Асимптота

      — Дима.       Тепло осталось в моём воображении, никакого одеяла и близко не было; вместо этого — холод, пронзительный, сковавший всё тело, дребезжащий в костях. И вдруг посреди него, будто протаявшая во льду лунка — сухой жар прикосновения к лицу. Открыть глаза оказалось сложнее, чем поднять руку, и я подчинился, согнул локоть, повёл ладонью навстречу этому прикосновению и уткнулся в чужие пальцы на моей щеке. Ощупал их — горячие, длинные, мозолистые у самых подушечек, — накрыл своими пальцами.       — Дим, слышишь меня?       — Слышу, конечно, — просипел я, хотя куда более отчётливо слышал надрывное, собачье многоголосье.       Во рту стоял невыносимый привкус железа, и я не мог избавиться от ощущения, что к языку прилипла и плавится на нём ржавая монетка. В горле мучительно клокотало, хрипело, хотелось скашлянуть скопившийся там удушливый сгусток, но пришлось бы его сплёвывать, а поворачивать голову было ещё рано. Я веки-то едва смог разлепить — надо мной лицо Андрея, сидящего рядом, коленями в асфальт, а вокруг неустанно и безразлично кружится снег. Я опустил руку.       — Ты… — он замешкался, хаотично, будто пробегаясь большими мазками кисти по холсту, оглядывая меня. Дышал тяжело, нервно, сбивая у своих губ плотные облачка пара. — Ты как?       — Хрен знает, — честно признался я, и тоже оглядел его. В уголке рта темнело пятно, а в целом выглядел как обычно, разве что слишком уж бледный — лицо высвечивалось на фоне неба меловым росчерком на чёрной доске. — А ты?       — Нормально я. Отлично, — убедительно заверил он. Голос звучал ясно и чётко, просто немного беспокойно.       Я полежал неподвижно ещё несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям — в голове колотило и звенело так, будто там трясли полупустой жестянкой с мелочью, боль постепенно разгоралась, превращаясь из локальных, маленьких огоньков в настоящие пожары, грозящие охватить всё тело и сжечь дотла. Я медленно подтянул ноги, сгибая их в коленях — с нижней частью тела полный порядок, — а потом попробовал пошевелить головой, оторвав её от земли на пару сантиметров. Повёл сначала в одну сторону, потом в другую и, повернувшись влево, прильнул к руке Андрея, которую он так и не убрал с моей щеки. Я ткнулся носом к пальцам, подышал, набирая тепло между лодочкой его ладони и своим лицом. И вдруг подушечка указательного прокатилась от переносицы до кончика — бережно, неторопливо, — и я снова повернулся к Андрею.       — Не сломан? — спросил он. И уточнил: — Нос не сломан?       — Нет, вроде, — подумав, ответил я. Мысли с трудом пробивались сквозь шум и лязг в голове — так, как если бы я вёл с кем-то беседу, находясь у железнодорожных путей, по которым грохочет товарняк. Зато собачий лай стих, оставив нас в блаженной тишине.       Вместо того чтобы думать, я всё же решился действовать: ладонью ощупал снег рядом с собой и упёрся в асфальт под ним, а вторую руку, согнув в локте и подставив предплечье (саднящая ладонь вряд ли бы выдержала рукопожатие), протянул Андрею:       — Помоги-ка.       Ухватив меня, он помог мне выпрямиться, а сам откинулся назад, садясь на землю. В груди всё заходило ходуном, загудело, как в поющей чаше после оборота палочки по краю, а голова пошла кругом, и я склонил её, не удержав на плечах, уставившись в колени. С болью, прошившей меня насквозь раскалённой спицей, я кашлянул и сплюнул между колен, под ноги, отвратительно красным, мерзким. Провёл языком по зубам — вроде все на месте, вроде, даже целые, — поводил из стороны в сторону челюстью — она щёлкала утробным, костяным звуком, но двигалась. Поднял руку и ощупал негнущимися пальцами лицо — не касаясь губ, и без того понимая, что нижняя лопнула, — и от прикосновения заболело на скуле, жгучей резью пронзило и окатило всю щёку. Я, непроизвольно шикнув и ругнувшись, отдёрнул руку.       — Дим.       Я вскинул голову, встречаясь взглядом с Андреем, осматривая и его, сидящего в измятой, испачканной одежде, но целого, не скованного в позе, не стеснённого в движении, которым он ошарашенно указал на свою макушку:       — У тебя здесь…       Шапки на мне не было — она слетела ещё в самом начале драки. И тут я ощутил на затылке горячее, липкое, тягучее, оно скользило по загривку, забиралось по шее под одежду, струйкой ползло вдоль позвоночника. Запоздало услышав как Андрей выпалил “осторожней”, я поднял руку и дотронулся до волос, пальцы вмиг намокли, потеплели, и я, зная, что этого делать ни в коем случае нельзя, механическим тупым жестом всё равно выставил ладонь перед собой, а она вся — багрец и глянец, отвратительно лоснящийся блеск, густая влага. В нос ударил запах, тошнотворный, невыносимый, рука задрожала, меня замутило — только бы не…       Я едва успел отвернуться, как меня горько, пенно вывернуло. Глаза заслезились, я закашлялся и, забыв о боли и толчком отстранившись от образовавшейся посреди дороги лужи, отполз к обочине тротуара, к свежему, нетронутому снегу, и поспешно сунул в него руки.       — У тебя, наверное, сотрясение, — раздался взволнованный голос Андрея. Я услышал, как он зашуршал одеждой, поднимаясь, заскрипел шагами, подходя ко мне ближе.       — Наверное, — отмахнулся я, сцепив постукивающие зубы. И принялся быстро оттирать талой водой кровь с ладони — отбитые пальцы и без того едва слушались, а от холода и вовсе застыли, закостенели в одном положении, но я упорно продолжал счищать красные разводы, стараясь на них не смотреть.       — Нужно скорую вызвать.       — Нет, — отрезал я и наконец выдохнул, снова усаживаясь задом на землю, оставив после себя снег — взбитый, разрыхленный, напоминающий мякоть разбитого арбуза. — Всё в порядке. Помоги прикурить. — Понимая, что не смогу сейчас справиться с замком на куртке, я развернулся к Андрею, подался вперёд.       Присев на корточки, он опустился рядом, достал из моего кармана пачку Мальборо и, вытащив сигарету, с аккуратностью швеи, вдевающей нить в ушко иголки, уткнул фильтр мне в губы с той стороны, где болело меньше, а затем, прожужжав замком, нырнул ладонью под куртку и, чиркнув костяшками пальцев (стёсанными, потемневшими) о грудь и нашарив проём внутреннего кармана, вытащил оттуда зажигалку. Крышка привычно и успокоительно клацнула, колёсико с треском провернулось, и огонёк выпорхнул навстречу кончику сигареты. Я с упоением затянулся, вдруг осознав, что мне именно этого и не хватало, и закрыл глаза, опуская руки на колени бесполезно застывшими ладонями вверх. Снежинки на них таяли чуть медленнее, чем нужно.       — Дима.       — М?       — Что с руками?       — Замёрзли, — признался я, открыв глаза и тут же сощурившись сквозь вывалившийся изо рта дым.       — Спрячь в карманы. Под куртку.       Идея звучала хорошо — что уж говорить, просто отлично, сам бы я ни за что не догадался, — но вот незадача:       — Не могу. Больно.       Андрей закопошился, его куртка снова зашуршала, и он вытянул из-под неё шарф. Я, поняв что он хочет сделать, без слов протянул ему руки жестом бездомного, просящего милостыню. Он снова сел передо мной, упёршись коленями в снег, принялся осторожно оборачивать мои руки шарфом, будто бинтуя.       — У тебя ничего не сломано? — поинтересовался он.       — Нет, — пробормотал я, хоть и не совсем убедительно. Слишком уж ныло в боку — в детстве я однажды заработал трещину в одном из рёбер, и ощущения казались похожими.       — Слушай. Давай в скорую. Или в травматологию. — Андрей сделал последний оборот шарфа, заткнул краешек под одну из складок, чтобы конструкция лучше держалась, и посмотрел на меня в упор.       — Нет. — Я подтянул руки к груди, кокон из шарфа понемногу начал заполняться теплом. Мне отчаянно не хотелось, чтобы меня вытаскивали на холодный больничный свет, в антисептическую духоту, под грубую пальпацию безразличных рук. Тем более, я не желал никому ничего объяснять — история о спасении бедной девушки звучала до смешного неправдоподобно, — да и чувствовал я себя достаточно приемлемо для того, чтобы не обременять врачей. Но насчёт Андрея уверен не был, поэтому поинтересовался: — Сам-то целый?       — Абсолютно, — серьёзно ответил он. На лице — никаких эмоций, кроме внимательного волнения, губа закушена изнутри. Выпуская дым носом, я попробовал растянуть трещащий по швам рот в улыбке.       — Как так?       Андрей долго, не мигая, смотрел на меня, а потом тоже вымученно улыбнулся.       — Уворачивался хорошо.       Я, вспомнив старую аттракционную игру, чувствуя, как в груди тяжело булькает, тихо рассмеялся:       — Поймай крота.       Когда я докурил, Андрею пришлось убирать из моего рта окурок, потому что фильтр прилип к застывшей на губах крови. Потом он помог мне встать, удержаться на земле, поплывшей под ногами карусельной платформой. Привалившись к нему — Андрей держал меня, обхватив за талию одной рукой и придерживая под локоть второй, — я огляделся. По-прежнему безлюдно, по-прежнему бездвижно, на дорожке местами стоптанный до асфальта снег успело припорошить новой порцией. Я поинтересовался, что вообще случилось и куда делись те пацаны, и он вкратце обрисовал картину, как тот второй, тонконогий, увидев, что с его поваленным на землю товарищем дело плохо, подобрал бутылку и ударил ей меня сзади по голове, а потом вся компания, испугавшись того, как я резко свалился без сознания, рванула прочь, скрывшись за углом забора.       — А девчонка та? — полюбопытствовал я.       — Не знаю, — пожал Андрей плечом. — Не появлялась больше.       — Ну хорошо, — протянул я. И с глухим смешком добавил: — Пиздец. Защитники, блять.       Андрей досадливо усмехнулся. Потом осторожно подтянул мои руки, обмотанные шарфом, чуть ближе к себе, и, оттянув рукав куртки, глянул на открывшийся циферблат часов. Констатировал:       — Мы в общагу не успеем.       — Такси закажем, — предложил я.       — Без десяти одиннадцать. Даже если мы вертолёт закажем — не успеем.       — Охеренно срезали, — хрипло фыркнул я и, понемногу отстраняясь и пробуя устоять на ногах самостоятельно, предложил: — Давай к Васе. Тут рядом совсем. Пешком минут за пятнадцать дойдём.       Андрей тяжело и устало, тоном родителя, задолбавшегося объяснять семилетке сложение, вздохнул:       — Какое, нахуй, пешком. На такси уедем.       Я вздохнул в тон ему — очевидно, что идти пешком оказалось бы тем ещё испытанием, но и соображать для меня было занятием не из простых. И даже не попытавшись вытащить телефон из кармана, я попросил:       — Позвони Васе. Или, лучше, Элле. Может, они оба не дома ещё.       Обменявшись с Эллой парой слов, Андрей убедился, что мы можем заявиться к ним в гости, а потом, смотря одновременно и в телефон, и на тротуар, он разобрался с такси и нашёл мою шапку. Я попросил приложить её к голове и Андрей, вывернув наизнанку, осторожно, прощупывая границы возможного, пока я кривился от боли, опустил смятую ткань на голову, прижав кровоточащую рану. Затем приобнял второй рукой, заставив снова опереться на себя. И мы стояли так молча, тихо — слышен только присвист моего дыхания, — пока к нам не подъехал автомобиль, вплывший из атлантической неподвижности глыбой айсберга.

***

      Вася ещё не вернулся со своего корпоратива, и нас встречала Элла, выскочившая в подъезд — волосы тщательно и крепко заплетены в косы и подвязаны косынкой, поверх одежды канвасовый рабочий фартук — грязный, в серых разводах, — кисти рук наспех, не дочиста вымыты, а от запястья и до локтя вся кожа в тонком слое подсохшей глины. Когда Андрей звонил ей, то коротко обрисовал ситуацию, но эта подготовка не спасла от округлившихся глаз и непроизвольно вырвашегося “О, Господи” сквозь приложенные ко рту пальцы, когда мы вывалились из лифта. Я даже немного расстроился — видимо, выглядел я хуже, чем себя чувствовал.       А когда мы зашли в тепло и свет, в знакомый, ободряюще-надёжный запах Васиной квартиры, мне стало и того лучше. Стоя в прихожей, мы попробовали развернуть с моих рук шарф, но последний оборот не поддался, он ожидаемо присох к крови, и просочившиеся в ранки ворсинки шерсти впились намертво. Я хотел оторвать шарф рывком, как пластырь, но Элла вовремя меня остановила: “Да погоди ты!” Она метнулась в ванную, а потом вернулась с тазиком, наполненным тёплой водой, и заставила опустить туда руки.       — Я в детстве диатезом мучилась сильно, — рассказывала она, поглаживая меня по плечу, пока я, морщась от боли, погружал смотанные синей шерстью пальцы в таз. — Расчёсывала себе ноги так, что колготки к коже прилипали, и, чтобы их снять, мама набирала полную ванну и сажала меня туда… Так, давай-ка… Ага, отлично. — И Элла развернула шарф, не вынимая моих ладоней из воды. От движений по дну кораллами поползла кровь.       После того, как руки были освобождены, Андрей помог развязать шнурки на ботинках и стянуть куртку, и я порадовался, что она тёмного цвета и на ней не видно грязи. Зато бежевая кофта и светлая футболка со спины оказались в гранатово-красных разводах — это обнаружилось, когда мы втроём вошли в ванную комнату и я разделся до пояса. Откинув одежду в дальний угол под слова Эллы о том, что она найдёт что-нибудь у Васи, а наши с Андреем вещи закинет в стирку, я как следует прополоскал рот в попытке избавиться от тошнотворного привкуса. Потом Элла помогла расстегнуть и снять мешающуюся цепочку (тонкая, серебряная, на ней когда-то болтался крестик, пока я, поддавшись одному из приступов подросткового бунта, не снял его, оставив цепочку в атеистическом одиночестве) и ушла за одеждой и аптечкой, а я пристально оглядел себя в зеркало. Левая часть лица — скула, щека, губы, — выглядела как взрытая ковшом экскаватора земля, бугристая, развороченная, потемневшая от подсохшей крови. С тихим “блять” я прикрыл глаза, представляя, во что всё это превратится наутро, а следом за возникшей в голове неутешительной картинкой полетели мысли — как я пойду завтра к старосте курса в гости? как я покажусь родственникам? как буду встречать Новый год? Затем я повернулся к зеркалу боком, тем, где сковывало на вдохе и надсадно ныло на выдохе, — по коже разливалось большое и рваное зубчатое пятно, похожее на неровную проталину в мартовском осевшем снегу.       Тем временем Андрей устроил мне место возле душевой кабины. Вызвавшись помочь промыть мне рану, он положил на пол свою сложенную мягким квадратом толстовку, а на бортике кабины разместил полотенце так, чтобы я мог сесть и опустить на него шею — задумка напоминала парикмахерскую мойку. С трудом передвигаясь, я опустился на пол, уселся на подготовленное место, и Андрей, встав надо мной на коленях и аккуратно придерживая голову ладонью у виска, повернул её так, чтобы оглядеть макушку.       — Что там? — нетерпеливо спросил я. — Нормально всё?       — Ну… — он замешкался, — непонятно. Всё в крови.       Я со вздохом отклонился назад, устраивая шею на полотенце, а голову откидывая за бортик душа. От перемены положения рука Андрея, мгновение назад лежащая у виска, соскользнула на щеку, остановившись в том положении, в каком она была, когда я очнулся, — ласковое тепло, трепетность касания, — и меня повело к ней навстречу. Чуть склонившись к своему плечу, я приник к его ладони с бессознательным стремлением, с инстинктивной поспешностью, с какой ищут спасения животные, забиваясь от грозового ливня в надёжное укрытие. Андрей смотрел на меня сверху вниз, безмолвно, остекленело — движение было лишь в самом кончике большого пальца, огладившего незатронутую ударами щёку, описавшего подушечкой тёплую, дрогнувшую линию.       — Блин, полная аптечка, а мирамистин… — Элла вошла в ванную, держа в одной руке коробку из-под обуви, служащую аптечкой, а в другой стакан воды, с чистой одеждой через плечо, и притормозила на пороге. Андрей поднялся, потянувшись за душевой лейкой, и она закончила: — …не нашла. Бинтов тоже нет, пластыри только такие вот, круглые. Хотя, тебе, наверное, пластыри и не нужны. Ну, в общем, ты сам посмотри, что подойдёт, может, обезболивающее какое — тут куча всего Васиного. Ты в лекарствах получше меня разбираешься.       Она подошла к нам, положив на ванную тумбу полотенца и вещи — футболку, огромную, маслянисто-жёлтую флисовую кофту и штаны, — и опустив коробку и стакан с водой возле меня, поинтересовалась, как я себя чувствую и нужно ли мне что-то ещё, — я попытался убедить её, что всё отлично. Элла переключила душ на лейку, настроила на нужный мягкий режим, а потом сказала:       — Ну, я вас оставлю. Андрюш, справишься же? Мне тут, — она всплеском рук указала на фартук, — с работой срочно заканчивать нужно. — И, отвечая на убедительный кивок Андрея, добавила: — Зовите, если что-то понадобится.       И выскользнула за дверь. Андрей включил душ и принялся регулировать температуру, пока вода громко барабанила по поддону. Добившись нужного градуса, он осторожно подвёл лейку к моей голове, и я закрыл глаза, пытаясь не кривиться и не морщиться от боли, потому что в движении лица тоже приятного было мало. Андрей бережным движением вёл пальцами по волосам, смывая кровь в обход раны, стараясь не задеть самые больные места, а я мычал и изредка, едва заметно дёргался, не справляясь с инстинктивным движением тела. Чтобы переместиться к дальней части головы, Андрею потребовалось перегнуться через меня, и край рукава его длинной футболки заскользил по лицу — и щекотно, и одновременно с этим неприятно цепляя лопнувшую кожу, — и я окликнул:       — Эй.       — Что? — насторожился он, отстраняясь. Я цепанул мизинцем рукав его одежды:       — Мешается.       — Ну прости, — пробубнил он, закатывая его. Но стоило ему снова наклониться, как ткань расправилась.       — Да сними ты её, — проворчал я.       Андрей, недовольно выдохнув, в одно движение стянул футболку и снова взял лейку, уже свободнее проходясь рукой по моей голове. А под рукой, на боку, у него расходился синяк — такой же как у меня, в том же примерно месте, но гораздо меньше.       — Не так уж хорошо ты уворачивался, — хмыкнул я.       И, не удержавшись, потянулся к Андрею и невесомо коснулся, пройдясь костяшками вокруг набирающего цвет пятна, и — вдруг — весь его бок от подмышки до самого пояса джинсов крупно, шероховато стянуло мурашками, будто вспенилось и пошло пузырьками шампанское. Андрей отпрянул. С пару пристальных, молчаливых секунд он смотрел на меня, на вытянутой руке удерживая плещущую в поддон лейку, а потом с упрёком произнёс:       — Не делай так.       — Прости. Больно?       — Нет. Щекотно. — И по тону, с каким он это произнёс, зная, что щекотки он, в отличие от, например, Сёмы, не боится, я так и не понял, было это сказано с сарказмом или серьёзно, но трогать больше не стал, прикрыв глаза и позволив ему закончить с раной на голове.       Потом он ватными дисками, смоченными в выкопанном из коробки-аптечки хлоргексидином, прошёлся по ране, утверждая, что её бы, пожалуй, стоило зашить, и даже сфотографировал рассечённую кожу, с разных ракурсов, со вспышкой, чтобы уж наверняка убедить меня, но я в ответ отмахнулся — подумаешь, царапинка, нам Тыква и то хуже понаставила, и так заживёт. Пока я запивал обезболивающее, решив ограничиться самыми слабодействующими нпвп, Андрей смоченным в воде полотенцем вытер мне потёки крови со спины и шеи, чтобы они не красили воду, пока я буду мыться, и вышел из ванной комнаты, оставив меня принять душ.       Я долго стоял в кабине, закрыв глаза и упёршись обеими руками в стенку, закинув лейку через плечо, оставляя воду стекать по спине. В голове трещало и выло — маленький дом в лесу во время метели, ветер бьётся в хлипкие стены, стучит ставнями, — усталость окутывала меня всё плотнее, всё удушливее, охватывая вместе с паром от горячей воды, и в какой-то момент мне показалось, что я способен уснуть прямо вот так, стоя, как лошадь. Но, сделав над собой усилие и убедившись, что вся кровь стекла и больше не красит собирающуюся в поддоне воду, я, не подставляя голову под поток, всё же быстро вымылся, и вышел, переодевшись в Васину одежду.       Андрей ушёл в душ сразу после меня, а когда вернулся — в чёрной толстовке с логотипом Манчестер Юнайтед, — то мы с Эллой сидели за столом и ждали, когда сварятся пельмени, а перед нами стоял коньяк, подаренный Васе к надвигающемуся празднику кем-то из коллег, и три рюмки. В зале снова произошли изменения — стульев прибавилось, ковры скатаны в рулоны и убраны на балкон, а полы приготовлены к настилу линолеума, и к одной из стен привалены три межкомнатные двери — как свалившиеся костяшки домино. Элла сказала, что завтра дверные проёмы закроют и квартира станет полноценно разделённой на комнаты.       После еды, таблеток и алкоголя стало совсем хорошо — я мог почти без дискомфорта держать рюмку и ложку, которая, правда, с трудом проходила в плохо открывающийся рот, — и мы, окончательно убедившись, что всё самое сложное и страшное позади, смогли наконец посмеяться над произошедшим, пересказывая Элле события вечера, активно жестикулируя (у меня, правда, получались неуклюже резкие, рубленые движения, будто у плохой пародии на танцующего робота) и поддевая друг друга.       — Ну и дураки вы, — отсмеявшись, смахнув из уголков выступившие не то от смеха, не то от жалости к нам слёзы, заключила Элла. — Шли бы вы спать, а. У меня ещё работы куча, а Вася предупредил, что его часов до трёх ночи можно не ждать.       И мы согласно закивали — события вечера вымотали нас не хуже, чем путешествие до соседнего города, поэтому, несмотря на раннее время, в сон нас клонило будь здоров. Прежде чем уйти к себе, в созданную в уголке спальной импровизированную мастерскую, Элла отдала нам подушки и одеяла, отправив в свободную комнату, и мы устроились там на застеленном полу — Андрей с радостью рухнув спиной на мягкое, а я, с трудом шевелясь, вполз на соседний матрас и улёгся на нём, устроив голову так, чтобы не слишком сильно упираться в повреждённый затылок. В комнате не было штор, снегопад окончился и за окном прояснилось — мимо луны бегут раздёрганные облачка, наплывает между стен серебристо-прерывистый свет. Оставшись наедине, мы ещё с полчаса не могли замолчать, не в силах перестать обсуждать и посмеиваться над пережитым, но паузы постепенно начали забиваться между фразами, становясь всё плотнее, всё увереннее, разрастаясь в предсонную тишину. И я прикрыл было глаза, готовясь задремать, как услышал такое привычное, всякий раз радующее меня:       — Дима.       Но теперь при оклике внутри похолодело от волнения. И я отозвался лишь после секундной заминки:       — М?       — Почему ты крови боишься?       Я знал, что он спросит. Поэтому честно признался, не открывая глаз:       — Да я не боюсь. Мне просто противно. — Потёр нос, пытаясь согнать накативший от воспоминаний железистый, тяжёлый запах, так и застрявший в носоглотке. — Не знаю, как объяснить. Помнишь, ты рассказывал, как тебе стало мерзко, когда ты увидел приманку для рыбы, червей этих, которых твой дед в коробочке держал. И тебя чуть не стошнило. Вот такое же чувство, только сильнее.       — Понятно, — удовлетворённо отозвался Андрей. И, о чём-то поразмыслив, задал ещё вопрос: — А почему тебе противно?       О том, что он поинтересуется и об этом, я тоже знал, и промолчал. Но открыл глаза, и мы встретились с ним взглядами, когда оба одновременно повернули головы друг к другу.       — Ладно, извини, — Андрей смешался, видимо уловив что-то в выражении моего лица, и снова отвернулся к потолку. — Можешь не говорить.       Тоже отвернувшись, уставившись в погасшую лампочку, торчащую из потолка на длинном проводе, я кое-как сглотнул — горло сковало волнением, тесным, сдавленным, будто на шею набросили петлю и затягивают всё туже, во рту пересохло. Но я всё же заговорил:       — Это из-за того, что случилось, когда я мелкий был. В общем. Нас пятеро должно было быть. Ну — детей в семье. — Губы онемели, изнутри их закололо миллионами иголочек, как во время отходящей после визита к стоматологу анестезии. Говорить стало сложно, неудобно. Пришлось помолчать, прежде чем продолжить, и Андрей терпеливо, не поворачиваясь, боясь спугнуть меня взглядом, ждал. — У нас был ещё один брат. На пять лет меня младше. Его Дёма звали. Демьян. Ему только четыре исполнилось, конец июня, жара, мы как обычно на дачу поехали — у нас там огород, теплица, домик такой маленький, старый, его дед ещё строил, сам, своими руками. И мы обычно всё время в огороде торчали или на улице с соседскими пацанами. Но в тот день дождь собирался, гроза начиналась сильная, и нас мама загнала в дом посреди дня. Ну, а мы с улицы забежали дикие, успокоиться никак не могли, носились по всему дому с Динкой, прыгали там, орали, дрались, и всё такое. Дёмка за нами бегал везде, как всегда. И вот мама отошла, буквально минут на пять, в кухню, готовила она что-то, кажется, а мы с Диной играли в эту игру… ну, типа, пол — это лава, знаешь. Но она у нас по-другому называлась. В общем, мы на диван прыгали, на тумбочки, на стол лазили, да куда попало. И Дёма за нами. Тоже на стол полез. А над столом такая полка была прибита, на ней всякое барахло стояло, много всего навалено, книги тяжёлые, цветок какой-то большой, она еле держалась, там ещё и уголки эти проржавевшие, болты расшатанные. И Дёма за неё схватился, как-то повис на ней, что ли, ну, и она не выдержала. Она прямо…       Мой голос провалился внутрь, вглубь — не достать. Так бывает, что из маленьких случайностей получаются большие трагедии. В носу защипало, и я быстро подышал, прогоняя воздух туда-сюда. Я знал, что плакать не стану даже если бы очень захотел, всё равно не смог бы, я и не помнил, когда плакал в последний раз, — с того происшествия, вроде, и не было такого. Андрей, повернув ко мне голову, молчал, но я не видел выражения его лица, да и не хотел сталкиваться с этой немой ошарашенностью.       — Крови много было. И вот — теперь так, — неловко закончил я. Теперь Андрей стал единственным не по крови родным человеком, который знал обо мне абсолютно всё.       И я почувствовал, как мою ладонь накрывает мягкое, успокаивающее тепло. Андрей взял меня за руку. Он обернул своими пальцами мои пальцы, ладонью — мою ладонь. Слегка сжал. Погладил таким размеренным, мягким и чутким движением, с каким можно дотронуться до крыла бабочки не сломав, не повредив его, не сбив пыльцу. Я не помнил, держал ли я когда-нибудь за руку мужчину, не отца в детстве, не братьев, а приятеля, друга, и не в рукопожатии, не хватаясь или опираясь, а всего лишь — держал. И в этом “всего лишь” и заключалась вся спасительная несокрушимость, огромная, надёжная сила поддержки, и это оказалось удивительно — потрясающе хорошо.       — Мне жаль, — произнёс он вполголоса. — Дима.       Андрей не звал меня, а просто проговорил слово, и проговорил так нежно, что у меня спёрло дыхание, захватило дух от невозможности звучания — неужели? неужели это может звучать вот так? моё имя?       — Всё в порядке, — я повернул к нему голову. — Это давно случилось. Сейчас не так тяжело об этом рассказывать.       И это было чистейшей правдой. В семье мы часто вспоминали Дёму и говорили о нём спокойно, без нависшей, разрушительно грузной и подавляющей тени трагедии, едва не уничтожившей каждого из нас, когда всё случилось. Выкарабкаться удалось лишь сообща, и, цепляясь друг за друга, мы выбрались из тех страшных, тяжёлых событий, засасывающих в яму сокрушительного горя. И в глубине души я гордился своей семьёй и тем, как нам удалось через это пройти.       После мы с Андреем ещё недолго поговорили — он поспрашивал о моих родственниках, задал какие-то отвлечённые вопросы, затем мы переключились на другие темы, на что-то совсем далёкое — и всё это время он не отпускал моей руки, — а потом я, почувствовав, что он хочет спать, но не решается оставить меня наедине с самим собой, с зависшей где-то неподалёку тенью озвученного прошлого, убедил его, что засыпаю и пожелал спокойной ночи. Андрей отключился быстро, всё так же держась за мою руку, задышал размеренно, монотонно. А я, растеряв весь сон, гладил большим пальцем костяшки его ладони — перекат волн, вздымающиеся гребни цепочки гор, — смотрел в его лицо, обездвиженное, лишённое улыбки, и оттого кажущееся напряжённым и сосредоточенным даже во сне. В какой-то момент он заворочался, отпустил мою руку и перевернулся спиной ко мне, подогнув ноги и подобрав подбородок к груди. Я повернулся за ним, укладываясь на неотбитый бок, утыкаясь взглядом в его затылок, поворот плеча, наклон спины. А затем, вытянув из-под подушки руку, коснулся его головы. И долго, томительно долго смотрел на собственные пальцы, проходящие сквозь пряди — полулунные завитки, ловящие каждое движение. Ниже — белеющая полоса согнутой шеи, у самого её основания — округло выступающая косточка позвонка. И я, неосмысленным порывом придвинувшись ближе, не целуя, коснулся её губами. Доля секунды — плавное заострение, гладкий выступ у моего рта. А потом я поднял голову и уткнулся носом в волосы, задышал его запахом — шампунь (другой, не тот, каким мы все вчетвером пользовались, а тот, которым пахло от волос Эллы) вперемешку с его ароматом, горьковато-цитрусовым, необыкновенно тёплым.       Я уже спал — где-то у самой границы сна и реальности брезжил сон, голоса, снег и тьма, — когда Андрей снова заворочался. Он повернулся ко мне лицом и бессознательно, сонно, туманно-ленным движением обхватил меня, перебросив руку через плечо, подгрёб ближе, прижал некрепко, так, что я мог бы без проблем отстраниться, и, уложив подбородок на мою макушку, закинул на меня колено. Я от этого проснулся — едва-едва, всё ещё блуждая в дрёме, — полежал так, уткнувшись лицом в его шею, попробовал подумать, осознать что-то важное, что-то некогда для меня значимое, неуютно оцарапавшее изнутри черепную коробку, но мысли путались, и я отбросил эти попытки и тоже обнял его, обхватив за талию, подтянув к себе и подогнув ногу так, что она упёрлась ему под бедро, и наконец уснул — крепко, успокоенно и бессонно.

***

      Пробуждение застало меня в том же положении. Я попытался забыться снова, до боли не желая отрываться от окутывающего меня тепла, от запаха, от щемящего и безопасного чувства близости, но, увы — мне неудобно и очень прозаично хотелось в туалет. А ещё пить. И, может быть, поесть, хотя разбитая губа болела так, что я не представлял, как открою рот.       Болело вообще всё — даже непострадавшие ноги. Пришлось как следует настроиться на то, чтобы сделать первое пробное движение — оно мгновенно прострелило тело и сковало так, что я непроизвольно охнул, осторожно откатываясь от Андрея. Он и не пошевелился, продолжая крепко спать — если бы ему пришлось вставать к первой паре, вряд ли бы его хоть кто-то смог добудиться. Собравшись силами, я начал подниматься, поэтапно и осторожно, шаг за шагом. Оказавшись на ногах, я поковылял из комнаты в зал — пусто, но по движению и приглушённым голосам из соседней комнаты я знал, что Вася с Эллой не спят, — а затем в ванную комнату.       После того как добрался до туалета, я напился воды из-под крана, осторожно умылся, прикладывая мокрые пальцы к коже, а потом оглядел лицо — зеркало показало неутешительный результат, отразив дальнее сходство с кроненберговскими чудовищами. Хорошо, что оба глаза остались целыми, хотя нижнее веко того, что находилось со стороны разбитой скулы, припухло и заплыло. Наши с Андреем выстиранные вещи висели на горячем полотенцесушителе, но на ощупь оказались непросохшими, совсем ещё влажными, и я не стал переодеваться.       Когда я вышел из ванной, Вася с Эллой уже вышли в зал — он стоял у кухонных тумб, напротив закипающего чайника, а она сидела за столом, выпрямившаяся, неподвижная, как Жена Лота. Я тоже сел, устроившись напротив неё. Хотел было заговорить — пожелать доброго утра, попросить Васю и мне заварить чаю, потому что заметил, что кружки на столешнице всего две, — но понял, что вряд ли сейчас способен на громкую речь, перебившую бы шум воды в чайнике, и решил подождать. Но когда чайник щёлкнул и с гортанным бульканьем затих, первым заговорил Вася.       — Вам с Андреем нужно уйти.       Он сказал это не поворачиваясь, отпуская фразу перед собой, в стену, обращаясь будто к кружкам, но, конечно — ко мне. И только сейчас я понял, только сейчас заметил, какая напряжённая у него спина, какой неестественно ровный, будто гранитная плита, разлёт плеч, как туго натянуты под одеждой мышцы, словно его снова сковало страшным приступом боли. До меня лишь сейчас добралось осознание, насколько тревожна отчуждённая поза Эллы. Я понял, почему кружки две — меня здесь быть не должно. Предчувствие беды проехалось по мне, вспороло нутро — я ощущал себя пассажиром на борту самолёта, который летит ровно, но ещё секунда — и он начнёт гибельное падение, и об этом можно догадаться лишь по искажённым притворным спокойствием лицам бортпроводниц.       — Почему? — спросил я, отправив голос продираться сквозь саднящее горло.       Вася повернулся. Чуть откинувшись назад, хозяйским движением опёршись о кухонный гарнитур, он посмотрел на меня — приподнятый подбородок, тонко подрагивающие крылья носа (носа с горбинкой, носа, к которому я прикладывал пакет замороженных овощей, когда Вася хотел напугать меня, выскочив навстречу, а я заехал по его лицу открывшейся дверью), — и в его взгляде не оставалось ни капли его привычной лихой пылкости, пронзительной ожесточённости, ни грамма любимой мной почти волчьей суровости. В нём разлилось и застыло одно, то, чего я никогда не видел обращённым в свою сторону, — презрение. И если бы силу этого презрения можно было превратить в удар — я бы никогда не очнулся. Вася процедил:       — Слушай, ну я ж не знал, что ты пидор.       В этот момент я был благодарен Васе лишь за то, что он не оставил мне ни капли сомнения в том, что он не шутит. Я понял сразу — он говорит серьёзно.