Асимптота

      — Вася!       По тому, как Элла воинственно вскочила и как вспыхнуло её лицо, по тому, как отчаянно её пальцы сцепились в кулаки, стало понятно, что она хотела вскрикнуть, но оклик получился слабеньким, полузадушенным, жалким даже — особенно на фоне Васиной скалистой, увесистой непоколебимости, — и она, растратив на этот порыв все силы, остановилась, беспомощно замерла. Я хотел посмотреть на Эллу, но не смог, и она так и осталась маячить где-то на краю моего внимания, сузившегося, собравшегося в одну точку — к Васе. Туннельное зрение, фильтр виньетки. «Слушай, ну я ж не знал, что ты…»       — Много фантазировал об этом? — Из-за хрипотцы в голосе было незаметно, как он дрогнул.        Я не помнил, как поднялся на ноги, не почувствовал ни прострела в рёбрах, сопровождающего каждое движение, ни снопа искр взорвавшейся в голове боли, просто — раз — стою и смотрю перед собой, на Васю, с расстояния трёх метров, а кажется — так далеко, будто схватился за бинокль не с той стороны, окулярами наружу, и Вася теперь находится на невозможно далёком от меня расстоянии, откуда мне всё же отлично было видно, какое непреклонное, какое решительно неприязненное у него лицо. И это оказалось страшнее всего. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга — молча и упрямо. Лоб в лоб — как два встречных поезда, по чьей-то чудовищной ошибке оказавшихся на одном пути, несущихся друг на друга на огромной скорости, ещё немного и сшибёмся — нарастающий гул, бешеный, в ритм сердцу, лязг колёс, смазанный движением фон.        — Съебись. — Губы Васи брезгливо скривились.       Меня не задело словами — они пролетели мимо и не затронули, несмотря на то, в какое цинично-унизительное, грязное и маркое оскорбление превратилось расхожее ругательство, бывшее, по сути, штатной насмешкой, каким мы часто в шутку или со злости клеймили и друг друга, и вообще кого угодно, кто под руку подвернётся. В этот момент я просто-напросто не смог отнести такое клеймо на свой счёт, не сумел с собой сопоставить. Это слово не имело со мной ничего общего, как не имела бы ничего общего — ну, не знаю, допустим, — фраза о том, что я не помню таблицу умножения. А вот что в меня попало, так это уверенность Васи. Ударила с размаха, исподтишка, подло и непредсказуемо. Его убеждённость в том, что он не ошибается. Его бескомпромиссное решение отказаться от меня — вот так запросто, в один миг, не разобравшись. И мне не оставалось ничего, кроме как это решение принять.        И я больше ни слова не сказал — потому что не нашлось подходящего, ёмкого, едкого, веского, такого, что дало бы Васе понять, как он ошибся и как я в нём разочарован. А ещё я смолчал, потому что надеялся, что Андрей в соседней комнате спит и ничего не слышит. Стрелки пути перевелись, рельсы разошлись, и мы с Васей с шумом пронеслись мимо друг друга, так и не столкнувшись — он отвернулся к своим кружкам одновременно с тем, как развернулся я в сторону комнаты.        Уходя, мне хотелось держать спину ровно, быть хладнокровным, быть гордым. Выйти с поднятой головой. Хотелось влететь в комнату как ни в чём не бывало, разбудить Андрея каким-нибудь громким возгласом, легко и непринуждённо, и этим ткнуть Васю — смотри, как ты ошибаешься. Он мой друг — и всего-то. Друг, каким ты никогда не будешь.        Но я — избитый вчера, поломанный сегодня — поковылял неуклюже, рывками, будто механизм, в котором садятся батарейки, заглитченная картинка. Я слишком сосредоточился на том, чтобы удержать внутреннее, рушащееся и разбивающееся, чтобы постараться контролировать себя ещё и снаружи. Пришлось даже перевести дыхание, когда я дошёл до комнаты и с облегчением остановился на пороге, обнаружив, что Андрей лежит ровно в том же положении, в каком я его и оставил, непотревоженный — мерное движение вдоха и выдоха, вздёрнутый, открывший место под мою голову подбородок, разметавшиеся по подушке волосы — тёмные воронки речных водоворотов. Небольшое пятнышко синяка, похожее на обрывок предгрозового облака, наползающего от уха к челюсти, нижняя губа чуть припухла — запоздалые, неявные отголоски драки. Прислонившись к пустому дверному проёму, я на секунду завис взглядом на отброшенной в сторону руке Андрея, протянувшейся вслед за мной, когда я вставал — остаточная близость, кометный хвост. И я так и не смог крикнуть (общажное «Андрей, подъём! Опаздываешь!»), разбудить бесцеремонно, с порога. Поэтому опустился, встав на колени, и положил руку на его плечо, покачал из стороны в сторону движением, каким обычно убаюкивают детей в кроватках:       — Андрей.        Он зашевелился, но только для того, чтобы отвернуться, спрятав лицо в подушку, недовольно нахмурившись. Я повторил действие, но уже настойчивее:       — Эй, ну. Давай. Просыпайся.       Я едва не добавил отчаянное «пожалуйста», но сдержал просвистевшую холодком по внутренностям панику. Вася церемониться не стал бы — и сейчас не будет. Мне хотелось поторопить Андрея, подхватить его, сгрести в охапку и унести отсюда поскорее, как из горящего дома. Почувствовав мою нетерпеливость, он зашевелился, потираясь носом о подушку, жмурясь, нехотя подтянул руку к лицу и повёл ладонью со лба к подбородку, будто в попытке стянуть с себя сон. Потом приоткрыл глаза — затруднённое движение век, из-под них — хромированный отблеск, — окинул взволнованным взглядом моё лицо и прохрипел:       — Жесть.        — Ага. — Я попробовал улыбнуться, губы резануло. — Ты как?       — Норма… — начал он, но тут же передумал: — Спать хочу. Сколько вообще времени?        — В общаге выспишься, — пообещал я, проигнорировав вопрос. И похлопал ладонью между лопаток, поднимаясь: — Вставай. Нам пора.        — Что, прямо сейчас? — Андрей снова потёр лицо, задержавшись пальцами на губе, поморщившись.        — Прямо сейчас.        — Случилось что-то? — настороженно сел, упираясь рукой в матрас.        — Нет. Просто нужно поторопиться.        Всё это время я слышал из-за стены голос Эллы, её быстрый и настойчивый, но неразборчивый полушёпот, сквозящую в нём яростную запальчивость, и последовавшие за ним шаги, шелест шторы, занавешивающей дверной проём Васиной спальной комнаты. Я понял, что Элла разделила моё желание оградить Андрея, и, когда мы с ним вышли в зал, там оказалось пусто. Пока он умывался, я заказал такси, оставаясь у входа в прихожую, как часовой на посту, чтобы встретить Васю первым, если он всё же захочет выйти и продолжить разговор или высказать своё обвинение не только мне. Я с трудом представлял, что он это сделает, но теперь не был в нём уверен. Впервые за три года я не мог положиться на своё представление о Васе, на него самого — и это ощущалось так, будто я, спускаясь с крыши высотного здания, на середине пути обнаружил, что болтаюсь над пропастью без страховки, без какой-либо поддержки, и их отсутствие ошеломляло.        За стеной шумела вода, а я стоял и смотрел на стопку межкомнатных дверей — надо же, опоздали всего на день, будь они на своих местах, этого разговора бы не случилось. Оглядывая зал, его неотёсанные бетонные стены, ещё вчера казавшиеся надёжной крепостью, я провожал когда-то находящихся здесь нас — ворс ковра под ладонью, отзвучавшие песни, бесперебойное многоголосье, колыхание свечных теней. Оставлял за окнами с белыми занавесями себя и Андрея — коробка балкона в рассветных лучах, одночастотная близость, гладкая, зарубцевавшаяся кожа под моими пальцами.        Я прощался с Васей. С тем человеком, каким он мне казался — любимым, дорогим, понятным.        Андрей выглянул из ванной и сообщил, что вещи не просохли, и мне захотелось гордо напялить мокрое, а одежду Васи скинуть, отшвырнуть в дальний угол, но я сказал, что плевать, поедем так, отдадим шмотки потом, а наши сложим в рюкзак. Мы нацепили верхнюю одежду, ботинки, и я повернул замок, открывая дверь, как заметил, что Андрей всё ещё стоит посреди прихожей с озадаченным, непонимающим выражением на лице, будто механик, обнаруживший неожиданную поломку в новёхоньком двигателе. Я повёл подбородком в немом «что?»       — Они… попрощаться не выйдут? — спросил он, быстро посмотрев сначала в сторону комнат, а потом бросив взгляд — пытливый, встревоженный — на меня, и понял ответ до того, как закончил вопрос.        Мне было нечего сказать. Я дёрнул плечом:       — Пойдём. Такси подъезжает, — и шагнул за порог.        Томительное ожидание лифта — он останавливался на нижних этажах пару раз, до нас доносились голоса, заливистый детский смех, клацающее марширование собачьих когтей по плитке, но к нам кабина приехала пустой. Тихий звонок, створки приглашающе разъехались — я не услышал, как дверь Васиной квартиры снова открылась, но обернулся на зазвучавшие сзади шаги. Элла.        — Машина ждёт, — я сделал вид, что глянул в экран телефона с открытым на нём приложением, а потом обратился к Андрею: — Чёрный мерс, триста двадцать шесть. Спустишься пока?        Он не взглянул на Эллу — заметил её, но оставил без внимания, пытаясь высмотреть что-то в моём изувеченном, застывшем лице, — кивнул мне и зашёл в кабину лифта. Только тогда обратился к Элле, махнул ей рукой, и она успела ободряюще улыбнуться ему в ответ перед тем, как двери сомкнулись театральным занавесом. Неубедительно разыгранный спектакль окончился, и она заговорила:        — Прости. Я пыталась. Я не думала… он обещал…        От её запинающихся извинений и обрывочных пояснений стало тошно. Она не была виновата — но я винил и её тоже, малодушно и иррационально. Я знал, что это пройдёт, но пройдёт гораздо позже, а сейчас хотелось поскорее уйти, и я, пожалев, что задержался, кивнул: «Хорошо» и, отвернувшись, нажал кнопку вызова лифта. Элла заторопилась со словами, неловко роняя их:       — Вася просто… Для него это слишком. Он не может понять. Он просто не может понять, ему сложно. Мы столько раз говорили, но… после того, что в санатории… — Испуганный, заметавшийся подбитой птицей взгляд. Ресницы дрогнули крыльями. — Ты ведь не знаешь.       Я посмотрел на неё. Если бы не боль, то нахмурился бы, но получилось безлико и равнодушно — «не знаю», и её лицо болезненно сморщилось, в глазах — наводнение, и она с силой прикусила губу. Замолчала. Я не понимал, о чём Элла говорит, разрозненные фразы, попадая в голову, смешивались в бессмысленный набор слов. «Ошибка: информация недействительна. Пожалуйста, попробуйте позже». Санаторий. Откуда вообще здесь взялось это неуместное слово. При чём тут санаторий? Я отвернулся на звук прибывшего лифта.        — Дима… — Элла тронула меня за локоть, я снова посмотрел на неё.        И только тогда заметил, что она что-то держит в руке — протянула мне сложенный пополам листок. А потом вложила в ладонь цепочку, которую я вчера оставил на тумбе в ванной комнате, ещё раз сказала «Прости», а я ещё раз сказал «Хорошо» и вошёл в открытые двери.        Я понял, что это за листок сразу, ещё до того, как развернул его. Но руки всё равно вздрогнули — может, потому что еле двигались после вчерашнего; левая-то ещё ничего, а вот с правой совсем беда. На листке был рисунок из скетчбука Эллы, случайно увиденный мной, когда я возвращался за забытой в мастерской художественного училища курткой, остался запечатлённым фрагмент того дня — я и спящий на моём плече Андрей. Рисунок стал увереннее, чётче и насыщеннее, заметно, что Элла не раз возвращалась к наброску, оттачивая и завершая линии, превращая их в отражение нежности, безоговорочности доверия. Монолитность близости. Той самой близости, которую я находил вчера в руке Андрея, держащей мою руку, в окружении которой засыпал. Той самой, что оттолкнула Васю. Я смотрел на рисунок, пытаясь разглядеть в двух слившихся фигурах изъян, неправильность, искажённость, какую увидел он, — в детстве я с таким же упорством крутил в руках стерео-варио картинки, пытаясь совместить два изображения в одном, пробуя остановить их в пересечении, застать врасплох. И у меня не получалось ничего разглядеть, но безупречность и чистоту рисунка всё больше и больше разъедало моим сомнением, пачкало страхом, будто металл, пожираемый коррозией.       Лифт толкнулся, опустившись на первый этаж, и я поспешно снова сложил листок пополам и спрятал под куртку, к груди. Цепочку убрал в карман штанов. Такси — чёрный, катафалкового вида Мерседес родом из нулевых, — стояло у подъезда, возле него ждал Андрей. Увидев меня, он забрался в салон, на заднее сиденье, и я, подковыляв к машине, нырнул следом.        Мы сидели молча. Когда отъезжали, Андрей, повозившись со спутанными проводками, предложил мне наушник, но я отказался — голова трещала, и я подумал, что от музыки станет хуже, да и мне хватало того, что тихо и невзрачно, расслабляюще мурлыкало по радио, — и он надел оба, уставившись в окно со своей стороны, как и я. И мы находились каждый наедине со своими мыслями, казалось бы — сами по себе, если бы не рука Андрея — когда мы встали на светофоре, он потрогал меня за предплечье, привлекая внимание к своему окну, за которым проходила женщина, ведущая на поводках двух длинных и скрюченных, похожих на морских коньков собак, закутанных в потешные яркие комбинезоны — собаки едва перебирали тонкими лапами, обёрнутыми дутыми рукавами курток и одетыми в ботинки, и жали уши от непогоды и автомобильного шума, — и я наклонился чуть ближе, чтобы вместе с Андреем проводить их восхищённым взглядом, урвать себе этот маленький кусочек нормальности искривлённого для меня мира, но потом выпрямился и откинулся обратно на спинку сиденья, а пальцы Андрея так и остались лежать поверх рукава моей куртки. И мне хотелось взять его ладонь в свою, как вчера, ухватиться за его поддержку, но я не смог.        Меня запоздало охватило пронзительное, воющее отчаяние, проносящееся внутри штормовым ветром по пустыне. Я не мог смириться с абсурдностью происходящего. Перебирал воспоминания и думал — как всё перевернулось вот так, выкрутилось наизнанку? Вася ведь знал меня, и знал отлично, он не мог не помнить, как мы обсуждали женщин, как открыто делились впечатлениями о случайном сексе с девчонками из Тиндера, Вася являлся свидетелем моих отношений с Яной и Викой и наверняка догадывался, как я влюблён в Варю, да и у Андрея была Лида, и я никак не мог взять в толк, как всё это могло оказаться перечёркнуто одним объятием — дружеским объятием. Чем больше я об этом рассуждал, тем более глупой мне казалась сложившаяся ситуация, и я позволял себе надеяться на то, что это дойдёт и до Васи, что он всё поймёт, сдаст назад, попросит прощения.        Но один-единственный факт оставался непоколебимым. Если предположить — на один нереальный миг, всего на минуту, одолженную у параллельной вселенной, — что его слова оказались правдой, то Вася вот так и отказался бы от меня. Не принял. Оттолкнул — что уж, просто вышвырнул бы. И это поражало больше всего. Потому что я-то принял бы его любым — не только в его предпочтениях, а просто — любым; я по большому счёту плевать хотел на то, с кем спят или с кем хотят спать другие люди, никогда не испытывал ни интереса, ни неприязни и уж тем более ненависти к теме гомосексуальности, мне было всё равно. Да и за Васей не замечал такой острой, открытой враждебности, а может, не хотел замечать, потому что сейчас-то и становилась понятной его изначальная лёгкая нервозность в отношении Давида — слишком утончён, слишком красив, чтобы не предположить очевидное, у меня тогда тоже проскальзывали подозрения, — заметно смягчившаяся, когда тот однажды, осенью первого курса, вернулся в комнату под утро от соседки-четверокурсницы, помятый и обалдело-довольный, с красноречиво расцарапанной спиной. В памяти всплывали и трупно вспухали давно похороненные воспоминания, Васины фразочки вроде «Я за руку с пидорасами не здороваюсь» или «От таких наклонностей лечиться нужно», его антипатия к филологу с третьего этажа, безжалостность к повесившемуся пацану. Выходило так, что всё лежало на поверхности, а я и не замечал.       Из такси до общежития, а потом и по лестнице мы с Андреем тоже шли молча. Комната встретила пустотой, горькой никотиновой дымкой и распахнутыми настежь шкафами, рядом с которыми лежал почти пустой чемодан Сёмы — в нём притаилась кошка. Я вспомнил, что сегодня вечером у Сёмы самолёт до родного города — час пути, и он будет готовиться к празднику вместе с родителями; Давид уезжал к матери одновременно со мной, тридцатого — мы все решили отмечать Новый год с семьями. Судя по всем признакам — ноутбук Давида открыт, играет музыка (что-то унылое, какой-то дарквейв — Селофан, кажется), телефон Сёмы лежит на краю стола, — они вышли ненадолго и вот-вот должны вернуться.        Увидев нас, кошка взбодрилась. Она хищно пригнулась, развела уши в стороны, будто самолётные закрылки, и распласталась на дне чемодана, дикими глазами таращась на меня и Андрея. А потом вдруг выскочила наружу с резвостью выпущенного из рогатки снаряда, радостным лошадиным галопом пронеслась по комнате и — мы и сообразить ничего не успели, — взлетела вверх по шторе со стороны кровати Давида и Сёмы, под самый карниз, и повисла на ткани под потолком, раскачиваясь, будто танцовщица на полотнах. Хлипкие крючки, с трудом удерживая и без того плотную, тяжёлую штору, не вынося такого напора, затрещали, карниз накренился, и Андрей, сшибая бутылки, побежал спасать кошку. Но та справилась и сама, резво перескочив из-под потолка на постель Сёмы ровно за секунду до того, как последний крючок обломился и штора съехала на пол, как сошедшая с горы лавина. Впечатлённые кошачьим представлением, мы с Андреем рассмеялись — и звенящие между нами напряжение и недосказанность ослабли, растворяясь.        Оправляясь от смеха, прокатившегося тяжело, будто бильярдный шар, по отбитым рёбрам, я, тяжело выдыхая, опустился на стул.        — Дать тебе обезболивающее? — предложил Андрей, заглянув на Сёмину постель и убедившись, что с Тыквой всё в порядке.        — Давай, — согласился я.        Я сидя снял куртку и стянул Васину кофту, обменяв их на стакан с водой и две таблетки Найза, врученные мне Андреем. Затем, прежде чем снять штаны и скинуть их на пол, я выудил из кармана цепочку, и, раскрыв на ладони, увидел, что среди её звеньев лежит небольшая металлическая пластинка — я сразу узнал в ней серебряную вставку с браслета Андрея, который он умудрился порвать ещё во время празднования моего дня рождения, рассыпав все составляющие по полу. При ближайшем рассмотрении украшение оказалось не просто вставкой на браслет, а чем-то вроде подвески с выгравированной буквой А с внутренней стороны и застёжкой-креплением — Элла прицепила его к моей цепочке. Разобравшись с вещами и подойдя ко мне со спины, Андрей перегнулся через плечо и заглянул в ладонь, на которой я крутил украшение.        — Элла отдала, — пояснил я. И поднял цепочку, вытянув её в треугольник на расставленных пальцах — пластинка-подвеска закачалась маятником, — и протянул Андрею: — Сними. Я не смогу.        Он забрал и быстро расстегнул цепочку, но с украшением завозился.        — Да как она её тут… — проворчал он, пытаясь поддеть коротким ногтем неподатливую застёжку. Но быстро бросил попытки: — Да пусть пока у тебя побудет. Мне всё равно некуда её сейчас прицепить. Потеряется ещё.       — Ладно. Помоги тогда, — я подставил шею, чтобы он застегнул цепочку.        Андрей склонился, пытаясь в тусклом свете справиться с карабинчиком, обдал затылок горячим выдохом. И спросил:        — Что у Васи случилось?        — Посрались, — ответил я. Скрывать всё равно не было смысла.        Цепочка повисла на шее, почти невесомо, но всё же непривычно оттянутая тяжестью подвески — чем-то напоминало давно забытый крестик. Я спрятал её под футболку, и металл прохладно припал к груди. Андрей выпрямился, опуская руку на спинку стула, и посмотрел на меня:       — Из-за чего?        —  Да так, — я пожал плечами как можно более равнодушно, уставившись на свои разбитые руки. Крупные, всегда кажущиеся мне топорно грубоватыми, сейчас они и вовсе выглядели уродливо, особенно раздутая опухолью правая ладонь — как перчатка Микки Мауса. — Он хуйни наговорил.        Я ждал, что Андрей спросит, что именно сказал Вася, что будет интересоваться, при чём тут он сам и почему я потащил его за собой, и приготовился нести какую-нибудь чушь, что-то бессвязное и нерешительное. Я боялся заговорить с Андреем о случившемся — и не понимал почему, ведь по-хорошему стоило бы рассказать ему всё, поделиться и обсудить, пусть это и вышло бы поначалу стыдно и неловко, но куда проще стало бы, недоумевай и возмущайся мы сейчас вместе, может, даже посмеялись бы — Вася придурок, как можно вот так всё перевернуть? — а потом договорились попробовать ему всё объяснить. Но я не мог. А Андрей ничего уточнять не стал. Вместо этого его рука осторожно перекочевала со спинки стула ко мне, прильнула к лопатке, и он утешающе погладил меня, а я откинулся назад, прижимаясь спиной к его ладони.       Но сразу же отшатнулся, поднимаясь — скрипнула дверь в блок, зазвучали шаги, и в комнате появились Сёма с Давидом. С минуту мы стояли и пялились друг на друга — они разглядывали наши увечья, а я пытался уловить в выражениях их лиц отголоски Васиных слов, стараясь понять, мог ли он сказать им что-то, написать?        — Охуеть, — наконец обрадовался Сёма вслух. — Ну это пиздец. Кунсткамера. — Он подскочил, я попробовал отступить, но он хватанул меня за подбородок, поворачивая голову побитой стороной поближе к любопытно блеснувшим стёклам очков: — Дай посмотрю.       — Давай тебе так сделаю — насмотришься, — я вывернулся из Сёминых пальцев и отошёл на безопасное расстояние, но он последовал за мной с упорством натуралиста, заметившего насекомое необычной раскраски.        И Сёма, и Давид знали о случившемся, потому что ещё вчера вечером, сидя за столом с Эллой и поедая пельмени, Андрей написал подробный отчёт в общий чат, ещё и фото прикрепил — кажется, будто это было в другой жизни. Заметив, как Давид берёт со стола фотоаппарат, я вздохнул, параллельно отбиваясь от Сёминой руки:        — Блять, давай без этого.        Но Давид, казалось, ничего не услышал, и наставил на меня объектив. Я бы возразил настойчивее, но пришлось переключить всё внимание на Сёму, заставив того ввязаться в мою любимую игру — я частенько вот так подхватывал с его носа очки и вытягивал их в поднятой над головой руке, заставляя Сёму подскакивать вверх, как неугомонный теннисный мяч. Правда, обычно я нехило огребал во время того, как он бесцеремонно и напористо, совершенно по-бандитски отжимал ворованное обратно, но сейчас Андрей предупреждающе выпалил:        — Сём, осторожней. У Димы что-то с ребрами. Сломаны, может.        Сёма нелестно высказался в мой адрес, расфокусированно оглядывая парящие высоко над ним очки, одновременно с этим смягчаясь, становясь беспомощно-податливым, и я хмыкнул, вытягиваясь до верхней полки и оставляя их на стопке книг. Сёма вскочил на стул и оттуда добрался наконец до очков, и, непривычно глядя на меня сверху вниз, вспомнил:        — Мне, кстати, Яна твоя недавно писала, минут тридцать назад. — Он приладил оправу к лицу, подсобрался, очертился до привычных форм. — Говорит, потеряла тебя.        Протянув под нос ругательство, я с кряхтением наклонился, поднял с пола штаны и полез в карман за телефоном. Сегодня, в преддверии Нового года, мы собирались с одногруппниками выпить, и я заранее договорился встретиться с Яной в ближайшем к дому старосты супермаркете, чтобы закупить алкоголь. А после договорённости два дня не заходил в мессенджер. То, что она написала Сёме, меня не удивляло — он оказался единственным из моих друзей, с кем ей удалось найти какое-то подобие контакта, когда я приводил её в комнату в гости, и они до сих пор вежливо здоровались, если случалось пересекаться в универе или студгородке, и не отписывались друг от друга в соцсетях, оставляя под постами приятельские лайки.        — Чего она от тебя хочет? — Сёма с любопытством покосился в мой телефон, всё ещё стоя на стуле, будто собрался стихи декламировать.        Я коротко обрисовал ситуацию, а потом обратился к Давиду:       — Я куртку твою возьму? Моя в кровище вся.        — Бери, — кивнул Давид с не особо уместным благодушием — куртка всё равно была ему не нужна, он ещё ни разу её не надевал.        — Ты поедешь? — удивился Андрей, с сомнением оглядывая пострадавшую половину моего лица. — Прям вот так?        — Ну нет. Штаны ещё надену, — отмахнулся я, набирая сообщение. Хорошо хоть большие пальцы двигались достаточно бегло.        — Да чё ты, к Яне можешь сразу голый ехать, — ухмыльнулся Сёма, но подавился смешком, потому что я сильнее, чем планировал, пнул ножку стула, на котором он стоял. Стул покачнулся, Сёма циркульным движением взмахнул руками, чуть не завалившись, но удержался.        — А это вы чего тут делали? — поинтересовался Давид, отвлёкшись от фотоаппарата. Он прошёл к окну, глянув на покосившийся карниз, и задумчиво возвысился над вздыбившейся у подножия кровати горки ткани, в какую превратилась упавшая штора. Со второго яруса выглянула кошка, проверяя взглядом возможность плеч Давида стать опорой, на которую можно запрыгнуть.       Никто ему не ответил — Сёма пытался слезть со стула, пока я, не глядя, уткнувшись в телефон, подставлял ногу в то место, куда он собирался спрыгнуть, а Андрей отвернулся от нас, зависнув на чем-то. Потом он отошёл к шкафам и начал высматривать какие-то вещи, стянул с полки свою парадно-выходную толстовку, новую, нежно-зелёную, как фисташковое мороженое. Мне ужасно нравилось, какие в ней становились у Андрея глаза, когда он натягивал капюшон — светлые, травянисто-свежие.        — А ты-то куда собрался? — Сёма наконец оказался на полу, в один прыжок подскочив к своему чемодану. Он упёр руки в бока, оглядывая масштаб предстоящих работ по сбору вещей в поездку. Покосился на Андрея, и тот ответил:        — К Лиде.        — И этот женщину пугать собрался, — крякнул Сёма. — Дома бы сидели. Или на кастинг в «Поворот не туда».       — Вы помирились? — поинтересовался у Андрея Давид, собирая штору в охапку и рассеянно оглядываясь, пытаясь подыскать ей временное пристанище.        — Почти, — скупо процедил Андрей, и больше к нему с расспросами никто не лез. 

***

      Сидя в гостях у старосты, приговорив почти полбутылки виски и выкурив косяк, раздёрганный, сам собой затравленный, я всё думал, почему же всё-таки не сказал ничего Васе, почему ни о чём не спросил, не потребовал объяснить — или не стал объяснять сам. Пытался найти ответ в том, что мне это не нужно, раз он оказался способен вот так меня выставить из квартиры, из своей жизни. Но затуманенным сознанием, пьяно вспучивающимся и обнажающим свои самые дальние и тёмные закутки, я понимал, что просто-напросто не смог бы ничего объяснить. Я знал, что отчасти Вася прав в своих подозрениях, прав в этом обвинении, но — лишь отчасти.        То, что я испытывал к Андрею, никак не походило на пробные школьные влюблённости, на увлечение Яной — мимолётное, скучающее, — не напоминало и отношение к Вике — то была острая, свербящая любовь, достаточно большая, чтобы охватить меня с головой, но всегда в каких-то местах покорёженная и обезображенная, а потому быстро истончившаяся до прорех, будто плохая ткань, и в конце концов разошедшаяся по швам. Чувства к Андрею не имели ничего общего и с горьковато-сладким томлением по Варваре, с фантазией о ней и томительной тоской, и вытеснили всё, что с ней связано, незаметно, постепенно, но так решительно и смело, что теперь мне казались недоразумениями все мои долгие и настойчивые волнения о человеке, с которым меня роднило ничтожно мало — «как грустно и очень обычно всё вышло».        Но и дружеские чувства это не напоминало. Точнее, это было дружбой, абсолютной, редкой, яркой — самой лучшей из возможных, но там, где такая дружба иссякала с Васей, там, куда с Сёмой и Давидом и не пыталась добраться, с Андреем она разливалась и ширилась, выходя из берегов, расползалась далеко за отведённые ей границы, переходя в необъяснимую для меня зону, зыбкую, серую, неясную — вот так едешь по ровной и понятной дороге, но тут вдруг крутой съезд, а дальше вниз-вниз-вниз, где всё плотнее и опаснее густеет туман, и не видно ни пути, ни знаков, и вместо того, чтобы следовать общепринятым правилам и отточенным знаниям, приходится полагаться исключительно на собственные ощущения.        И ощущений было много. Андрей стал большой частью моей жизни, неотъемлемой и важной, и я знал его хорошо, я успел изучить и запомнить все его жесты, все те маленькие привычки и особенности, собирающие его целиком, и полюбил каждую из них. Я знал, когда и каким движением он поправит волосы. Всякий раз наблюдал за тем, как он, задумавшись или пытаясь сосредоточиться, подолгу задерживает кончик языка в краешке рта после того, как пройдётся им по губам, не заботясь о том, что выглядит при этом ребячливо, нелепо. Меня радовала необходимость придерживаться за кого-то, когда ему становилось смешно, прихватывать за руку, смеясь, утыкаться лбом в плечо. Забавляла привычка сидеть за столом скрючившись, опустив одну ногу на пол, а вторую подтянув к груди, уперев подбородок в колено. Нравилась способность разговаривать не смыкая губ, когда слишком широко улыбался. До сих пор приятно удивляло то, как он чистил мандарины и мыл яблоки перед тем, как по чьей-нибудь просьбе передать что-то из фруктов, как всегда спрашивал, не нужно ли кому-то чаю или кофе, когда ставил чайник для себя, как неизменно предлагал попробовать то, что покупал себе на десерт. Спускаясь на первый этаж, Андрей редко использовал ступеньки, вместо этого съезжая по перилам. Чаще ходил по бордюру, чем по тротуару, не прикладывая никаких усилий к тому, чтобы сохранять баланс. Когда мы гуляли вместе, он любил забегать передо мной на пару шагов и шёл спиной вперёд, а если видел проезженные в снегу полоски льда, непременно с разбега по ним катился, расправив руки, как самолёт, приземлившийся на посадочную полосу. Всякий раз задержавшись позади, чтобы поправить шнурок или разглядеть какой-то баннер или рекламку, Андрей потом нагонял и с разбега запрыгивал к кому-нибудь из нас на спину, обхватив руками шею — Давид медленно, нехотя стряхивал его с себя, а Сёма нёсся вперёд или заваливался в ближайший сугроб, окуная его в снег. Андрей любил музыку, не каких-то конкретных исполнителей или жанры, а вообще — всю музыку, просто её звучание, всё её разнообразие, слушал даже самый мрачный эмбиент, на какой иногда прорывало Давида, и, если бы не спорт, он бы точно занимался чем-то связанным с ней. Или — с животными; может, он и не стал бы ветеринаром, но, например, фотографом-анималистом — почему бы и нет. Животных он тоже любил всех — собак, чуть больше, чем кошек, нашу кошку — сильнее всего на свете, — и часто подходил к владельцам дружелюбных псов, чтобы попросить разрешения погладить, а во время прогулок на заливе высматривал знакомого кокер-спаниеля, с которым мы нередко пересекались, чтобы побросать ему мяч. Андрей искал забавные сочетания букв в номерах машин, делал попкорн в микроволновке и бросался им в меня, говорил глупости с таким серьёзным видом, что ему верили, зевал со смешным звуком, по сто раз за вечер опускал ко мне со второго яруса руку с телефоном с каким-нибудь мемом на экране — однажды он так меня достал, что пришлось договориться впредь выбирать одну-единственную, самую смешную картинку за день (потом я, конечно, пожалел об этой договорённости), — ему нравилось пускать по воде блинчики, пинать кончиком ботинка утоптанный снег, разбивая его на фонтаны осколков, или, подпрыгнув, сшибать сосульки — пару дней назад он прибежал в комнату с двумя огромными, метровыми мечеобразными сосулинами, и они с Сёмой носились по всему подъезду, пытаясь достать ими друг друга, — он не стеснялся говорить с кошкой дурацким голосом, не стеснялся пританцовывать под музыку, но стеснялся многого другого — петь, читать вслух, интереса к себе, комплиментов и похвалы, цвета своих волос и плохой успеваемости в учёбе, — он сгрызал колпачки ручек в труху, закидывал в рот сразу полпачки жвачки, чтобы выдувать огромные пузыри, мучительно долго возился со сменой пододеяльника — как-то раз он залез в него полностью и ходил так, то складываясь в комок, то расправляясь звездой, чем пугал кошку, а потом и девочек, выскакивая на них из-за угла, — мог подолгу висеть со второго яруса вниз головой, как летучая мышь, обожал красную рыбу и терпеть не мог белую — объяснил это тем, что переел в детстве, когда дед-рыбак приносил её килограммами, — всё ещё покупал мне сигареты, плохо считал в уме, литрами пил колу и не признавал пепси, хорошо отличая их друг от друга — мы устраивали проверки его вкусовым рецепторам, наливая в одинаковые стаканы разные напитки и заставляя угадывать, и он безошибочно их определял, и даже когда мы, пытаясь его обмануть, налили пепси в оба стакана, он лишь снисходительно на нас посмотрел, — он сдирал с обветренных губ кожу, выпуская из-под неё бисеринки крови, запинался в разговорах с малознакомыми людьми, но всегда с ними сходился, отважно боролся с неуверенностью в себе, не переносил скуку и тяжело мирился с бездеятельностью. А ещё — Андрей улыбался так, будто до него в мире никто не умел этого делать.        И, конечно, я любил его — как будто могло быть как-то иначе. Светлый, искренний, открытый — и в то же время замкнутый и непонятный, непостижимо притягательный. С трудом представлялось, чтобы хоть кто-нибудь мог его не любить, не относиться к нему так, как отношусь я. День за днём я свыкался с этим чувством восторга и теплоты, окончательно признавая свою влюблённость сейчас, смиряясь с ней, поддаваясь силе её присутствия. Хорошо, ладно, ведь бывает и так — платонические чувства, родственные души, верные полюса магнитов. Я согласился сдаться, но только потому, что у меня в запасе имелся отличный козырь. Факт, который ставил крест на выдвинутом Васей обвинении; огромная, немаловажная деталь, останавливающая от падения в пропасть, единственное, что прочно держало у самого края, — я не испытывал к Андрею сексуального влечения. Физическое — касаться, держаться рядом, обнимать, а теперь и брать за руку — да, несомненно. Но совсем не то же самое, что желание, быстро охватывающее меня по отношению к симпатичным мне девушкам, не то же самое, что я испытывал сейчас, оставаясь с Яной наедине в тёмной комнате, щёлкая замком на двери, утягивая её к кровати. Я не хотел его. Был уверен, что не смогу захотеть.        И до чего же сильно я ошибался.