя наконец-то попытался донести до неё правду. Не стал отмалчиваться в стороне и… просто вышел из тени. Но подружка, скрестив руки на груди, смотрела на него с таким негодованием, что, казалось, во лбу появится дыра: — А ты что, считаешь себя гуру в воспитании детей? — Да никем я себя не считаю, — отмахнулся дядя, — просто я представляю, как этот твой гундеж может раздражать. Ты все слишком усложняешь, — и хотел уйти, но не получилось, не фортануло — Я усложняю? Поверь, я прекрасно понимаю, что делаю, и не собираюсь выслушивать сомнительные семейные советы от человека, у которого... И тогда я заорал. Просто вот так. То был один протяжный звук, который я тянул секунд десять. Зато все сразу замолчали. — Ты чего? — Устало, без раздражения спросил дядя и запустил пятерню в свою вечно прилизанную шевелюру. — Разрядил обстановку, — буркнул я и, честно признаюсь, испугался, что подружка скажет категоричным тоном, что не будет выслушивать советы от человека, у которого повесился дорогой человек и умерла вся семья в раннем возрасте. А я не хотел слышать слово ничего. Это, несмотря на подвешенную ситуацию, гнусный ход, удар ниже пояса. Разве можно манипулировать в ссорах больными для человека темами? Пусть скажет спасибо, что я заорал и она не договорила свою придурочную мысль. А дядя сказал: — Ладно, не надо ругаться при детях. И подружка кивнула: — Да, не надо. Когда они уходили, Джодах шепнул мне, что у меня хороший дядя. Я лишь кивнул и ничего не ответил… После уроков через дня два дядя с подружкой позвали нас с Джодахом «развеяться» в ближайший от школы парк. Было так мило, что я аж чуть не заплакал от косых взглядов в нашу сторону. Просто семейка придурков на прогулке. Когда мы дошли, едва прошли через огромные ворота с надписью «ентральный парк» — буква «Ц» у него отвалилась и свисала вниз перевёрнутой «П» с хвостиком, как лиана. Джодах вдруг буркнул: — Я схожу туда, — показал в неопределенную сторону и быстренько слился. Везунчик, чёрт возьми. Я подумал, может, у меня тоже так получится... Хотел уже сказать: «А я схожу вон туда» — и показать в другую неопределенную сторону, но подружка, как назло, вдруг со мной заговорила. Спросила: — Какая у тебя любимая музыкальная группа, Люк? — Я Люциус. И не знаю. Наверное, Neverlove. — Neverlove? — Ага. Там все похожи на малолетних маньяков в стиле эмо. Мне тогда показалось, что она как хорошая мать пытается не только соблюдать все психологические рекомендации, но и быть на одной волне с сыном — вот и интересуется, что сейчас любят подростки. Правда, никого хуже, чем меня, для такого разговора она выбрать не могла… — Странно, я думала, вы все сейчас любите рэп. Джодах слушает какого-то Фэйса… Решив подшутить над ней, я ответил: — Фейс? Это ж депутат. — Серьезно? — Удивилась подружка, и я едва сдержался, чтобы не согнуться в три погибели от смеха. — Ага. Кто сейчас слушает депутатов? Одни старперы… Дядя нахмурился и незаметно пихнул меня в плечо, мол, прекрати издеваться, и я покорно замолчал, оставив подружку погруженной в какие-то свои раздумья. Наверное, об интересе индюка к депутатам. Затем, когда мы пришли мимо большой детской площадки, я остановился посмотреть на замерзший рядом пруд, и это помогло мне наконец-то остаться одному — подружка с дядей, держась незаметно за руки, молча ушли вперёд. Но спокойствие было недолгим. Я даже обрадоваться не успел, как через минуту прибежал Джодах и взволнованным голосом сообщил, что убил голубя. Он что-то держал за пазухой куртки, и я лишь понадеялся, что это не то, о чем я думаю. Но все надежды оказались тщетны: едва признавшись, как преступник, он дрожащими руками действительно вытащил оттуда труп голубя. Я бы подумал, что Джодах какой-то начинающий маньяк-одиночка или вроде того, но ситуация его явно напугала. Причём до чёртиков. Внутри снова проснулась жалость к нему, но я быстро её отмёл в сторону и спросил самое очевидное: — Зачем ты подобрал труп? — Hу... — Он замялся. — Нехорошо как-то… надо же п-похоронить. Чтобы как надо было… — А как ты его убил? — Г-гонял голубей палкой, и они разлетались, а этот почему-то не улетел, и я случайно долбанул его по голове. И он умер. — Ну, умер и умер, — легкомысленно пожал плечами я. — Зачем было подбирать? Джодах заметно стушевался и вжал голову в плечи. Растерялся, и я краем глаза заметил проблески слёз в его глазах. — Н-не знаю... Одна женщина видела. Она орать начала и спрашивать, где мои родители. В ту минуту он казался таким напуганным и наивным, что я даже на секунду забыл, что это он сломал мне руку. А теперь он как будто искал во мне поддержки. Оттого я и сам, честно говоря, растерялся: — Ну... давай закопаем? — Давай… да, давай. Мы присели на корточки прямо там, где стояли, — на берегу пруда — и начали рыть ямку. Джодах — прямо руками, а я — палкой, чтобы не испачкаться, и на расстоянии вытянутых руки и прямых ног. Когда мы погружали тельце в могилу, пришли подружка с дядей и, конечно, спросили, что мы делаем. Предчувствуя, что Джодах в порыве паники может растеряться и наговорить ерунды, я быстро бросил: — Мы нашли труп голубя и решили его похоронить. Ну, чтоб он не валялся на холоде, а по-человечески как-то... Джодах сумел незаметно вытереть слёзы и согласно закивал. Подружка быстро рассыпалась в похвалах, мол, какие мы молодцы и как это сознательно с нашей стороны, а дядя посмотрел на меня с легко читаемым скепсисом и хитрым прищуром, но ничего не сказал. Всё-таки правильно говорят: хочешь проверить друга — попроси его помочь спрятать тело. После этого я почувствовал, что мы с Джодахом... Ну, не то чтобы стали друзьями. Но у нас появилась какая-то общая тайна, и это нас объединило. Дальше мы гуляли уже вчетвером: взрослые болтали полушёпотом о чём-то своём, а мы с Джодахом хоть и не болтали, но шли рядом как-то спокойно, как старые друзья, которым не нужны разговоры и комфортно просто находиться рядом. Я был уверен, что вечер закончится без происшествий, однако на выходе из парка какая-то женщина подошла к нам и сказала: — Вы бы последили за своим сыном, чтобы он над голубями не издевался! — И с видом человека, который только что спас мир от ужасной напасти, пошла дальше. А бледное лицо подружки даже покраснело от этой новости. Она немедленно повернулась к сыну: — Ты что, убил того голубя? — Нет! — начал горячо оправдываться Джодах. — А почему она такое сказала?! Тогда я встрял в разговор, выпрямившись в плечах, чтобы чувствовать себя увереннее: — Это я его убил. Случайно. Мое неожиданное признание застигло подружку врасплох, и она только спросила охрипшим голосом: — Как это... «случайно»? — Случайно ударил палкой, и он умер. После этого на меня обрушилась вся воспитательная мощь. Мы шли в сторону их дома, и всю дорогу я выслушивал её лекцию: — Я понимаю, что ты, может, и не хотел ничего плохого, но нельзя издеваться над животными и птицами. Гонять их палкой — это не развлечение, им это неприятно. Вообще, я считаю, что тебе стоит задуматься о том, как ты относишься к другим живым существам. Потому что, если человек ест животных, он, конечно, меньше ценит их жизни. Разве ты жестокий человек? Разве ты поддерживаешь жестокость над другими? Мне только и оставалось плестись улиткой рядом и отвечать, что нет. И тогда я кое-что понял. Она только делает вид, что даёт Джодаху право выбора, обсуждая с ним разные вещи. Но на самом деле нет и не было никакого выбора. Когда твоя мать говорит: «Эту курицу вырастили специально, чтобы убить, держали в невыносимых условиях, потом обезглавили, и она умерла в мучениях, чтобы ты съел эту котлету. Разве ты поддерживаешь жестокость?» — тебе ничего не остается, кроме как ответить «нет». Она обсуждала проблемы так, что провоцировала чувство стыда и в конце концов делала выбор, который нужен ей, а не сыну. И я испытал это на себе. Поддерживая благую идею не есть животных, она создала ситуацию, в которой сын ест животных тайно. Как глупо… Наверное, из-за постоянного вранья он так агрессивен и водится с непонятными людьми. Потом всю ночь я думал над странной ситуацией в семье Джодаха. Много думал, до самого утра, пока к девяти не приехал мой брат. По-моему, у индюка была хорошая мама. Во всяком случае, она пыталась такой быть: у них дома все полки заставлены психологической литературой о воспитании детей, и она действительно старалась следовать тому, что читала. Послушать вот даже, как странно она общалась с сыном — спокойно и проговаривая эмоции, а не выплескивая их. Когда я чем-то раздражал своих, никто никогда не говорил мне: «Ты меня разочаровал». Всегда было что-то типа: «Ты задолбал меня, че ты мне нервы треплешь, иди отсюда» — и обязательно следовала после этого затрещина как минимум. Обидно было, конечно, но я, по крайней мере, никогда не ломал руки другим детям. И все эти раздумья натолкнули меня на мысли о другом психологе — школьном. И я даже удивился, как раньше мне не приходил в голову такой простой способ помочь Зефириону. У которого депрессия, помнишь? Не спрашивай, как я не него переключился… просто к слову вспомнил, а такие светлые мысли надо ловить сразу, чтобы не забыть. Но, конечно, я никак не смог уговорить Зефириона пойти к психологу добровольно, да и никто не сможет. Он всегда делал что-то только тогда, когда сам так решал. А если его об этом попросить — не сделает из вредности. Поэтому я не стал его ни о чём просить. Я просто написал на вырванном из тетради листе крупными печатными буквами очень простой текст: «У Зефириона Нельсона из 6 „А" расстройство пищевого поведения, он ничего не ест и говорит о суициде. Помогите ему, пожалуйста, иначе это плохо закончится». Никакой подписи я не оставил, просто бросил листок в ящик для анонимных писем к психологу на следующий день. А с Джодахом и его мамой мы больше не встречались — и всё вернулось на круги своя… Лололошка не сразу заметил, как они остановились. С минут пять продолжал смотреть перед собой. Люциус подошёл ближе, снял с его головы шлем, отложил его в багажник и запустил пятерню в сожжённые карамельные волосы. Сознание вернулось моментально — Ло вздрогнул, поднял голову на парня и тупо уставился на него. Захотел что-то сказать, открыл было рот, но вовремя спохватился и прикусил губу. — Ты в порядке? — Тихо спросил Люциус, склонил голову на бок и с прищуром оглядел Лололошку с ног до головы. В деревянных от холода пальцах запутались его непослушные волосы. С неба посыпались медленные снежинки, оседая на их одежде, мотоцикле и них самих. Сглотнув, Люциус наклонился чуть вперёд, осторожно выпутал, положил ладонь на чужую щёку, провёл большим пальцем по мокрым веснушкам и почувствовал терпкий вкус утреннего виски. Вдруг Лололошка резко поднялся, встал почти вплотную и со всей серьёзностью заявил: — Я с нетерпением буду ждать, когда ты выпустишь свою книгу. Люциус отшатнулся, как обожжённый огнём, и непонимающе заморгал. Молчал долгую вечность, пока снегопад не усилился, после чего закутал Лололошку в его шарф. Тот раздражённо фыркнул и хотел открыто возмутиться, но Люциус его обогнал: — Когда-нибудь, если мы встретимся в следующей жизни, напишу книгу про нас с тобой, — на губах заиграла фальшивая улыбка. — Ничего не обещаю, но раз мы оба где-то там внутри верим в другую жизнь, то… всё может случиться. — Ловко ушёл от ответа… засчитано, — с наигранным разочарованием вздохнул Лололошка, убрал руки в карман и двинулся вперёд, к небольшой заснеженной смотровой площадки. — Четыре-три в твою пользу. — Мы на соревнованиях? — Давно уже, просто счёт удалось завести буквально на днях. Ло облокотился о металлическую ограду, которая отделяла их от обрыва, и посмотрел вниз. Растёкшийся на ладони город дышал мерцающим светом и тонул в серо-оранжевом вечере. С высоты смотровой площадки, расположенной на небольшом холме, он представал волшебным полотном, который был сотканным из тысячи огней. Лёгкий снегопад, словно невесомая вуаль, опускался на мир, размывая контуры зданий и улиц, придавая всему вокруг оттенок нереальности. Ло с трудом выцепил глазами возвышающиеся силуэты церквей и соборов, чьи купола и шпили тянулись к небу, устремлялись в бескрайнюю темноту. Губы сами собой расплылись в улыбке, когда он вспомнил воскресные службы. Ветер, пронизывающий и холодный, доносил слабые отголоски городской суеты — отдаленные звуки машин, голоса людей, обрывки музыки. Казалось, время замедлилось, и можно было бесконечно любоваться завораживающей, вездесущей красотой, погружаясь в размышления о вечном и преходящем, о красоте мира и её хрупкости… Город представал воплощением мечты, которую они оба потеряли однажды в злой зимней сказке и лишили себя возможности вернуться в счастливую и нормальную жизнь. — Знаешь, — вдруг начал Лололошка, когда Люциус остановился рядом и начал теребить в руках пачку сигарет, — я раньше ходил к психиатру, который настолько сильно залез в мой мозг и прочистил его, что я до сих пор травлю всем байки о том, что моя первая любовь пошла в школу в один день и пропала. Или что мы были ровесниками, хотя на деле была, вроде, пара лет разницы точно, — из груди вырывался истеричный смешок. Захотелось закурить, но последняя пачка сигарет лежала в мусорке пустой, а попросить у Люциуса в столь откровенный момент было бы слишком глупо. — Внутри понимаю, что это ложь. Просто… блин, это сложно объяснить. Я, конечно, не гуру в сравнениях, но то, через что прошёл я и то, что чувствую до сих пор, похоже на… на вынашивание цыплят в инкубаторе вплоть до их смерти, или марионетку в руках кукловода, или слепого с собакой-поводырем… В общем, я живу с ощущением постоянного контроля где-то рядом. Что кто-то стоит рядом, крепко держит за плечи или горло и ведёт меня в пропасть. Глаза закрыты, воли как таковой нет… я бессилен, во всевозможных смыслах. Люциус молчал. Читал парня как открытую книгу и знал, что это только начало, но упрямо продолжал играть роль безмозглого и равнодушного идиота. Тяжело вздохнув, Лололошка сжал начинающие неметь ладони в кулаки, отвернулся в сторону и продолжил: — Кажется… я подвёл тебя. Так же, как и дядю и детей, своих родителей. Ещё в первый день, когда ты пришёл, я полез в интернет и стал пытаться тебя пробить в интернете, потому что… не знаю, мне показалось знакомым твоё имя. Но ничего не нашёл — и я знал, что так и будет. Просто… не знаю, хотел хоть что-то сделать, чтобы утешить свою паранойю, но сейчас понимаю, насколько это было глупо. А вёл я себя просто по-скотски: то располагал к себе, то намеренно отталкивал… и в итоге пришёл к идиотскому признанию в чувствах под алкоголем. Смешно, правда? Из-за ничегонеделания запиваю вместе с тобой горе алкоголем и ничего не пытаюсь изменить… А наши поцелуи, объятия и обжимания? Что они значат? Наверное, ничего — так, просто развлечение от скуки. Не знаю, как у тебя, но я с одноразовыми связями, сексом и отношениями завязал уже как год-полтора. А сейчас… я не знаю, что происходит. Впервые в жизни не понимаю, что делать и как быть. Ты поддаёшься, а я продолжаю напирать, лезть с поцелуями, объятиями, касаюсь когда ни попадя… веду себя, в общем, как кретин. Ло замолчал, вжал голову в плечи и вздохнул. Клубы пара медленно упали вниз. Люциусу показалось, что город накрыл туман. — Если ненавидишь меня, — продолжил Лололошка и выпрямился. Сжал металическую ограду, отделяющую их от пропасти, и поймал бегающий взгляд парня. — то, пожалуйста, Люц, скажи мне правду. Выложи всё как есть… чтобы мы не сделали ещё больше ошибок. Внутри клокотало что-то гнусное, липкое, как нефть. Не та приятная досада, когда проиграл в споре, а настоящий, зудящий стыд, пропитавшийся желчью. Он не просил этого. Не хотел знать, что скрывается в темных углах чужой души. Теперь же, эта информация давила, душила, и он чувствовал себя соучастником чего-то мерзкого, грязного. Как будто случайно подсмотрел в замочную скважину, и увидел то, что видеть было не положено. Самое отвратительное – это осознание, что друг, доверившись, показал свою уязвимость волку под овечьей шкурой… Вскоре, мотнув головой, Люциус тяжело вздохнул, с трудом собрал мысли в кучу и ответил, не узнавая свой голос: — Я… не ненавижу тебя. Мне просто… хочется сделать тебе приятно. Подарить хоть что-то, что сделает тебя счастливым хотя бы на минуту. Хочется видеть твою улыбку, радость, злость, спокойствие… да даже то равнодушие — оно уже стало мне привычным. В общем, я хочу видеть весь спектр твоих чувств и эмоций, которые ты прячешь. Не поверишь, но я каждую грёбанную ночь раз вспоминаю наши разговоры, споры, подколы, даже молчание — и просто схожу с ума. Ещё никогда и ни с кем в жизни у меня не было таких отношений, как с тобой. Мне плевать, что ты пытался там выяснить на мой счёт и почему не доверял. Если честно, я бы сам себе никогда в жизни бы не доверился. Люциус чувствовал, как под ложечкой заныло, а сердце забилось быстрее. В пальто стало невыносимо жарко. Он захотел раздеться, но вспомнил равнодушные взгляды отца и брата, высокие сугробы мокрого снега и иней на пальцах. — В общем, делай, что хочешь — мне плевать. Ради тебя я готов вытерпеть всё: любые испытания, боль и переиграть саму смерть. Стать космонавтом и задохнуться в открытом космосе или моряком и чудом выжить в шторме или всё-таки утонуть. Но, Ло… могу я попросить тебя всего лишь об одной вещи? — Люциус едва не спрыгнул вниз, когда парень медленно и согласно кивнул.— Пожалуйста, не взваливай на себя слишком много. Не старайся быть одновременно для всех и везде, не гноби себя за то, что не получается. Ты никого не подвёл: ни дядю, ни… меня. Так почему же ты продолжаешь так думать? — Я… не знаю. Просто, знаешь, внутри знакомая тревога, которая постепенно растёт. Не знаю, как это объяснить, но такое уже было однажды: перед тем, как моя двоюродная сестра чуть не утонула или как отец повесился, или как мать разбилась в лепёшку… теперь сейчас. Но я не понимаю, что должно произойти… В горле пересохло. По телу прошлись мурашки, от которых Ло поёжился. Тремор в руках усилился, и он сцепил пальцы между собой, не в силах прикоснуться сейчас к Люциусу. — Ещё противное ощущение, что, несмотря на близость, мы всё равно отдаляемся от друг друга, видим насквозь и не доверяем… хотя так, наверное, правильно делаем. — Я вижу это по-другому. В отношениях всегда важны оба. И нет смысла брать на себя всю ношу, если второй не в духе. Мы все разбираемся с проблемами по-разному и бывает, надо позволить людям делать это по-своему. Не вмешиваться, а просто находится рядом, как это делаем мы с тобой. Оставлять кого-то в покое на время не то же самое, что отказываться от них. — Слушай, я даже не знаю, чего хочу. Просто… хочу, чтобы дети, дядя с тётей и ты были счастливы и не ненавидели меня. — А себя ты ненавидишь? Я вот ненавидел себя за те вещи, за которые думал, что несу ответственность. Я думал, что всё потерял, но затем… появился ты. И моё мировоззрение, взгляды и даже сам смысл жизни изменились на все триста шестьдесят. Всегда есть способ показать, что ты не равнодушен на самом деле, и при этом не сожрать себя. Ты должен заботиться о себе в первую очередь. — У меня с этим проблемы. Вернее, я сам огромная проблема. — Я тоже. Давай тогда станем самой главной ошибкой человечества вместе? — Это предложение? Лололошка глухо рассмеялся, прикрыв рот кулаком. Люциус затушил сигарету об ограду, выдохнул и с улыбкой повернулся к нему. Сердце застряло меж рёбер, а язык превратился в наждачку. — Считай так, да. Я, Люциус Уолер Грейс, предлагаю руку и сердце своему… любимому парню. Прости, что я часто отвлекаюсь, ухожу по середине фильма или пока ты молишься в церкви… Спасибо, что прощаешь мне отсутствие. Во всех смыслах. Клянусь, я… Буду любить и защищать тебя до конца жизни… хотя нет, этого мало, знаю. Клянусь защищать и любить тебя в этой жизни и во всех следующих, в которые мы оба не до конца верим, но надеемся… На секунду Люциус заметил проблеск слёз. «Я облажался?» Лололошка быстро отвернулся и спрятал лицо в сгиб локтя. Простоял с минуту-другую почти не шевелясь, после чего судорожно вздохнул, опустил плечи, развернулся и, подойдя к парню впритык, уткнулся носом в плечо. Осторожно прижался ближе, поднял руки и медленно повёл их вверх по спине, остановил на лопатках и больно сжал. Люциус затаил дыхание, напрягся всем телом и молча вслушивался в сбитое дыхание Ло — на секунду показалось, что он совсем не дышит. — Не говори мне таких слов, если сам в них не веришь и хочешь утешить. Голос предательски дрогнул. Лололошка сделал очередной шаг назад, и, если Люциус сделает так же, то никто не упадёт в ледяную пропасть неизвестности. — Я искренен с тобой на все девяносто процентов. Настолько, на сколько могу сейчас… Мороз больно уколол в спину. От их берега откололся кусок и упал в бездну. Люциус сделал шаг вперёд, разрушив безопасность и оставшись на краю, протянул руку и смотрел глаза в глаза… непонятно и тоскливо, как провинившаяся собака в уличной драке. — А остальные десять? — Они тебе не понравятся. Лололошка ничего не ответил. Лишь уткнулся в голую шею, сцепил руки в замок и отрезал для парня все пути к отступлению. Они молчали вечность. Люциус хотел сказать так много и красиво, но язык онемел, а глаза застелил туман. «Ты знал, что таких, как ты, не отдают? Таких держат крепко за запястья, зарываются в волосы, сжимают до хруста, тонут, боятся ослабить хватку, носят с собой повсюду. Такие рождаются раз в сотню лет, чёрт возьми, а то и в тысячу, чтобы научить любить кого-то до седых волос. У меня, кстати, на самом деле седые — я люблю серый цвет. Не чёрный и не белый. Серый хорошо описывает нас, не правда ли?» В голове слишком много мыслей. Сглотнув противный ком, Люциус чуть отстранился, достал из кармана то, что могло убить их обоих, и протянул парню. — Бери. Считай, маленький перекус… Когда Лололошка забрал самодельную обёртку с печеньем внутри, Люциус тихо хмыкнул и отошёл в сторону. Будь они в другой Вселенной, с другими распорядками, правилами и судьбами, то он был бы самым отвратительным ангелом-хранителем, у которого бы за всю историю существования мироздания умер человек. Ло открыл печенье, расправил обёртку и взял плохо приклеенную записку. Прочитал про себя: «Открывай новые горизонты, смотри вперёд и живи, даже если смерть для тебя неизбежна.» После чего, сунув печенье в карман, тихо хмыкнул, обернул записку вокруг среднего пальца левой руки и зажал её между указательным и безымянным. Ветер отрезвил и обжёг щёки нездоровым румянцем. — Самое странное и глупое предсказание за всю жизнь, — констатировал Ло и убрал правую руку в карман. Нащупал зажигалку, пустую и смятую пачку сигарет с пятирублёвой монетой, вжал голову в плечи и удержался от улыбки. — Что там? — Бесцветно поинтересовался Люциус, выдохнул едкий дым и стряхнул пепел на землю. — Живи, открывай горизонты и не обращай внимание на неизбежную смерть, — усталым голосом диктатора процитировал по-своему Лололошка, развернулся, облокотился о холодную перегородку, разделяющую смотровую площадку от бездны, и посмотрел на предсказание на пальце. Ногтём большого пальца содрал тонкое покрытие, затем развернул бумажку, с минуту-другую потупил взгляд в текст и, нагнувшись, спрятал предсказание в небольшой сугроб под ногами за преградой. — Бред. — А вдруг нет? — С наигранным спокойствием ответил Люциус и пнул рыхлый снег. Лололошка скосил на него подозрительный взгляд, подметив дрогнувший в моменте голос, но вовремя оборвал себя от бесполезных мыслей, поднял голову к небу и ответил: — Предсказания — это просто надуманная глупость, которая из года в год, а то и каждую неделю веселит людей и отвлекает от ничегонеделания. Маловероятно, что, прочитав эту записку, я сейчас сорвусь вниз или после новогодней ночи отправлюсь в кругосветное путешествие и там где-нибудь сдохну. — Вероятность не равна нулю, — резонно подметил Люциус и выкинул щелчком бычок в бездну. Хотел потянутся за следующей сигаретой, но передумал — вместо неё достал слегка помятую пачку бенгальских огней, открыл её и протянул Ло. Тот кивнул и взял две палочки; Люциус последовал его примеру и убрал остатки обратно в карман пальто. — Наверное, не существует событий, вероятность которых равна нулю, — после небольшой паузы задумчиво проговорил Лололошка, развернулся к расстеленному как на ладони ночному городу лицом и покрутил в руках бенгальские огни. — Разве что это совсем невозможные события, например мужчина, родивший ребёнка, ну или что-то вроде того… А так всё остальное, чтобы человек не продумал, вполне может случиться. — В любом случае, я полагаюсь на настоящее, а не на то, что «возможно» произойдёт в будущем. Ло тихо рассмеялся и запрокинул голову назад, к закрытому звёздному небу. Люциус искоса разглядывал его, пока губы не обожгла сигарета, напоминая об утреннем виски и душной ванной.

***

Мелодия ласкала слух, словно прикосновение любящих рук. Уносила в мир грёз и воспоминаний, где правили уют и спокойствие. Кажется, что время остановилось, и осталась лишь музыка — вечная и неизменная, как звёзды за зашторенным окном. В тихих переливах можно было услышать истории любви и разлуки, радости и печали, надежды и разочарования — всю палитру человеческих чувств. Когда музыка затихла, в сердце поселилось тёплое чувство, смешанное с алкоголем в крови, — воспоминание о чём-то прекрасном и утерянном… — Ясно, — хмыкнул Люциус и отпил из стакана виски, смешанный с ромом. Чувства и больная паранойя притупились, дышать стало легче, а приятный холод от Ло согревал лучше разожжённого камина. — Хотя… у меня где-то была гирлянда, но вроде она перегорела... А может, и нет... — Елки нет, гирлянды нет... — Люциус вздохнул. — Хоть снежинки из бумаги вырезай, ей-богу. — Елка! — Вдруг чересчур оживлённо воскликнул Лололошка, вскочил и чуть не уронил полупустую тарелку с овсяным печеньем на пол. — Что елка? — Не понял Люциус. — Уж прости, что я не попрусь в два ночи за блядской ёлкой. Тем более её уже сто процентов невозможно купить… — Купить-то да... — Лололошка поднялся с дивана и нырнул в коридор, что-то бормоча себе под нос. «Протрезвел, что ли?» Когда Люциус вышел следом, парень уже открыл кладовку. Стоило лишь мельком заглянуть в неё снова, чтобы понять — на поиск чего-то нужного уйдёт как минимум вечность. «И как Ло открыл в этом хламе старый граммофон…» — Ну что, начнём поиски сокровищ! — Весело скомандовал Лололошка, согнувшись, переступил порог кладовки и выпрямился, оглядываясь по сторонам. Люциус покачал головой, завязал потуже распущенный хвост и закатал рукава свитера. В следующие двадцать минут что-то гремело и падало, на пол валились отвертки, какие-то коробки, пустые фоторамки, скотч, книги, кассеты, пылесос… Парни сталкивались друг с другом и едва держали равновесие, пьяно смеясь над собственной неуклюжестью. — Нашёл! — Наконец спустя ещё десять минут поисков выкрикнул Лололошка и чуть не грохнулся, когда выбирался из кладовой и обходил образовавшуюся мусорку стороной. Люциус успел придержать его за бёдра, а потом забрал увесистую картонную коробку. В ней что-то шуршало и позвякивало, а на боку аккуратным почерком обычной синей ручкой было выведено: «Новый год». — Значит, украшения у тебя все-таки есть? Ло как-то странно ухмыльнулся, зашёл первым в гостиную и сел на пол по-турецки спиной к телевизору. — Сейчас увидишь. Будет уродливо, но прикольно. Люциус тихо хмыкнул, устроился напротив парня с коробкой и под чутким присмотром аккуратно вытащил что-то пластмассовое и смутно знакомое. О том, что это была старая искусственная елка с выцветшим белым инеем на ветках, Люциус догадался лишь тогда, когда Лололошка достал нижний ярус. — Вот это… раритет! — Восхищённо присвистнул Люциус, отчего Ло рассмеялся. — В детстве я просто ненавидел эту елку, серьезно! Она такая кривая, лысая и страшная… — У нас тоже такая была, но потом потеряли где-то… Блин, аж ностальгия в глаз попала. Люциус взял в руки деревянную крестообразную подставку, засунул в неё палку, присоединил к ней ещё одну, поставил на пол. Затем опустился на колени и стал нанизывать ярусы. Лололошка рассортировал все ветки, придвинулся ближе и принялся помогать. — Да, такая ностальгия… Правда, не верю до сих пор в то, что буду отмечать Новый год с тобой, а не с дядей, тётей и детьми. — Настолько моя компания не нравится? — Наоборот, нравится. Просто… у меня давно не было такого: ночь, ёлка, виски и… дорогой человек рядом. От слов парня Люциус не заметил, как начал медленно трезветь, приходить в чувства, отчего выпрямился, потянулся к виски на кофейном столике и чуть выпил из горла. Алкоголь с жаром прошёлся по телу вместе с мурашками. Но Лололошка не замечал ни подвешенного из-за переизбытка откровенностей состояния парня, ни своей непривычной раскрепощённости, ни мир вокруг. Всё, что было перед ним — это ёлка, советские игрушки и Люциус рядом. — Не зарекайся. Люди никогда не становятся близки за какой-то там месяц… — А мы смогли, представляешь? — Губы начинали болеть не только от поцелуев, но и от искренней улыбки, не с ходящей весь вечер с лица. Люциус искоса посмотрел на парня и едва сдержал разочарованный вздох. Алкоголь слился с кровью и больше не будоражил. Бутылка виски оказалась пуста, а идти за новой — значит, пропустить пьяные откровения, которые напоминали бессвязный бред брошенного ребёнка. — …если я впустил тебя в свою жизнь, значит, ты в самом деле того стоишь. Если я доверил тебе свои секреты, если я рассказал о своих переживаниях, если ты знаешь, чего я боюсь и что больше всех люблю, значит, ты действительно дорогой мне человек. Но, если ты вдруг уйдёшь… я не стану держать тебя. Ведь удержав тебя сегодня, не факт, что завтра ты не уйдешь. Правильно же говорят, да?.. Лололошка расправил нижнюю ветку, отложил хрустальный колокольчик в сторону и устало потёр переносицу. С губ сорвался глухой смешок. — Я привык быстро привязываться к людям и после терять их. Поэтому, если ты не собираешься идти до конца вместе со мной, то не начинай ничего вовсе… или я уже говорил тебе это сегодня? Не помню… Люциус молчал, чувствуя, как сердце застряло между рёбер, а лёгкие придавило валуном. Перед глазами запрыгали солнечные зайчики, от которых можно было ослепнуть, затем — их тела в чёрных мешках на свалке где-то на другом конце мира. Во рту почувствовался привкус крови. Люциус с трудом сглотнул и не заметил, как они закончили с последним ярусом ёлки, и Лололошка довольно прильнул к нему. — В общем, насрать. Не хочу больше думать. Я слишком заебался. Хочу просто наслаждаться моментом рядом с тобой и ни о чём не думать…. Горло сдавило тисками. Люциус постарался сосредоточится на их результате: скособоченная коричневая деревянная палка, а на ней плоские блины пластмассовых колючих веток. Зрелище было и правда уродливое, зато вызывающее ностальгию… Затем, когда Ло ушёл за шампанским, Люциус принялся выяснять, что еще хранилось в коробке. Выудил гирлянду, аккуратно намотанную на свернутую газету. — Ого! Да я нашёл, кажись, настоящее сокровище… Парень сразу вспомнил, как в детстве видел точно такую же гирлянду у мамы в комнате. Белые, почти как настоящие, свечки на красных подложках крепились на ветки прищепками, чтобы не висеть, а стоять. Но самым очаровательным в них были лампочки — оранжевые, как живой огонь, в темноте мерцающие тёплым светом. Не то что современные пестрые гирлянды — ужасные, безвкусные и примитивные, все на одно лицо. — Да, это тоже раритет хоть куда… Посмотри ещё, там куча советских игрушек должно лежать! Люциус снова заглянул в коробку. Под слоем газет спали мёртвым сном аккуратно сложенные игрушки, каждая была завернута в бумагу. Лололошка поставил шампанское на столик и присоединился к парню, стал разворачивать игрушки, извлекая на свет шарики, сосульки, грибочки, шишки и миниатюрных снеговиков. — Кстати, ты знал, что наряжать ёлку — это обряд, который пришёл к нам то ли от древних кельтов, то ли от викингов? — Спросил вдруг Ло, вешая стеклянный колокольчик и грибок на пластмассовые ветки где-то в середине. Люциус почувствовал себя великим идиотом на земле и поднял на него заинтересованный взгляд. — Это разве что-то… языческое? Лололошка пожал плечами. — Ну, может быть, я точно не помню. Но забавляет сам факт, что сейчас мы елку украшаем колокольчиками, грибами и прочей круглой, когда раньше были всякие внутренности животных... — Символично, — невпопад протянул Люциус, позволил Ло снова прильнуть к нему и прикусил губу. «Это всё страшная ошибка, ошибка…» Их никогда не учили самому главному: как не отдавать себя полностью человеку, как не переживать из-за пустяков, как справляться с неудачами, как объяснить человеку, который искренне любит тебя, что тебе плевать на него, как прощать раз за разом, как вставать на учёбу или работу в шесть утра, после очередной бессонной ночи с душащими воспоминаниями, как обходиться без самых важных, как не писать никогда о том, что чувствуешь... Их никогда не учили чему-либо действительно важному — и они оба наступили на неправильные грабли.