Не обещай мне

      В Лондоне опять шёл дождь. Прохожие кутались в плащи, натягивали на голову шерстяные шарфы, чтобы укрыться от ветра и мелких колючих капель. Те, что оказались удачливее и смогли предвидеть возможную непогоду, доставали зонты и неторопливо шли вперед, обходя лужи, полные мокрых опавших листьев. Осень подходила к концу.        Артемий Бурах сошёл с автобуса и недовольно нахмурился, застёгивая поношенную куртку. Он решил не испытывать судьбу неаккуратной трансгрессией, с которой у него ещё со школьных времён были проблемы. К тому же, с тех пор, как он на шесть лет сбежал в Европу, чтобы жить там обычной человеческой жизнью, даже не стоило пытаться трансгрессировать в самый центр Лондона, где легко можно было попасться на глаза маглам. А ещё за ним не прекратило следить министерство.        Артемий был уверен, что ему удалось скинуть хвост ещё на входе в метро, а с момента, как он пересел на автобус – за ним уж точно больше никто не следовал. Видать, испугались невиданных прежде технологий. Усмехнувшись, Бурах сунул руки в карманы, пригнулся от хлёсткого ветра и зашагал вперёд по проспекту, высматривая в вечернем полумраке заветную табличку паба.        В Дырявом котле было до неприличия пусто. Пожилой бармен угрюмо протирал бокалы, пока подвыпившая волшебница несвязно рассказывала ему что-то о драконах, безбожно икая. В дальнем углу зала мыл полы домовой эльф, а зачарованные инструменты наигрывали что-то из джаза. Артемий, словно собака, отряхнул влагу с волос и осторожно прошёл внутрь паба, кивнув хозяину.       — Здравствуй, Том.       — Заглянул пропустить стопку-другую, Бурах? – сварливо протянул тот, бросая грязноватую тряпку на столешницу и осторожно убирая бокал.        — Прости, сегодня не могу, – улыбнулся Артемий.        Как бы не брюзжал старик, Бурах знал, что на самом деле это было лишь для виду, и по правде Том очень переживал за него после смерти папаши. Настолько, что с каждым разом всё неохотнее продавал выпивку. Хотя, переживали за Артемия все вокруг, словно думали, что он может совершить что-то непоправимое, ну не бред ли?       — Если ты в Косой переулок, то будь осторожен, недавно там похитили какого-то зельевара. Объявления с его колдографией на каждом столбе весят, – словно прочитав чужие мысли, предостерег бармен.        — Спасибо за совет, Том, – нахмурившись, поблагодарил старика Артемий.        "Мрачное наступило время", – подумал Бурах, доставая из кармана помятую пачку папирос. Он задумался, глупо ли было идти одному в Лютный переулок, но ничего не поделаешь: встреча уже была назначена, да и испытывать терпение ребяток Грифа не хотелось – запомнят ведь.        Докурив, Артемий вытащил палочку и, постучав по нужным кирпичам, шагнул на знакомую с детства улицу, которая (надо заметить) сильно изменилась с тех пор и в серых осенних сумерках смотрелась несколько зловеще. Это впечатление усиливали разбитые стекла брошенных лавок и магазинчиков, почти полное отсутствие людей и развешанные повсюду вырезки из газет. Лишь вдалеке приветливо светились окна банка Гринготтс, ведь гоблинов, как известно, никакие зверства не способны были оторвать от работы и любимого золота.        Опасливо оглядываясь по сторонам, Бурах аккуратно переступал через битое стекло. Темнели окна пустых лавок, вдалеке лаяли собаки, всё ещё шёл дождь. Наконец показалась заветная кованная калитка и грязная лестница, ведущая в подполье Лютного переулока. Раньше – самое злачное место магического Лондона, теперь – мало отличающееся от Косой Аллеи, а быть может даже и безопаснее её.        "Люмос", – чуть слышно шепнул Артемий, спускаясь вниз. Тут, в местных лавчонках, свет горел ярко, словно зазывая войти и укрыться от дождя, но Бурах упорно шёл вперёд, высматривая в тусклом свете фонарей заветный адрес, где в сыром подвале квартировался Гриф со своими ребятами, с которыми он вёл тёмные делишки. "Каков жук, и не мог ведь встретиться на нейтральной территории один на один", – подумал Артемий, останавливаясь у нужного дома. Окна тут были заколочены досками, а стены обвивал колючий плющ. Постучав, Бурах смиренно принялся ждать, морщась от надоедливых дождевых капель. Совсем скоро раздались неспешные шаркающие шаги, и дверь, протяжно скрипнув, приоткрылась.       — Да? – хрипло спросили из темноты.       — Я – Артемий Бурах, у меня назначено.       — А, Медведь, проходи скорее, пока хозяин не устал тебя дожидаться, – проворчал мужик, отходя в сторону.  — Вниз и направо, там не потеряешься.       — Помню, помню, – словно сам себе кивнул Артемий.        Всё-таки права была Лара, когда говорила, что судьба у него испорченная. Да и приличного человека, живущего по-совести, из него не вышло. Надо было, наверное, остаться тогда в Хогвартсе, как умоляла подруга. Но теперь поздно жалеть: выбор был сделан, а вот правильный или нет – это уже совсем другой вопрос. 

***

      — Ты изменился: вырос, возмужал, – насмешливо протянул знакомый голос. В полумраке комнаты, освещаемой лишь парой свечей на столе, можно было разглядеть щуплую фигуру Грифа, восседающую на потёртом кресле, словно на троне. Озорно блестели голубые глаза.        — А ты вот всё прежний, – хмыкнул Артемий, внимательно изучая старого друга. — Морщин только прибавилось.        — Как бы им не прибавиться – караваном этим управлять, думаешь легко? Как щенята разбредаются в разные стороны, а мне следи, чтоб не издохли, – Гриф с досадой взлохматил свои рыжие патлы, на тонких пальцах блеснули многочисленные кольца.        — Сам же их подле себя собрал, так не жалуйся.       — Сам-сам, выбора не было, таким как я одним знаешь как опасно? – недовольно закончил он. — Ты то зачем ко мне заглянул, Медведь, неужели соскучился?        — Ты не ёрничай, а то сам не догадался, – Артемий стянул промокшую куртку, бросил её на стул, стоящий в углу комнаты, а после сам уселся напротив Грифа. — Слышал может чего про убийство папаши? Ну знаешь, то, что в газетах не печатают, а мракоборцам не рассказывают.        — Долго ты до меня добирался: два месяца уж прошло.        Артемий скривился: не говорить ведь, что он до последнего откладывал визит из-за нежелания вновь связываться с мирком, в котором варился старый приятель. Стыдно было – пятнать имя отца в который раз. Гриф тем временем продолжил:       — Что-то, да слышал, мои-то все взволнованы, что власть у вас сменилась. Говорят, жёстко теперь будет. Ты уже видел нового начальничка?       — Сабурова что ли? – Гриф кивнул. — Пришлось познакомиться, но ты не боись, он вроде упрямый, но поглупее отца будет.        Лицо товарища тут же просветлело. Он вскочил со своего кресла и схватил Артемия за руку, начав её трясти.        — Это, Медведь, очень хорошо, очень, а то улицы неспокойные стали, грязи на них прибавилось. Будешь? – он протянул Артемию сигарету. Тот с благодарностью принял подарок и приготовился слушать дальше. — Пару месяцев назад, ещё до того, как старика твоего зарезали, грабить начали с удвоенной силой, и поверь – не мои! Уж я своих-то в узде держу, а эти, значиться, распоясались совсем: людей крадут, да ещё и волшебников.       — Видел я объявления, весь Косой переулок в них.        — Так вот, – Гриф вновь сел, подтянув к себе колени, – папаша твой, незадолго до кончины, приходил ко мне, спрашивал, знаю ли я чего про эти набеги, волновался… Ну прямо-таки страшно! Видать, прижали их там в отделе хорошенько: результатов требовали. Ну я и сказал ему, мол, не мои это, а чьи – не знаю, – подытожил он, вновь делая затяжку. Едкий дым заполнил комнату.       — И что отец? – нетерпеливо спросил Артемий, возвращая внимание Грифа к рассказу.        — Отец? Ах, да… Он расстроился, конечно, сказал, если что-то разузнаю – сразу к нему. Да только он забыл, что такие как я к блюстителям порядка не ходят, даже к "хорошим", – с некой долей иронии заключил волшебник.        — А был повод сходить? – проигнорировав шпильку, поинтересовался Бурах.        — Не, твоего старика раньше убили, чем мои что-то стоящее разнюхали, – Гриф расслабленно махнул рукой. — А теперь в здравом уме никто к министерству и на километр не подойдёт, порядки-то новые не знаем ещё.        — И? – Артемий закатил глаза на растерянный вид товарища. — Что разнюхали?       Гриф вновь сделал затяжку, вздохнул, словно борясь с чем-то внутри себя, но всё же наклонился к Бураху, положив руку тому на плечо.       — Я не знаю, пойдёшь ли ты теперь работать в больницу, но я так скажу – не надо. Ребятки мои выяснили, что кроме грязнокровок пропадают целители, зельевары и алхимики, а ты, братец, вписываешься в этот наборчик определений. Беречься тебе теперь надо и не отсвечивать, прямо как нам, а? – подмигнув, прошептал Гриф.        — Алхимики? – растерянно переспросил Бурах.       — Ничего не спрашивай, я всё равно не знаю и знать не хочу: лучше ночью спать буду. Но говорят, упёрли они что-то – дорогое наверное, раз столько шуму поднялось!       Артемий, вздохнув в замешательстве, откинулся на спинку стула. Казалось, разговор с Грифом запутал его только сильнее. То ли этот рыжий жук не был до конца откровенен, то ли вокруг действительно творилось чёрт-те что – иначе и не опишешь.        — А что Стах? Его ты предупреждал? – вдруг вспомнил Бурах о другом их общем приятеле.        — Стах твой, чтоб чёрт его побрал, уже с год вид делает, будто мы не знакомы и как грязи чурается, – Гриф закатил глаза и вновь достал сигарету. — У меня гордость тоже есть, Медведь, знаешь ли, поэтому Стах свой путь уже выбрал… Дурак.       В повисшей тишине щёлкнула зажигалка.

***

      Когда Артемий с грохотом захлопнул дверь убежища Грифа, дождь на улице уже кончился, только вот стало, будто бы, ещё холоднее. «Теперь можно и пропустить стаканчик-другой огневиски», – подумал он, пряча озябшие ладони в карманы куртки. В воздухе чувствовалось дыхание зимы, словно бы ночью должны были начаться первые заморозки.        Вдалеке переулка, в тусклом свете желтоватого фонаря, вдруг блеснул знакомый черный плащ. Что делал Даниил Данковский так поздно в Лютном переулке? После того самого неудачного собеседования они пересекались несколько раз в Дырявом котле, но никогда не говорили: при виде Бураха Данковский стрелой улетал вперёд, словно за ним гнались волки. Стыдно ему было, что ли? Артемий, недолго думая, ускорился, стараясь поспеть за щуплой фигурой колдмедика. Но тот, словно почувствовав слежку, завернул в магазинчик Горбина и Бэркеса. Бурах нахмурился. События последних месяцев (в особенности убийство отца) сделали его подозрительным, поэтому Артемий притаился в тени дома напротив лавки и стал ждать, растирая в карманах замерзшие пальцы.       Время, словно специально издеваясь, тянулось до ужаса медленно. Редкие одинокие волшебники и ведьмы, проходя мимо, странно поглядывали на Бураха, спеша обратно в Косую аллею и укрывая лица то ли от шквального ветра, то ли от самого Артемия. Возможно, его крупная фигура в тени сумерек выглядела чересчур угрожающей даже для такого злачного места. А быть может он напоминал им аврора. Данковский же всё не спешил – видно договаривался о какой-то сделке. Когда он наконец вышел, Артемий хмуро отметил, что часы почти отсчитали полночь.        — Какой же вы, Бурах, непонятливый. – похоже здороваться было не в стиле заграничного учёного. — Стоите тут, словно маньяк, выслеживающий жертву. Вам мама не говорила, что это невежливо?        — Маньяк? – Артемий нахмурился, услышав незнакомое слово. Даниил махнул рукой и закатил глаза, лениво ответив:        — Простите, у меня нет желания поднимать вам уровень образования в этом затхлом переулке. Идите, куда шли, и переставайте преследовать людей, мой вам совет.       — Я-то уйду, не беспокойтесь, – теперь Артемий начал злиться: сарказм Данковского становился раздражающим. — Только вот мне кажется странным, что такой человек, как вы, не просто гуляет в опасном месте, но и заходит в сомнительные лавки. Может, объясните, что вы тут забыли?       — А вы? – тут же парировал Даниил, скрестив руки на груди. — Перепутали с магазином сладостей?       — Из нас двоих не я работаю в главной магической больнице страны, не мне беспокоиться о репутации и не ко мне в кабинет приходит начальник отдела магической безопасности Британии.       — Точно, вы-то у нас безработный, так вот послушайте внимательно, Бурах, не вам задавать мне такие вопросы и уж точно не вам переживать за мою репутацию. Видите, это наш второй разговор, а я уже сыт вами по горло, – усмехнулся колдмедик.        — Я вас понял, – Артемий раздосадовано шаркнул ногой, руки сами собой потянулись за папиросами. — Знаете, я человек не злой и не злопамятный, и на ваши насмешки мне наплевать. Если вдруг вам понадобиться какая-то помощь, хоть какая… Пришлите мне сову.       — С какой-такой стати мне вам писать? – брови Данковского взлетели вверх.       Артемий пожал плечами, словно сам ещё не понял, зачем вообще сделал такое странное предложение.        — Предчувствие у меня нехорошее.       — Не говорите, что у вас в роду были ясновидящие, — Даниил нервно усмехнулся.       — Прабабка с отцовской стороны была гадалкой, так что ни в чём нельзя быть уверенным, – Артемий вытащил из кармана правую руку. — Мир?        Молодой колдмедик растерянно смотрел на протянутую ладонь, нервно покусывая губу, словно решал в голове какое-то сложное уравнение.        — Ладно, только перестаньте так на меня смотреть, право же смущаете, – Даниил наконец поддался искушению и ответил на рукопожатие.       Артемий чуть слышно рассмеялся. Он и впрямь часто смотрел на Данковского, на его выразительные чёрные брови и пухлые губы: ну а что, красивый ведь мужик. Видный. Грех на такого не смотреть. 

***

      Больше всего на свете Даниил Данковский ненавидел глупых людей, к которым, как он скромно считал, сам никогда не относился. Отказавшись на время от науки и вернувшись в Лондон, он вдруг с ужасом осознал, что глупых людей вокруг становилось всё больше, и от них некуда было деться. Приходилось терпеть, сцепив зубы и засунув свою гордость куда подальше. Если он хочет попробовать вновь создать философский камень – ему понадобятся деньги какого-нибудь богатого дурака, а дураки любят милых и податливых. Так уж устроен этот мир.        После буквально ошеломляющего своей красотой и живостью Нью-Йорка Лондон казался молодому волшебнику настоящей провинцией. Один его американский приятель всегда с иронией отмечал, что после жизни на Новой Земле обратно в Англию тянет только стариков и дураков. Даниил был с ним согласен. Американцы хотя бы были открыты и доброжелательны, чопорные британцы же наоборот постоянно строили из себя чёрти-что, так что глаза закатить хотелось. Если бы у него остались деньги, а исследования увенчались успехом, он бы ни за что не вернулся на этот маленький туманный остров посреди Атлантики. Не так уж он по нему и скучал. Чувство ностальгии, впрочем как и многие другие чувства, Данковскому было не присуще. Чувства он считал проявлением слабости, а больше всего в мире Даниил Данковский боялся показаться слабым.       Работа в больнице, пусть и оказалась не столь ужасной, как представлялась сначала, всё равно не спасала его от гнетущего чувства неопределённости. Даниил до дрожи боялся, что МАКУСА не позволит ему возобновить заброшенные исследования (ещё бы, Данковский, в твоей лаборатории погиб человек, а ты сбежал от расследования за океан!), и ему придется остаться в Британии, попытавшись начать всё с нуля. Ещё так некстати его папаша, всё же не сумевший справиться с потерей первенца, пропил последние семейные гроши, оставив младшего сына буквально оборванцем, которого Рубин по былой славе сердобольно взял на работу.        Даниил до скрежета зубов ненавидел и  презирал сам себя и всех вокруг за то, какой жалкой стала его жизнь. И особенно презирал он Каиных, которые после смерти Симона словно забыли о нём и не предлагали помощи, а Данковский, человек по природе гордый, не собирался кланяться Виктору в ноги даже под дулом смертоносной магловской штуки – пистолета: таков уж был его характер. Вот и оставалось пересчитывать последние копейки, упахиваться в больнице, а по ночам читать запретные книги, пытаясь всё-таки понять, из-за чего же случилась та самая катастрофа в Нью-Йорке, перечеркнувшая всё его научное будущее.         Стремление к запретным знаниям свело его с подпольным волшебным мирком Лондона. Так он встретил Грифа, известного своей способностью достать что угодно, откуда угодно, как угодно и, главное, не задавая лишних вопросов.        Данковского интересовали старинные сочинения по алхимии. Он потратил несколько лет, чтобы найти и выкупить у одного из коллекционеров ценнейший Гримуар авторства Парацельса – величайшего среди всех алхимиков, который, по слухам, сильнее всех приблизился к заветной мечте создания Философского камня. Правда, говорили, что Парацельс испугался окончить начатое и вскоре бросил эту затею. Но рецепт записал в Гримуаре, который долгое время существовал лишь в единственном экземпляре. Уже после смерти великого алхимика его сыновья сделали несколько копий, которые долгое время хранились в семейной библиотеке, а позже осели в руках особо удачливых коллекционеров.        Копию Гримуара Даниилу удалось найти не без помощи Грифа и за очень большие деньги (последние деньги – стоило отметить). Теперь, можно было понять, что же он не учёл в прошлый раз. Хотя свидетельств, что Парацельсу удалось создать камень – не было, Данковский чувствовал, что сейчас он был на правильном пути. В этот раз улучшенный рецепт должен сработать, и тогда колдмедик Даниил Данковский прославиться на весь мир! Вот уж действительно это было то, ради чего он готов был терпеть все предыдущие невзгоды.

***

      — Гриф? – Данковский, как и Артемий несколькими часами ранее, не постучавшись, зашёл в прохладное, чуть пахнувшее сыростью подвальное помещение, где укрывался со своими прихвостнями Григорий.        Гриф, как обычно, сидел на своём роскошном кресле, закинув ноги на один из подлокотников, и курил тонкие магловские сигареты с ароматом ментола. На слишком изящных для контрабандиста пальцах поигрывали бликами разноцветные перстни, а на ступнях – новенькие сапожки на каблуке из драконьей кожи. Только вот вечно хитрое и насмешливое выражение веснушчатого лица сменилось тревогой и недоверием.        — А, дохтур, не ждали! Вы же знаете, как я не люблю, когда приходят без приглашения. – Гриф поморщился и кинул окурок в переполненную пепельницу, стоявшую на столе.        — Хватит юлить, мы с тобой как договаривались, а? – Даниил сердито стянул шейный платок и расстегнул несколько пуговиц рубашки. После трансгрессии ему всегда было жарко. — Уже две недели от тебя ни слуху, ни духу, ни товара!       — Тише, тише, крыс складских разбудишь. Сам знаешь, как там наверху властьимущие развлекаются. С недавних пор многие ингредиенты без рецепта не достать, а оттого на границах сейчас неспокойно. Облавы устраивают.        — Я газеты читаю, слова Лилич помню, к делу давай, что там с товаром?       Гриф рассмеялся, сразу становясь собой прежним. Хотя Данковский был немного старше него, из-за невысокого роста и уж какой-то совсем напускной важности он казался моложе, отчего воспринимать его гневные просьбы всерьёз было тяжело.        — Не сердитесь, господин Данковский, процесс, значиться, уже запущен, и всё идёт своим чередом. Только вот цены у нас чёрном рынке поднялись, и черви-перевозчики, понятное дело, теперь в тридорога берут. Бизнес, понимаете ли, – подмигнул Гриф. — Так что получите вы вашу шкуру бумсланга, как человечек мой ещё десятком галеонов разживётся.         — Чёрт бы тебя побрал, Гриф, у нас был уговор! – разозлился Данковский. Лишних десяти галеонов до получки у него не было.        — Простите, дохтур, клиент вы новый, ребята мои вам не доверяют, а потому придётся доплатить или товар останется в Германии. – тут ростовщик был непреклонен.        — Дай мне пару дней, я что-нибудь придумаю.       — Как хотите, деньги ведь ваши, – всё так же улыбаясь, промурлыкал Гриф. — Не сердитесь, такие сейчас настали времена.        "Чёрт, похоже придётся-таки обратитесь к Бураху за помощью, ничего не поделаешь", – тоскливо подумал Даниил. Просить он не любил, и, что самое главное, не умел. Но, видимо, больше ничего не оставалось. Кажется, его несчастья не только не окончились по возвращении в Британию, а напротив – начинали набирать обороты.