Асимптота

      Начиная с середины декабря, после поездки, мы всей комнатой стали понемногу готовиться к Новому году. Достали с антресолей мишуру, оставленную бывшей девушкой Сёмы, и доставшиеся от неё же ёлочные шары с обрывками скотча на них — за неимением нормальной ёлки их лепили куда попало, даже просто на стены, — и потратили около часа на распутывание гирлянды. Варя с Аней понавешали бумажных снежинок, поставили на кухонный стол маленькую, сантиметров в тридцать ёлку, без конца тащили какой-то мелкий декор: снежные шары, фигурки Санты и Деда Мороза, шишки, припорошенные искусственным снегом, статуэтки оленят — всё это затерялось на полках среди прочего барахла, но Варя с Аней этого не заметили, с двойным упорством продолжая развивать свои навыки декораторов — в их собственной комнате им не позволяла развернуться несговорчивая соседка.       Охотнее всех к девочкам подключался Андрей, лаконично объяснив: «Это мой любимый праздник». Он килограммами таскал из магазина мандарины — повсюду черепички шкурок, брызжущий, яркий аромат, и пальцы, порыжевшие от постоянной чистки, — выучил на гитаре Джингл Беллс и даже попробовал приготовить оливье, полдня поспорив с Сёмой о том, что должно быть главным ингредиентом — курица или колбаса; в итоге добавил и то и другое, получив смешной и нелепый, нарезанный неровными кубиками пересоленный салат, что не помешало нам съесть всё за один раз, выгребая столовыми ложками прямо из кастрюльки, где его смешивали. Но больше всего мне нравилось то, что в комнате Андрей теперь постоянно ходил в моём большом, рождественско-красном свитере с кривым, схематичным узором из ёлок поперёк груди. Его подарила мне в первый год обучения одногруппница (легкомысленно-весёлая девчонка, которую я после той зимней сессии больше не видел), когда я попался ей в Тайном Санте, и она, недолго думая, откопала на дальних полках старый, наверняка связанный её бабушкой для её же, вероятно, очень крупного отца подарок. На Андрее нелепость этой поделки становилась ласково-уютной, согревающей, и свитер, оказавшись больше чем нужно размера на четыре, делал его издалека похожим на алый, трепетный шарик помпонного георгина, какие летом высаживали в клумбах возле главного входа в университет.       Постепенно все стали рассуждать и о том, кто и как собирается встречать Новый год. Если раньше все просто разъезжались по домам, то теперь Сёму разрывало между поездкой в Грецию с родителями и Ритой, Давид хотел отмечать с Аней, но и оставлять мать в одиночестве не решался, Аня, в свою очередь, рвалась к старшей сестре в Питер и заманивала туда Давида, а я, узнав, что Дина остаётся в Москве со своим парнем, а родители взяли отпуск и собираются ехать на юг с младшими, оставив бабушку и деда на толпу ближайших родственников, засомневался в своём желании присоединиться к кому-либо из них. Тем более, Вася с Эллой зазывали меня в гости — после полуночи от своих семей к ним присоединялись Лиза и Васины коллеги, и всё бы ничего, но пить шампанское под бой курантов Вася с Эллой должны были наедине, и я чувствовал себя неловко при мысли, что помешаю им, хоть и они вполне правдоподобно убеждали, что будут рады моей компании. Дилеммы не мучили только Варвару, которая с самого своего поступления с родственниками не общалась и планировала как обычно заскочить на какую-нибудь тусовку, и Андрея, рвущегося домой — он скучал по родителям и, как я мог догадаться из его брошенных вскользь фраз, втайне надеялся, что его присутствие сможет хоть как-то помочь наладить связь между матерью и отцом.       А в это время его отношения с Лидой всё больше трещали по швам. У нас, четверокурсников, стартовала зачётная неделя, до тридцать первого оставалось чуть меньше половины месяца. У Андрея же ещё были шансы подтянуть хвосты — на первых курсах зачёты проставляли в последние десять дней декабря, и в один из вечеров он вернулся с пар раньше положенного. Обычно эту часть дня он проводил с Лидой; после занятий они задерживались в пустых аудиториях или библиотеке, сидели за подготовкой в кафе у торгового центра или просто шли к ней в гости, где он засиживался допоздна, но время едва подходило к семи вечера, как он вошёл в комнату. Мы с Давидом синхронно подняли головы, не ожидая, что нас кто-то потревожит раньше девяти, ведь Сёма пропадал у Риты, а девочки приняли героическое решение готовиться к парам в читальном зале, чтобы не отвлекаться на нас, хотя сидели мы в смиренной бесшумности, почти умиротворении — Давид, зависнув на какой-то мысли в набираемом им тексте, раскладывал на столе конфетки эмэндэмс по цветам, а я, клюя носом и подворовывая красные драже, готовился к завтрашнему зачёту по международным энергетическим рынкам. Но появление Андрея нас разом взбодрило, тем более, вёл он себя необычно, несдержанно и раздражённо — таким я его ещё не видел, про себя иногда задаваясь вопросом о том, умеет ли он вообще злиться.       Оказалось — умеет. Он с силой сбросил рюкзак у двери, куртку стаскивал рывками, и челюсть у него была сжата так, что и без того строгое без улыбки лицо выточилось грубыми гранями, отяжелело.       — Что случилось? — поинтересовался Давид.       Андрей повесил куртку на крючок и повернулся к нам, рваными движениями разворачивая с шеи синий, подаренный ему Лизой на день рождения шарф, и путаясь в нём.       — Она. Маша эта. Она сказала Лиде. Сказала Лиде, что я с Аней. — Говорил он дробно, запальчиво, будто слова не произносил, а сплёвывал. Он стянул наконец шарф и с размаху запихнул его вместе с шапкой в рукав куртки.       Пазл сложился моментально — позавчера мы собирались у нас на пару часов, выпить вина и посмотреть что-нибудь на ютубе, но от последнего быстро отказались, так и не сойдясь ни на одном ролике, решив вместо этого покататься по коридору на продуктовой тележке. Как это было заведено, мы устроили заезды на лучшее время — я катил Варю, Андрей Аню, Сёма Давида, а Рома в качестве рефери стоял на финише с таймером и импровизированным флажком из наволочки. Откатав своё, мы вчетвером с напряжённым весельем провожали последних участников заезда — Аню, хохочущую в зажимающую рот ладонь, второй рукой вцепившуюся в железные прутья, и Андрея, разбежавшегося и покатившего тележку вдаль длинного коридора. Анин сдавленный смех то и дело подпрыгивал и сбивался на икающие рывки, стоило металлической корзине вздрогнуть, но сохранять приемлемую громкость долго не получилось, и, не удержавшись, она громко взвизгнула, когда ближе к финишу у тележки отскочило колёсико, и Андрей, чуть не вписавшись в Рому, резко затормозил. Транспорт занесло, накренило и повалило набок, увлекая за собой и неудачливого водителя. Аня выпала Андрею прямо в руки, он поймал её, не дав расшибиться, — в этот-то момент на этаж и поднялась Маша. Она смерила всех презрительным взглядом, заставив заржать ещё громче, а потом, как следует оттоптав пятками пол, зашла в комнату своей подружки-первокурсницы, живущей на нашем этаже. Пожаловаться Маша, конечно, могла, но время было раннее, на вахте сидела самая адекватная из вахтёрш, и вряд ли мы даже выговор за это получили бы, поэтому о происшествии быстро забылось. Как оказалось — зря.       — С Аней — что? — не понял Давид.       — Хрен знает — что. — Андрей заходил по комнате, бесцельно, хватаясь за какие-то предметы — то к тумбочке подойдёт, возьмёт кружку, но так и не нальёт воды, то со стола подхватит ручку и пощёлкает кнопкой. — Мне Лида сейчас начала предъявлять. Типа, у меня в общаге есть другая. Я спрашиваю — с чего она взяла. Что это за хрень вообще. Она сначала не хотела говорить, такая ещё — у меня есть свои информаторы. Пиздец. — По выражению лица стало понятно, насколько ему не понравилась такая формулировка — скривился, как от угодившей под язык дольки лимона. — А потом сказала, что это Маша.       — Они что, общаются? — удивился я.       — Не знаю. Видимо, общаются. — Андрей прошёл к столу у окна, выдвинул из-под него стул и, танцевальным движением крутанув его к нам лицом, шлёпнулся на сидушку. Сцепил руки в замок, и от силы, с которой он это сделал, пальцы и побелели, и покраснели одновременно. — Я ей пытался объяснить, что это все бред, а она не верит.       — Хочешь, я с Лидой поговорю, — предложил Давид. Выступая главным виновником разлада между Андреем и Машей, он смотрел на него немного смущённо. — Ну, и Аня может.       — Да я ей уже предлагал. Я и фотки ваши совместные показывал, и чего только не делал. — Он откинул голову назад, прикрыл глаза. Потёр их тыльной стороной запястья и продолжил, обращаясь к потолку: — Говорит — если я не с Аней, то с какой-то другой тёлкой точно.       — С Варей, что ли? — Я, сидя боком, облокотился на спинку стула, смотря на него.       Колено Андрея нервно подпрыгивало, губы поджимались — не найдя выход, эмоции по привычке конвертировались в движение. Едкий гнев, удушливая горечь. Видеть Андрея таким было тяжело, мучительно неприятно — насквозь проколовшие его боль и обида проступили наружу острыми иглами, цепляя и задевая меня тоже, колко впиваясь пониманием того, насколько Лида на самом деле ему нужна.       — Не знаю. Да она сама не знает. Просто: “Я чувствую, у тебя там в общаге кто-то есть”. — Андрей тряхнул головой, вплетая пальцы в волосы, оттягивая их, и с сарказмом добавил, язвительно выделяя первое слово: — Чувствует она, понимаешь? — А потом уронил руки на колени и, склонив голову, проговорил, будто обращаясь к своим ладоням: — И эта Маша… Ну какого хрена она вообще полезла.       Мы втроём какое-то время посидели в тишине. Я с тоской подумал о том, как сейчас не хватает Сёмы, непременно разрядившего бы обстановку — с него бы сталось на полном серьёзе предложить насрать Маше в кровать, — он бы сейчас тормошил Андрея, громогласно заверяя, что “всё норм будет!” Но мы с Давидом, сосредоточившись на мыслях о том, как можно всё исправить, и не находя ничего подходящего, молчали. Андрей заговорил сам, подняв на меня взгляд:       — Ты прав был. Это точно она настучала Романовой. — Он подался назад, откидываясь на спинку стула, обессиленно съезжая по ней ниже, разом сникнув, будто спущенный во время надвигающегося шторма парус. — Хрен когда я сдам эту философию.       Редко когда фраза «ты был прав» могла оказаться такой удручающей. Давид неловко отвёл глаза, уставившись в разложенные перед ним конфетки, — он упёрся пальцем в одну и, с силой прижав её, расплющил на зелёно-шоколадные осколки.

***

      Долги Романова Андрею так и не закрыла, и вопрос о допуске к её экзамену, назначенному на середину января, остался подвешенным, несмотря на то, что со всеми зачётами Андрей справлялся неплохо. Одним из последних он сдавал иностранный язык — накануне, чтобы подготовиться, он уходил ночевать в комнату лингвистов, спал на кровати Ромы, потому что мы, уже не обременённые зубрёжкой, затеяли празднование католического Рождества. Из всех предлагаемых иностранных языков Андрей выбрал курс немецкого, потому что его изучали с нуля, тогда как группа «англичан» была продвинутой, а он знал английский всего лишь на уровне понимания мемов и малосимвольных твитов, жутко по этому поводу комплексуя и с завистью поглядывая на Давида, читающего в оригинале томики художественной литературы и излагающего свои мысли как на родном, и даже на нас с Сёмой — мы-то углублёнными знаниями не блистали, но умели сносно объясниться и пробежаться глазами по несложному тексту. А вот с азами немецкого у Андрея дела складывались неплохо (я подозревал, что с его-то памятью он с любым иностранным смог бы справиться, если бы уделял этому достаточно времени), и зачёт он сдал без проблем. Прибежал радостный — после ссоры с Лидой он выглядел таким нечасто, — и хлопнул корочкой зачётки по столу:       — Всё. Двадцать девятого осталось только работу переписать по русскому и мне его автоматом проставят.       Я взял в зубы пачку чипсов, чтобы на ходу похлопать Андрея по плечу, перемещаясь с бутылкой пива в руках от холодильника к столу, сидя за которым смотрел трансляцию футбольного матча. Невнятно, но искренне и с улыбкой произнёс:       — Круто. Поздравляю. — Скинув поклажу на стол, я спросил: — А ты двадцать девятого разве не у Романовой долги закрываешь?       — Она под вечер поставила, — объяснил он, растирая замёрзший нос. Все веснушки, выжженные на нём солнцем за лето, до того побледнели, что их можно было видеть лишь вблизи. — Так что успею с русским разобраться до неё.       — Главное — с ней самой разберись до отъезда.       — Да уж не задержит же она меня до восьми, — задумчиво протянул он, и нотки сомнения я услышал отчётливо.       Двадцать девятого в восемь вечера он уезжал в родной город, уже купил билеты на поезд и с предвкушением ждал поездки. Я ехал днём позже — свой последний зачёт я сдал позавчера и доживал три последних выходных, прежде чем отправиться на каникулы домой, к бабушке с дедом и остальным родственникам, оставив идею встречать Новый год у Васи. Взгляд Андрея прочертил путь с моего лица на пиво, а оттуда — на экран ноутбука, и он поинтересовался:       — А ты чего не в баре-то?       По нашей с Васей традиции я действительно должен был сейчас потягивать разливное пиво за барной стойкой — каждый Боксинг дэй мы обязательно, несмотря на завалы по учёбе, погоду или безденежье выбирались в какое-нибудь заведение смотреть праздничные матчи Английской премьер-лиги, в этот день игры шли чередом с полудня и до самого вечера, и мы с Васей успевали очень по-британски напиться. Сегодня исключения не предполагалось, мы договорились заранее, Вася успел забронировать место в каком-то баре неподалёку от своего дома, но в последний момент всё накрылось — эйчар с его работы что-то напутал, облажался, корпоратив перенесли с субботы на пятницу, и — «сорян, Димас, вообще никак, обязан быть на корпорате».       — Вася не может сегодня, — коротко объяснил я, размещаясь на стуле спиной к Андрею. Пока шуршал пачкой чипсов, я не услышал, как он подошёл сзади, но почувствовал, как упёрся рукой в спинку стула, а потом увидел лицо, заглядывающее ко мне:       — Я могу. У меня как раз на завтра никаких дел.       Я посмотрел на него, потом на часы и подскочил:       — Тогда нужно сейчас выезжать, чтобы на Ливерпуль успеть.

***

      Торопился я зря — матч оказался из тех, какие лучше бы никогда не видеть. Команда бесславно, беззубо проиграла, и из бара я вышел на взводе, немного разгорячённым, поначалу не заметив, что забыл надеть шапку — зато голову облизало морозным ветерком и немного остудило, закололо прикосновением снежинок, густо осыпавших короткостриженную макушку.       — …и нахрена нужны эти сраные эксперименты, — ворчал я на тренера, отшагивая от дверей бара в сторону автобусной остановки — не досмотрев десять последних безнадёжных минут матча, мы торопились в общежитие. — К чему вообще была эта пятёрка в среднем блоке? С начала сезона он её не ставил, а тут решил, блять, так ещё и без прессинга. И хрен ли толку, что у тех мяч не продвигался, за шиворот накидали, и всё.       С вопросами я обращался не к Андрею, а просто — в никуда, но краем глаза поглядывал на него, чтобы придержать, если вдруг на пути возникнет бордюр или внезапный спуск — он шагал рядом, не смотря под ноги, задрав голову вверх и щурясь на летящие в лицо хлопья. Снег валил стеной, плотно застилая крыши и тротуар, и, когда мы вышли к главной дороге, то увидели, как под колёсами машин он перемалывается в кашу и сбивается в препятствия. Вся улица, будто налившись кровью, алела стоп-сигналами собравшихся в затор автомобилей, дорога наглухо замерла — тикают и скрипят по мокрым стёклам дворники, гудят нетерпеливые клаксоны, вдали глухо повизгивает резина колёс, буксующих, как только светофор даёт разрешающий сигнал. Вытянув шею, я попытался рассмотреть причину пробки и её окончание, но так ничего и не увидел, пришлось лезть в приложение с картой города, чтобы убедиться, что полтора километра вперед отмечены бордовым цветом высокобалльного затора. Я покрутил карту, подумал. А потом предложил, показывая Андрею экран, который мгновенно усеяли капельки талой воды:       — Смотри, давай тут срежем. Здесь можно дворами пройти, а там, вон, всё зелёное. Уедем на троллейбусе.       — Давай, — не думая согласился Андрей.       И мы — я, уткнув в краешек рта сигарету, и Андрей, натянув на голову капюшон, — развернулись в обратную сторону, зашли за здание бара и нырнули во дворы, поскрипывая снегом. Разговаривая, миновали несколько рядков высоких новостроек с кондитерскими на первых этажах, маникюрными салонами, цветочными магазинчиками и парикмахерскими для животных; течёт будничная, размеренная жизнь — возвращаются с поздней работы люди, неторопливо едут машины в поисках парковочного места, с баулами за спиной проносятся мимо курьеры, разносящие продукты к запоздалому ужину. Но чем дальше мы с Андреем уходили, тем становилось мрачнее — завернув за многоэтажки, мы оказались возле приземистых, заунывно-грустных хрущёвок, сбоку от которых раскинулся Кносским лабиринтом гаражный кооператив. Нам предстояло пройти между домами и забором, ограждающим гаражи, в бездвижной, если не считать семенящих поодаль пару-тройку бездомных собак, заледенелой пустоте.       — Стрёмно тут, — окидывая взглядом улицу, поморщился Андрей.       Приятного и вправду было мало — зимняя околоночная безлюдность, морозная тишина, от жилых домов нас отсекает плотный ряд оголённых, высоких тополей и полоса пустынной дороги, а рядом, сбоку, лишь рядки гаражей, своей прямолинейной, основательной статичностью напоминающих саркофаги, так ещё и фонари расставлены настолько далеко, что от одного пятачка света до другого приходится на несколько секунд нырять в глухой контраст темноты. Мы будто оказались на безжизненном клочке земли, где-то на глухом севере, на Аляске — два отчаянных золотоискателя из рассказов Джека Лондона, даже волки ходят рядом, подстерегая нашу скорую смерть.       Я, испытав лёгкий укол ностальгии, поделился:       — Я в похожем районе жил. У нас тоже такой кооператив напротив дома, дед там шестёрку держал, меня с собой постоянно таскал её чинить. Потом покататься разрешал, прямо там, между гаражей. Я только благодаря этому с первого раза на права и сдал.       — Да-а уж, — с сожалением вздохнул Андрей, — а могли бы сейчас на каршеринге ехать.       На эту тему вздыхал не он один. Я оставался единственным, у кого имелись водительские права — сдал в семнадцать, получил в восемнадцать, руку набивал в редких визитах домой, садясь за руль отцовского Форестера, — а по достижении двадцати одного года мне открывался доступ к самому удобному каршерингу, но воспользоваться им до сих пор не представлялось случая — то денег нет, то трезвости.       — Мы бы тогда вообще никуда не ехали, потому что мне нельзя было бы пить, — хмыкнул я.       Андрей, бросив на меня смешливый взгляд, хотел что-то ответить, но примолк. Да и я вряд ли бы его выслушал, потому что слишком напрягся — до нас начали долетать голоса, а за ними посвистывание и развязный, громкий смех, и, настороженно вслушиваясь, мы догоняли эти звуки. Зайдя за забор, завернув за другой его бок, мы тут же разглядели впереди фигуры, почти дублирующие нас, только их было трое — парни, примерно наши одногодки, глумливые и наглые, крикливые, они шли чуть поодаль четвёртой фигуры. Ей оказалась девушка, она поджимала плечи, кутала лицо в капюшон и шагала быстро-быстро, почти переходила на бег, но вязла высокими каблуками в снегу, скользила неустойчивой подошвой и сдавалась, замедляясь, и парни то отпускали её, позволяя отдалиться метров на пять-семь, то нагоняли, хохоча в затылок, — туда-сюда, далеко-близко, будто игрушка йо-йо. В какой-то момент девушка попыталась метнуться через дорогу, к домам, но её опередил один из троицы, замаячив сбоку, отрезав путь отхода, и это получилось так слаженно и чётко, что стало понятно, это выполняется не первый раз. Со стороны происходящее напоминало стаю хищников, играющих с загнанной, обречённой жертвой.       Не сговариваясь, мы с Андреем одновременно окликнули их — его “Эй!” низко раскатилось по улице, а я свистнул так громко, как научил когда-то Вася. Троица затормозила, заоглядывалась и, быстро найдя нас глазами, стремительно развернулась навстречу, позабыв о девушке. Мы успели убедиться в том, что она улизнула к жилым домам, ближе к людям, к иллюзии защищённости, прежде чем всё закрутилось.       То, что драки не избежать, стало понятно сразу, как и то, что мы заведомо проиграли и численностью, и опытом, и количеством боевого запала. В детстве, пока все мальчишки ходили в секции на борьбу, бокс, дзюдо или, хотя бы, армрестлинг, я торчал за шахматной доской, но всё же в начальной и средней школе драться мне приходилось нередко — что-то не поделили, сказанул не то и не тем тоном. Чаще это происходило по-дружески, от нечего делать, но, бывало, завозишься, не рассчитаешь силы, или, наоборот, получишь до обидного, до слезящихся глаз больно, и непременно захочется дать в отместку — так и отхватишь как следует, мучаясь потом болью в боку и пряча от матери забрызганную кровью из носа рубашку, — а в старших классах я один-единственный раз дрался по-серьёзному, ходил потом с разбитыми костяшками и рассечённой вспухшей губой, которую разбил мне пацан из параллельного класса — подробности случившегося я успел забыть, помнил только, что он обидел Дину, задел её чем-то, а я пошёл заступаться, — и с тех пор ни разу не ввязывался в физические конфликты (если не считать ту пьяную, идиотскую возню с Васей). Андрей же за всю жизнь драться даже не пробовал, и поэтому, когда трое пацанов поравнялись с нами, я автоматически выскочил вперёд, оттесняя его за спину, и после недолгой, незамысловатой прелюдии в духе «хули ты — а нахуя ты» и бестолкового ритуала с расправленными плечами и подготовительными выпадами, получил первый нацеленный в лицо, но смазанный к груди удар, собрав на себе сразу двоих — они бы и без того сконцентрировались на мне, хотя бы потому, что Андрей, будучи пониже меня, визуально представлял меньше угрозы.       Но мне повезло, и тот второй остался не у дел — мы как-то так сцепились и быстро, хаотично закружились с пацаном, который был заметно крупнее и выше остальных, что от этого второго, в огромной дутой куртке с торчащими из-под неё спицеобразными ножками, мне доставались лишь неявные удары в спину и толчки. Они летели вдобавок к кулакам в бок — раз, два, три, и рёбра гулко задрожали, — к замаху под дых — промазал мимо солнечного сплетения, угодил ниже, и желудок судорожно ухнул вглубь, прилип к позвоночнику, — костяшкам сжатых пальцев в лицо — я плотно стиснул зубы, прижал подбородок к груди, и одно это спасло мою челюсть, но рот наполнился металлическим вкусом, будто от растаявшей на языке сосульки со ската жестяной крыши, — а мир в это время мельтешил, прыгал и кренился — неровный угол, покосившийся горизонт, нарушенная перспектива, — происходящее разрывалось диафильмом, где показывали пятачок истоптанного снега, а на нём мои ботинки/чужие ботинки/мои ноги/чужие ноги, обрывки потемневшей улицы — фонари, забор, деревья, деревья, фонари, забор, — тканевые складки одежды, руки, руки, руки, летящее в лицо колено, и из звуков при этом оставался лишь собачий лай, далёкий-далёкий и такой глухой, будто у псов пасти набиты ватой. Зашкаливающий адреналин вытеснил страх, почти не подпускал ко мне боль, вычистил голову от всех мыслей, оставляя в опустевшей черепной коробке одну лишь пульсацию АндрейАндрейАндрей, и мне хотелось одного — убедиться, что ему приходится не совсем плохо, больше всего я желал, чтобы он убежал, оставив этих мудаков смотреть себе вслед, но, конечно, это было просто невозможно.       Мне повезло снова — да, меня зажали, пригнув вниз, чтобы заехать коленом в лицо, но я подхватил двинувшуюся навстречу ногу, и мой противник, оставшись без одной опоры, заскользил на скатанном снегу, начал заваливаться, потянув за собой и меня, но я выскользнул из хватки, заставив того с размаха рухнуть спиной в снег, подставить лицо — он не мой одногодка, младше, просто здоровый, как бычок, и глаза такие же большие, телячьи, вдруг брызнувшие из-под покрасневших век страхом — под мой кулак, один удар и лицо отскочило вбок, отвернулось, зажмурило свой жертвенный взгляд, и я хотел уже выпрямиться и отступить, как всё вокруг погасло — пустой кадр диафильма, внезапное отключение света. В голове успела пронестись лишь невозможно глупая, увлекательная мысль — наверное, это мама подкралась к моей кровати, как делала это, когда я был совсем маленьким, наверное, она набросила на меня большое и толстое, комковатое одеяло, накрыла с головой, и сейчас защекочет, затискает, обнимет крепко: «Дима!»       И я провалился ей навстречу.