Асимптота

      На протяжении всей ночи боль в боку не унималась, и хоть я предполагал, что с трещиной в ребре врачи мало чем смогут помочь — про покой, болеутоляющее и дыхательные упражнения и так знал, помнил с детства эту пару блаженных недель безделья и возможности торчать за компьютером сколько влезет, — мысли о переломе и осложнениях всё же подталкивали к перестраховке, и я готовился записываться к врачу. Но на следующий день, с пробуждением (время перевалило за полдень, голова гудит, из-под руки выскальзывает Яна — сливочный блеск волос, узкая обнажённая спина, склоняющаяся с постели в поисках одежды, оставленной на полу), мне стало заметно лучше, несмотря на то, что ночью пришлось пусть и не так активно, как того хотелось бы, но двигаться, и я, проводив Яну, с облегчением уехал в общежитие, радуясь, что мне не грозит поход к местному травматологу. В комнату я зашёл настолько бодрым шагом, насколько мог себе позволить с похмелья.       — Привет, — встретил меня девичий хор.              И Аня, и Варя ещё вчера успели разглядеть все мои увечья, а ненадолго заглянувшая к нам Женя даже размазала по спине мазь от гематом — и я почти не расстроился из-за того, что с этим мне помогала не Варя, хотя месяца полтора назад я наверняка ещё долго сокрушался бы, тешил себя фантазиями о том, как это могло бы быть. А теперь жаль, конечно, но — да и ладно, подумаешь.       Сейчас Аня, положив на колени маленькую сумочку, сидела у письменного стола, напротив Андрея и держала его лицо, зацепив подбородок между указательным и большим пальцами, как пинцетом, и тыкала ему под скулу чем-то похожим на большую и розовую каплю воды, а Варвара, вместе с кошкой и очень по-кошачьи, сидела на столешнице, устроившись бедром прямо на раскрытой тетради, в руках у неё — тоже тетрадь. Андрей на меня покосился, но ничего не сказал, сидевший на кровати Давид не потрудился поднять глаз от ноутбука, а вместо Сёмы — лишь его по-армейски заправленная постель. Без самого Сёмы комната сузилась, сжалась и вопреки освободившемуся месту и пространству казалась парадоксально меньше, чем должна быть.       Я стянул одолженный у Андрея бафф — он бегал в нём, когда на улице похолодало, — который приходилось натягивать до самых глаз, чтобы не привлекать к себе внимание прохожих и вахтёрши, и осторожно утёр рукавом покрытый испариной подбородок, оглядывая всех собравшихся, пытаясь высмотреть в них изменение, какую-нибудь мелочь, намёк на то, что им что-то известно о нашем с Васей разладе, но ничто на это не указывало, даже наоборот — девочки, не отвлекаясь от своих дел, закидали меня вопросами о том, как я себя чувствую, как поживает голова и не болят ли рёбра. Вчера вечером, когда я был ещё не слишком пьян, Элла писала мне с целью что-то обсудить, и хоть переписка не задалась, разбившись на короткие разрозненные фразы, ей удалось убедить меня, что о подробностях конфликта никто знать не будет. Но тревога то и дело возвращалась ко мне, зудела и звенела в голове, у самых висков, назойливым комариным писком, сколько бы я от неё ни отмахивался.       — …так вот, — после моих ответов продолжила Варя, встряхнув перед своим носом тетрадь, выпрямив поникшие листы, — в таких буквосочетаниях мягкость обозначена фонетически, слышишь же — пон’чик? Смягчение первого согласного будет ассимилятивной, поэтому на письме мягкий знак не используем…       Русский. Завтра Андрею предстоит переписывать какую-то работу — помогает подготовиться, значит. Избавившись от куртки и тёплой одежды, я поспешил к чайнику, а после того, как приготовил свой похмельный напиток, опустив в кружку сразу два пакетика заварки, уселся на подоконнике, открыв форточку — схваченный в прямоугольник рамы тёплый комнатный воздух задрожал, сдаваясь под натиском холода, — и Варя поджала ноги в коротких домашних шортах, поставив их на сидушку Аниного стула. Я закурил, наблюдая за действиями Ани: оказывается, она тренировалась замаскировывать синяк Андрея косметикой, вполне успешно, на мой взгляд, с этим справляясь, и отметина теряла насыщенность, будто наспех замытое пятно от чернил на белой рубашке.       — Блин, всё равно видно, — вздохнула Аня, откидываясь на спинку стула и придирчиво разглядывая проделанную работу.       — А если тот консилер попробовать? Поплотнее который, — Варя отвлеклась от тетради, пригляделась к Андрею, наклоняя голову вбок. Её волосы перетекли через плечо к груди, заструились патокой.       — Тогда будет слишком заметно, что он накрашен, — покачала головой Аня. Затем пошарила в сумочке, достала оттуда складное зеркальце и отдала Андрею: — Посмотри. Нормально?       Андрей, распахнув зеркальце и пустив по стене солнечного зайчика, оглядел щёку и вздохнул, но молча — не хотел расстраивать Аню. Вероятно, он ожидал от косметических средств куда более впечатляющего эффекта.       — Нормально вроде, — пришёл я на помощь. — Отсюда почти незаметно.       — Но сидеть-то придётся прямо перед преподшей, — возразила Аня, коротко глянув на меня через плечо. Но едва отвела взгляд, как сразу же снова развернулась, садясь на стуле боком, и внимательно прищурилась: — Ого. Ты решил полностью фиолетовым стать?       Варя тоже посмотрела в мою сторону, даже Давид ненадолго отвлёкся от монитора. Он был куда больше увлечён поиском пропавшего в ворохе одеял батончика шоколада, но всё же, шурша упаковкой, озвучил своё мнение:       — На тебе как будто вампиры стажировку проходили.       Я вспомнил о вечно разукрашенной шее Давида и подумал — ну да, кто бы говорил. Но вслух ничего не сказал. Отвернулся, чтобы стряхнуть пепел в форточку — под рукой не нашлось ничего, что могло бы сойти за пепельницу, — и уставился в окно, на пустую улицу, на деревья, опушенные изморозью, как сахарной пудрой.       — Слышала, от вампиров серебро помогает, — протянула за моей спиной Варя — то ли насмешливо, то ли едко. — Может, тебе в ювелирный зайти?       — Спасибо, по старинке справляюсь, — вяло огрызнулся я. — Колом. Осиновым.       — Фу. Какой ты мерзкий.       Глядя в разветвления «ёлочек» инея по стеклу — до чего же похоже на кружево Яниного белья, — я живо представил, как Варя закатывает глаза — у неё это получалось очень здорово, выразительно, будто перелистывает страницу наскучившей ей книги.       — Не будь ханжой, — хмыкнула Аня, отворачиваясь, а Давид насмешливо, с колкой недоверчивостью произнёс:       — Ага, рассказывай больше. Как ты там справляешься? Ты ж двигаешься еле-еле.       — Тебе показать — как? — я обернулся на него. И меня тут же больно, неуютно ущипнула мысль о том, насколько Васе сейчас бы понравилась эта реплика.       — Было бы что показывать, — пробубнил не придавший словам лишних значений Давид, отправив в рот сразу половинку Сникерса.       Аня, скидывая в косметичку тюбики, разбросанные по столу вперемешку с ручками, поинтересовалась:       — Ты что, сошёлся с… как её? Всё время забываю.       Я снова встал лицом к комнате и хлебнул чай, с сожалением отметив, что он успел заметно остыть всего за пару минут пребывания на подоконнике. Мороз настойчиво пробирался сквозь старые окна, игнорируя слои утеплителя, и в уголке рамы белой, молочно-блестящей горкой проступила наледь. Я, скосив глаза вбок, поскрёб её ногтем, отвечая:       — Яна её зовут. Как тебя, но наоборот. Нет, не сошлись.       — А-а, жаль, — без единой нотки сожаления бросила Аня и с улыбкой покосилась на Андрея, протирающего щёку ватным диском: — А то было бы у нас ещё одно воссоединение.       — А чего тогда? Яна благотворительностью решила заняться? — голос Давида — приторный, склеенный нугой — сопровождало пощёлкивание клавиатуры.       Я пробурчал в кружку что-то вроде «ага». Разговаривать мне больше не хотелось, и докуривал я молча, подслушивая беседу девочек с Андреем.       — Ну, я тебе тогда вот это оставляю, и ещё… вот. Сначала нанесёшь первое, потом второе. — Аня совала Андрею флакончики со светло-бежевым содержимым, и спрашивала: — Ты сам-то сможешь намазать? Я бы помогла, но мне кажется, что я так рано не встану…       Андрей не совсем убедительно покивал, рассматривая на раскрытой ладони то, что туда вложила Аня. После того, как он стёр косметику, синяк на челюсти проступил тяжёлым, густым цветом раздавленной черничной ягоды.       — Я смогу зайти, — предложила Варя. — Всё равно собиралась с утра в деканат заскочить, вместе и выйдем. Ну, и повторим заодно, — она легонько хлопнула Андрея тетрадью по макушке, а потом откинула её на стол.       — Спасибо, — облегчённо выдохнул Андрей. — А эта штука часов до пяти продержится?       — М-м… Сложно сказать. Поправлять в любом случае нужно будет. А что?       — У меня ещё один зачёт, ближе к вечеру. Ну — типа зачёт. Там точно нужно нормально выглядеть.       — А, у Романовой отработка? — поняла Варя. Романова вела какую-то дисциплину по выбору у журналистов на первом курсе первого семестра, поэтому все, кроме меня, хоть и поверхностно, но были с ней знакомы.       — Ага.       — Да ты с собой возьми, — великодушно разрешила Аня, — там тебе Лида поможет.       — Лиды не будет, она зачёт автоматом получила.       — Блин, ну…       И они принялись договариваться о том, чтобы пересечься в университете, и подыскивать для Андрея возможность забежать в общагу. Я отправил бычок в форточку, закрыл её и быстро допил чай. Хотелось поскорее лечь в постель и проспать как минимум до следующего утра, а лучше — до того момента, как окажусь на пороге бабушкиной квартиры, минуя эти двое суток постепенного опустения комнаты — отправится в двухдневную поездку Андрей, за ним, до Питера, улетит Аня, — и утомительное, поездное покачивание.       — Ну — ладно, — решительно сказала Варя, на миг подцепив один из завитков волос Андрея на палец и прокрутив лёгким движением, — мне идти пора. Вечером ещё загляну.       И она спрыгнула со стола. На её бедре, прямо под кромкой шорт отпечатался мягкими, розовато-впалыми линиями краешек тетради, на которой она сидела, и я никак не мог отвести от этих линий глаз, пока она шла к двери. Когда она исчезла, мой взгляд, потеряв цель, проехался по комнате, столкнувшись с наблюдавшим за мной Андреем — впервые с того момента, как я зашёл в комнату, — и я отвернулся, словно меня уличили в чём-то неприличном — хотя в таком моём внимании к Варе невинного и вправду оставалось немного.       И я в который раз за прошедшие сутки подумал о том, какой же бред нёс Вася. Всё это время я тщательно, с детективным усердием собирал кричащие факты, следы и улики, любые малейшие подтверждения своей «нормальности», будто собирался потом предоставлять их в суде, доказывать невиновность, отчитываться перед кем-то, хотя на самом деле, конечно, — лишь перед самим собой.

***

      Варя не подвела, зашла рано утром. Ещё не рассвело, постель Давида пустовала, сам он ночевал с Аней на третьем этаже — после вчерашнего отъезда Маши жизнь в их комнате немного устаканилась, и Давид впервые с ноября смог туда зайти, — и было тихо, но я проснулся, потревоженный будильником Андрея, и лежал, кутаясь сразу в два одеяла, слушая, как Варя вполголоса что-то объясняет Андрею, осыпая его терминами, пугающими меня воспоминаниями о лекциях по культуре речи на первом курсе. Перед тем, как они ушли в университет, я пожелал Андрею удачи — «ну и напиши чё-как там у тебя», — а потом ещё с час провёл в кровати, подсвечивая себе лицо пёстрым мельканием картинок на экране телефона и не находя смелости опустить ноги на продуваемый мелким, сквозняковым ветром пол и выбраться в холодную, простужено-заиндевелую комнату, не спасаемую даже надсадно гудящим тепловентилятором.       Предыдущим вечером, пока Андрей собирал вещи и одновременно с этим пытался подготовиться к отработке у Романовой, мы тихо, за парой стаканов вина проводили соседей — Дима и все наши филологи разъезжались кто куда, оставался один Рома, решивший отмечать Новый год здесь, с кем-то из однокурсников, а потом досиживать каникулы в пустом общежитии, и хоть ему наверняка было куда податься в том случае, если бы его одолела скука или одиночество, я всё же ему посочувствовал, предвкушая, как на следующий день приступлю к сборам. По семье я давно соскучился и, жалея о том, что не застану родителей и сестёр с братом, всё же радовался, что наконец увижу остальных родственников — и бабушку с дедом, и бесконечных дядь и тёть по всем возможным линиям, и неугомонно мельтешащих двоюродных-троюродных-четвероюродных.       Андрей написал, когда я вытаскивал с антресоли свою дорожную сумку, пыльно пропахшую ненужностью и залежалостью, погребённую под десятком других давно забытых вещей, одной из которых оказался Васин старый пуховик — огромный, с оранжевой полосой поперёк груди, из прорези на спине выбивается синтепон — это Вася порвал его, перелезая забор спортивного стадиона в попытке срезать путь (я сентиментально подержал находку в руках, а потом сунул обратно, под чемодан Давида). В сообщении было одно слово — «русский» и напротив смайлик зелёной галочки, и я лайкнул его, поджидая, когда Андрей зайдёт в комнату — времени до его отработки у Романовой оставалось ещё достаточно.       Но он не пришёл. Вместо него в дверь ввалился проспавшийся после бурной ночи, отдающий какой-то успокоенной, никак не связанной с едой сытостью Давид, и мы с ним сначала разбирали вещи, выпотрошив все шкафы, а затем приводили в порядок комнату, впрочем, не слишком-то усердствуя — Варя пообещала пожить у нас с кошкой, пока все в отъезде, да и Рома согласился заглядывать на тот случай, если Варе приспичит отлучиться больше, чем на день. Освободившись от дел, мы с Давидом и подоспевшей к тому времени Аней с чистой совестью расселись на его кровати. Он включил нам «Жюль и Джим» — пересматривая картину в третий, кажется, раз, Давид с упоением рассказывал об истории создания фильма и самого Трюффо, иногда оказываясь утопленным французской новой волной так глубоко, что приходилось его оттуда вытаскивать и, встряхнув, возвращать на намеченный путь, как сбитый с курса бумажный кораблик, и, несмотря на то, что Давид редко умел подавать информацию не свысока, протягивая её, будто золотые монеты попрошайке, слушать его всё равно было интересно — эдакий маленький бесплатный лекторий (и я навсегда остался благодарным ему за то, что он научил меня подмечать детали — танцующая камера, особенности монтажа, постановка кадра, — заставил смотреть чётче, глубже — и не только кино, — как безошибочный тюнер, выправивший бесполезный, расстроенный инструмент на нужную высоту).       Андрей очень удобно вернулся к тому моменту, когда по экрану поползли титры. Всё время я украдкой поглядывал на часы, помня о том, что у него поезд в восемь вечера и прикидывая, успеет ли он с нами ещё немного посидеть или быстро забежит, хватанёт чемодан и понесётся на вокзал — и второй вариант с каждой минутой казался всё более вероятным. Но он вошёл в комнату не спеша, бледный и подавленный.       — Что такое? — распахнула глаза Аня до того, как я успел повернуться на звук открывшейся двери. — Не сдал?       — Не-а.       Андрей обвалился на ближайший ко входу стул, не раздеваясь, прямо в куртке, как сброшенная с вешалки одежда. Кошка закружилась у его ног, выписывая восьмёрку и цепляясь крючком хвоста за голени, и он наклонился, растерянно-механическим движением пройдясь пальцами за её ушами. Тихо, едва слышно обратился к ней: «Ну прости, сегодня забыл в зоомагазин зайти».       — Да Андрюш, ничего страшного, главное — зачёты все есть, а долги к экзамену ещё успеешь после праздников сдать… — начала утешать Аня, но Андрей распрямился, вскинул взгляд и посмотрел с таким выражением лица — точнее, с пугающим отсутствием какого-либо выражения вовсе, — что она оборвала саму себя на полуслове. Он стащил шапку, пальцами зачесал помятые волосы назад, потом растрепал их, словно в попытке стряхнуть что-то с макушки, оглядел нас блуждающим, беспомощным взглядом:       — Она поставила пересдачу на тридцать первое.       — Да ладно, — Давид в недоумении дёрнул головой, — а ты ей говорил…       — Само собой, — Андрей перебил, предугадав вопрос, — я говорил, что я из другого города. И что билеты уже купил на поезд, и что поезд сегодня вечером — тоже сказал. — И завершающим, сорвавшимся вниз аккордом вынес вердикт: — Ей похуй.       — Да как так, — Аня подскочила к нему, заглядывая в лицо, утешающе опуская ладонь на плечо. — Ну, может, можно…       Мы с Давидом обменялись взглядами. Если бы не представление, сложившееся у меня о Романовой, я бы посоветовал забить на всё и пропустить пересдачу или обратиться в деканат, попросить войти в положение — поездом до родного города Андрею добираться двое суток, а встречать Новый год в вагоне со случайными людьми он вряд ли бы обрадовался. Но в случае с Романовой такое предложение оказалось бы бессмысленным — пропусти он пересдачу, то об экзамене можно было забыть, а если ждать следующего дня и решать вопрос через деканат, то на поезд Андрей всё равно не успел бы. Он большим и указательным пальцами обвёл зажмуренные глаза — устало, медленно, — и выдавил:       — Не знаю, что делать.       — Родителям звонил? — спросил я, забирая у Давида ноутбук, и, открыв сайт с авиабилетами, вбил нужные даты, покрутил страницу, изучая варианты.       — Не-а. Я ещё пожить хочу, — слабо отшутился он. — Да и смысла нет. И так понятно, что скажут оставаться, сдавать.       — На самолёт самое дешёвое — девятнадцать тысяч, — оповестил я как можно более спокойным голосом, зная, что вместе с этой информацией выношу приговор. У Андрея просто-напросто не было такой суммы. После того, как он на скопленные средства купил небольшие символические подарки родителям, денег у него разве что на пару упаковок лапши в дорогу оставалось, да и билеты на поезд он взял плацкартные, а не купейные, что уж говорить о самолётах, места в которых в связи с праздниками подскочили выше, чем те могли лететь.       На протяжении последовавших за этим томительных минут Андрей то бросался необдуманными идеями вроде «Да я ноут продам и полечу», то яростно посылал Романову: «Поеду сейчас, хрен с ней, с этой пересдачей», то впадал в бессильное онемение. Ему, не успевшему отвыкнуть от родительской руки, всё ещё тесно связанному с родным городом, отчаянно хотелось провести праздник с семьёй, навестить их, вернуться на пару деньков домой хотя бы ради того, чтобы убедиться, что покинутый им надёжный и устойчивый мир всё ещё существует, всё ещё готов принять его и поддержать перед следующим шагом в самостоятельную, принадлежащую одному ему жизнь — я и сам проходил через подобное на первом курсе, хватаясь за возможность увидеться с родными, как за костыль. Неудивительно, что для Андрея лишиться такой перспективы по чьей-то неоправданно жестокой прихоти казалось кошмарной, болезненной несправедливостью.       Время шло и всё сильнее поджимало, он опаздывал на вокзал — требовалось принять какое-то решение. Мне пришлось предупредить:       — У тебя поезд через час. Если пробок не будет, то успеешь.       — Пиздец, — он уронил голову в ладони, стиснул пальцами лоб в стремлении не выпустить что-то рвущееся оттуда наружу, словно пытался удержать горстку шариков для пинг-понга — того и гляди рассыплются, заскачут по полу. Сдержавшись, Андрей поднялся, обводя глазами комнату, но при этом не видя, не замечая нас, вычеркнув на секунду всех присутствующих из поля зрения, заранее проверяя, каково это — остаться здесь совсем одному. Промёрзшие стены, завывающая ветром тишина и дикая, неприручённая зимняя тьма, перемежающаяся обрывками дня, свет от которого появлялся в этих стенах лишь неуверенно рассеянным полумраком. Тоска — и только. Взгляд у Андрея был таким, каким бы он мог быть у человека, выброшенного на необитаемый остров. Он отвернулся, стягивая куртку и этим подтверждая принятое решение — по крайней мере, до тридцать первого Андрей оставался в общежитии.

***

      Вечером мы остались втроём с Андреем и Давидом. Варя хоть и забегала посочувствовать, но ненадолго — упорхнула потом по своим делам, на ночёвку к друзьям-коллегам с летней работы, — а Аня спустилась к себе собирать вещи — её самолёт вылетал ночью.       — Что мама сказала? — поинтересовался я, когда Андрей зашёл из подъезда после телефонного разговора. Давид тоже с интересом поглядел на него с высоты Сёминой кровати — он частенько забирался туда, когда хотел покурить, и, ложась на живот, вытягивался к форточке.       — Да ничего особенного, — Андрей прыжком сел на стол рядом с подоконником, где устроился я, под форточкой, дожидаясь своей очереди. Левым коленом он упёрся в моё правое. — Как я и думал. Говорит — оставаться, что теперь поделать. Предлагала, конечно, самолёт оплатить, но, — он дёрнул плечами в жесте неловкого сожаления, — я сказал, что не нужно. У них там и так с кредитом… Короче. Видимо, буду здесь отмечать Новый год.       Голос Андрея звучал невыразительно ровно, как штиль, гладко и невозмутимо, но по осунувшемуся лицу и проступившим на нём запальчивым пятнам становилось понятно, что разговор с родителями получился непростым. На щеке то и дело появлялась впадинка — он с силой закусывал её изнутри (иногда мне казалось, что у него так хорошо проступают скулы только потому, что он сжевал себе все щёки). После того, как мать Андрея потеряла работу, семья испытывала проблемы с деньгами, и он не хотел добавлять им лишних забот, и без того постоянно чувствуя себя в долгу перед родителями.       — После Нового года поедешь? — поинтересовался я.       — Не знаю… — он качнул ногой, подтолкнув моё колено. — Не особо хочется. Мама больше нервничать будет, чем обрадуется. Наверное, побуду тут с Варей и Ромой. И с Тыквой. — И обратился к Давиду: — Слушай, а можно я пока на твоей кровати посплю? У меня от этой сетки шея отваливается.       — Спи, — разрешил тот, и хмыкнул: — Но не на моём матрасе. Свой постелешь.       — Я б до твоего дотрагиваться не стал, — картинно покривился Андрей. — Он под ультрафиолетом, наверное, целиком светиться будет.       Зажав фильтр зубами, Давид протянул руку, чтобы отвесить Андрею дружеский щелбан, но тот увернулся. Бросив попытку отомстить, поинтересовался:       — А отмечать-то где хочешь? — Он постарался выдохнуть дым в сторону, к форточке, но порывом ветра его зашвырнуло обратно в комнату, на мгновение сгустило над макушкой Андрея.       Андрей пожал плечами, опираясь на отставленные назад руки, и запрокинул голову к потолку — шея вытянулась, вскинулась кверху уголком кадыка, обнажила тонкие переплетения вен — трещинки на стекле, прожилки в мраморе. Я опустил глаза, уставившись на то, как крутится в моих пальцах незажжённая сигарета.       — В общаге, наверное. После полуночи с Лидой встретимся, — произнёс Андрей, утопая взглядом в лужицах облезлой штукатурки. — Встречать она с семьёй будет.       — Приезжай ко мне в гости, — вырвалось у меня. — После зачёта сразу на поезд, как раз успеешь до полуночи.       Андрей склонил голову вбок, ухом к плечу, поворачиваясь ко мне, и я тоже взглянул на него, поймав мелькнувшую под ресницами смешинку.       — Нет, ну серьёзно, — я улыбнулся, сам не понимая, шучу или нет. На одну тепло и ярко промелькнувшую секунду я представил, как быстро, легко и играючи моя семья вписала бы Андрея в свои ряды и усадила за стол, как все без конца подкладывали бы ему салаты, «тёть» Катя, подмигивая, подливала шампанское, а к часу ночи непременно не выдержала бы и дала отмашку: «Ой, да не делайте вид, что не пьёте, наливайте уже коньяк». Но я слишком хорошо понимал, что Андрей откажется, не сможет себе позволить, даже если вдруг очень захочет. — Никто не заметит, одним больше, одним меньше. Бабушка только рада будет.       — Я б поехал, — уголок губ дрогнул в улыбке, — но мне моя бабушка такую измену не простит.       — Хрен с тобой, — я тоже качнув ногой, ткнул его колено. — Пожалеешь ещё.       — Знаю, — серьёзно отозвался Андрей. — Но выбора особо нет.       — А с Варей не хочешь? — спросил Давид, откликаясь на мой требовательный жест и протягивая мне окурок — зажигалка лежала на столе, за Андреем, и я, не желая его тревожить, прикурил от дотлевающей сигареты. Подавшись вперёд, устроившись подбородком на лежащей на краю постели руке, Давид добавил: — Она, наверное, как обычно на какой-нибудь коттедж поедет.       — Коттедж? — не понял Андрей.       — Ну, — я выбросил окурок, вдогонку выдохнул дым с первой затяжки, — есть пара человек, которые тусовки организовывают. Они арендуют коттедж — не жилой, а специальный, под съём, — огромный такой, пустой, ну, там есть всякие бильярды, теннис настольный, бассейн. И вот — туда нанимают диджея, бармена, декор по мелочи делают и всякое такое…       — Стаканчики красные. Как в американских фильмах, — подхватил Давид, а я подкинул пример:       — Типа, как в Проект Икс, помнишь такой?       — М-м, — понятливо кивнул Андрей, а потом заинтересовался: — А что за Проект? Я не смотрел.       — Неважно, суть ты уловил, — убедительно отмахнулся Давид. Я беззвучно пообещал: «Потом глянем», а он продолжил: — Там нужно за вход оплатить — и всё. Музыка хорошая, без кальянщины какой-нибудь. Людей куча.       — Но все нормальные. Туда в основном по знакомству приходят, просто с улицы не подберут. Не как в клубах, без быдла. Вот Варя с кем-то из этих организаторов познакомилась, когда на втором курсе подрабатывала хостес.       — Единственный минус — алкоголь нужно свой везти, — Давид с сожалением вздохнул. — Там он есть, понятное дело, но хрен пойми что мешают. А в баре цены — космос.       — Мы в последний раз прошлой весной ездили, — сказал я. И напомнил: — Ничего, без бухла обошлись.       — Да-а, Сёма так накурился, что в бассейн решил залезть. Ну, бассейн пустой был, закрытый — так он навес разобрал и спрыгнул. А карлику этому бортик вот так, — Давид помахал над своей головой вытянутой рукой, — и всё, он там застрял. Выбраться не может.       Андрей заулыбался, видимо, нарисовав в воображении картинку, а я расхохотался, выудив из памяти это зрелище:       — Он же ещё укуренный, двигаться нормально не может — допрыгнуть не получается, схватиться не за что, лестницы тоже не было почему-то. — И я вспомнил игру, где моя сестра строила домики и ухаживала за виртуальными человечками, а я заходил и топил их: — Чисто как в Симс — смерть в бассейне.       Давид, потирая глаза, заслезившиеся то ли от смеха, то ли от уходящего под потолок, прямо к нему дыма, согласился:       — Реально. А нас там с травы ещё больше разъёбывает. Просто катаемся возле этого бассейна, отойти не можем.       — Сёма, наоборот, от всего этого бэд словил, сидит на дне, орёт: «Пацаны, хули вы ржёте, я щас тут умру». — И, отсмеявшись, я заключил: — В общем. Там нормально можно Новый год отметить. Тем более без Сёмы.       — В принципе, — задумался Андрей, улыбаясь, — норм вариант. Но одному туда ехать…       Он был прав, ехать с Варей — всё равно что одному. Вряд ли она могла бы гарантировать ежечасное присутствие и пообещать, что не растворится в толпе, затянутая кем-то из приятелей в круговорот веселья, а то и вовсе смоется из коттеджа через полчаса после прибытия, подхваченная более интересным на её взгляд предложением времяпрепровождения. Но я понимал, что встречать Новый год совсем одному в общежитии Андрею будет тяжело, поэтому, неловко кашлянув, предложил:       — Попробуй Лиду уговорить.       — Ну-у, было бы классно, конечно, но сомневаюсь, что согласится. Она с родителями хочет побыть.       — И что, вот так оставит тебя одного тут? — Давид недоверчиво нахмурился.       — Да почему, — бросился возражать Андрей, — она предлагала с ней встречать, хочет с мамой познакомить. Но… В чужом доме, с другой семьёй. Странно это.       — Есть такое, — подтвердил Давид, который до сих пор даже с сестрой Ани знаком не был, — тем более, вы встречаетесь сколько… два месяца?       — Типа того.       Дальнейший разговор утянул нас в воспоминания о том, кто и как отмечал раньше Новый год, перебросил на обсуждение других праздников — о, а у Давида ведь день рождения девятого января, может, он вернётся из дома пораньше и впервые отметит его здесь? — а потом потянулась вереница сменяющихся тем, не давшая Андрею поразмыслить и прийти к определённому варианту. Но этот вопрос решился сам собой, той же ночью.       К двум часам Давид уехал провожать Аню в аэропорт — вахтёрши разрешали выходить по ночам в те периоды, когда студенты разъезжались по домам, если они предъявляли билеты (у Давида таковых не имелось, но проводить девушку — святое дело, конечно, и ему позволили вернуться к трём), — а мы с Андреем остались вдвоём. После приготовленного мной наспех неприлично позднего ужина из гречки с мясом (Андрей едва ли осилил пару ложек, но я не принял это на счёт своих кулинарных способностей — он в последние пару дней плохо ел и я списывал это на плохое самочувствие после драки) и бутылки пива за партией в шахматы, Андрей залёг на свой верхний ярус с телефоном в руках, а я засобирался спать, вспомнив о когда-то одолженном со стола Давида томике Гессе, чтобы уж точно ускорить засыпание. Через каких-то полчаса я стал плохо отделять имя главного героя от его же фамилии, спотыкаясь на череде кочергообразных заглавных Г, съезжая со строчек заторможенным взглядом, когда вдруг услышал, как Андрей тихо и коротко, несдержанно рассмеялся — и этот надрывный, совсем невесёлый звук меня напугал, разом выкинув из полусна.       — Что такое? — я приподнялся на локте, роняя книгу себе на грудь, уставившись вверх, в выгнутую сетку кровати.       — Блять, — протяжно выдохнул Андрей. И после нескончаемой молчаливой минуты произнёс недоверчиво, но чётко, с нервной смешливостью: — Меня Лида бросила.       — Что? Из-за чего?       — Написал ей, что не поеду на каникулы домой, что в общаге останусь. А Маша, — и это имя он подбросил вверх, как мячик, с такой «ха! прикинь?» интонацией, — сказала ей, что Варя тоже остаётся. И Лиде, естественно, сразу «стало всё со мной понятно».       Если Лида была нужна Андрею раньше, то сейчас — как никогда.       Не видя его лица, я знал, каким болезненно и грузно осевшим, заострённым оно может быть, и бодро, саркастично отзвучавший голос только добавлял произошедшему кривизны, неправильного перекоса, издевательски нарочитого веселья — как в пантомиме о грустном клоуне. Меня подмывало по привычке сказать «вы ещё помиритесь» или «подожди, пока она остынет, поговорите», но если это могло сработать с Давидом или Сёмой, перетерпевшего с бывшей девушкой немало ссор, то с Андреем я чувствовал, что произнесённое им «бросила» — твёрдое, безжалостно честное к самому себе — означало не столько отказ Лиды, сколько поставленную самим Андреем уверенную точку. Последний росчерк росписи, заверяющий официальный документ — обмену и возврату не подлежит. Отчего-то я не сомневался — остынь Лида и пожелай она его вернуть, у неё бы ничего не вышло.       И я смолчал, глядя вверх, лихорадочно пытаясь сообразить, как мне собрать, как же мне склеить окончательно разбитого сегодня Андрея, силясь придумать, чем ему можно помочь — и это оказалось настолько же бессмысленным и заведомо обреченным на провал, как если бы мне взбрело в голову попробовать поймать в ладони каждую каплю хлынувшего внезапно дождя. И я ничего не придумал. Просто протянул руку к выглядывающему сверху, над перекладиной кровати краешку локтя, потянув за него, заставив распрямиться и сбросить ко мне ладонь, за которую я взялся. Погладил большим пальцем тыльную сторону, сжал в своей ладони. Я мог лишь догадываться о том, о чём Андрей думает, что испытывает — и почти ощущал саднящее недоумение от того, как за полдня всё может вот так перевернуться с ног на голову, а ещё горчащий, тоскливый страх перед грядущим одиночеством. Он ведь ещё не знал, что я принял решение сдать билеты и остаться.

***

      — Но ведь, — протянул Андрей, сидя на постели и наблюдая, как я раскладываю вещи обратно по полкам, — ты не хотел оставаться.       Взгляд у него был недоверчивый, обведённый краснотой бессонной ночи. Лицо бледное и насупленное, сосредоточенно не пропускающее выражение признательности и радости. Давид к этому времени уехал, оставив после себя фантики от шоколада, комочки непарных носков под стулом и незаправленную, вздыбившуюся постель — «Ну а чо, Андрей всё равно будет своё стелить, уберёт».       Я возразил:       — Хотел, конечно.       — Ты у Васи хотел. А не здесь.       — Теперь здесь захотел.       — Не нужно было этого делать, — неуступчивое, гулкое ворчание.       — В смысле? Ты о чём? — я повернулся, переложив стопку трусов из сумки в единственный принадлежащий всецело мне отсек.       — Ну. Оставаться. Если… из-за меня.       Я длинно фыркнул:       — Да не обольщайся. Не из-за тебя. — Вытянул за рукав одну из самых тёплых моих кофт и, собрав её для увесистости в шар, баскетбольным броском отправил через всю комнату, на кровать к Андрею. — Погнали в торговый. Еды нет.       Неудивительно — мы ведь не покупали продукты, предполагая, что нас почти две недели здесь не будет. Андрей послушно нырнул в свитер, а когда его голова показалась в вороте, я произнёс:       — Просто подумал, что будет классно с Варей Новый год встретить. Коттедж как-то получше звучит, чем всю ночь с дедом сидеть, смотреть Голубой огонёк и селёдку есть.       Я действительно думал о первой ночи в году, проведённой с Варей, но не так, чтобы всерьёз, и не с таким желанием, какого хватило бы на то, чтобы остаться, и Андрей это понимал, даже обсуждал со мной несколькими днями ранее, но я всё равно так сказал, чтобы снять с него хотя бы часть грызущего чувства долга, мешающего хоть немного выдохнуть.       — Ладно, — он согласился принять эту ложь. Соскочив с постели и подойдя к шкафам за остальной одеждой, недовольно пробубнил, будто вредный полтергейст: — Буду мешать вам.       Обхватив за шею, я притянул его к себе, потрепав по голове, и задержал в сгибе локтя, хмыкнув:       — Будешь мешать — переедешь на третий этаж. Спать в Машиной кровати.       — Лучше там, чем с тобой в одной комнате, — он оттолкнулся от меня, но я сжал покрепче. А потом мягко обнял:       — Нормально всё будет, — и, вместо того, чтобы как обычно запечатать сказанное хлопком по спине, поводил ладонью между лопаток. Вверх-вниз — пытаясь разгладить закручивающуюся в нём со вчерашнего дня тоску. Он шумно и тепло, с благодарностью наконец выдохнул.       Я больше не думал о том, что сказал Вася. Точнее, я думал об этом так часто и много, что в конце концов моё внимание забарахлило и ослабило фокус, потеряло остроту и перестало полосовать и кромсать меня изнутри, как затупившийся от частого использования нож. Поэтому я пытался продолжать жить так, как жил до того утра, когда оказался выставленным за порог дома лучшего друга, каждый раз проверяя на прочность собственную правоту, сам перед собой бравируя: задержу руку на запястье Андрея, обниму крепче и дольше, чем следовало бы, и отважно, с перехватывающей дух смелостью признаюсь себе мысленно: «Ну да, мне хорошо с ним» — и с удовлетворением обнаружу, что мир не рухнул, а я не перестал от этого испытывать меньше влечения к девушкам, и — как я себя убеждал — не начал испытывать его к Андрею.       К тому же эта поддержка, моё ободряющее присутствие и близость вроде шли Андрею на пользу — он хотя бы мог поболтать со мной, выбирался на улицу и меньше сидел, зависнув над телефоном, безуспешно, но упорно мучился с гитарой над «Вояджер-1», который я у него запросил, и «Проект Икс» мы посмотрели. Но всё-таки эти два дня своим подвешенным, ослабленным состоянием он напоминал себя же времён той сильной простуды, разве что кашлем не страдал и температура не повысилась — в этом мы убедились, когда я, забеспокоившись, предложил ему градусник. И если со дня возвращения от Васи у Андрея уже были проблемы с аппетитом (точнее, я обнаружил это позже, потому что тогда почти сразу уехал в гости к старосте), то после расставания с Лидой он едва прикасался к еде. С ним такое случалось, когда он переживал и нервничал (потом я узнаю, что на самом деле и перед соревнованиями приём пищи стоил ему больших трудов, и лишь усилием воли он мог заставить себя съесть что-то с высоким содержанием белка, через силу сжевать протеиновый батончик, понимая, что без энергии и сил шансов нормально пробежать у него не будет, но в других условиях он не мог и куска проглотить).       Поэтому сейчас, находясь в режиме энергосбережения, Андрей виновато игнорировал не только мои попытки приготовить что-то приличное на завтрак — омлет с колбасой и овощами, овсяная каша с фруктами, «бутерброд будешь? с расплавленным сыром, смотри», — но и заказанной пицце не обрадовался, и едва надкусил фастфудную курицу, которую я приволок накануне его очередной отработки у Романовой, завершающей этот год. Сидел на занятой им кровати Давида, пил колу — на этом сахаре и держался, — и слушал, как мы с Варей обсуждаем подготовку к Новому году. Она в первый момент удивилась, что мы напросились с ней в коттедж, будучи уверенной, что я остаюсь ради Васи, к нему и Андрея с собой возьму, но искренне обрадовалась и с ходу начала деловито договариваться, во сколько будем выезжать, раздумывать над тем, что мне стоит надеть. Мой внешний вид не давал Варваре покоя, она утверждала, что с разбитым лицом и короткой стрижкой я чудовищно похож на гопника из ближайшей подворотни, и ей не терпелось это исправить.       — Ну и как ты с этими синяками туда поедешь, — сетовала она, придвигаясь ближе и пытаясь примериться к тому, как завтра будет закрашивать подбитую скулу и челюсть. Я сидел у письменного стола возле входа, на столешнице которого она, как обычно, устроилась.       Закраска — тоже её инициатива, я Вариного недовольства не разделял. Синяки из сливового хоть и перецветали постепенно в неблагородный, грязно-жёлтый цвет, но хотя бы не так бросались в глаза, отёк заметно спал, да и пальцы двигались гораздо увереннее и свободнее. Вдобавок у меня побаливала голова — после полученного удара тяжесть в затылке часто давала о себе знать.       — Да кто меня разглядывать-то будет.       — Я буду, — съязвила Варя с ноткой вызова. С лёгким налётом приглашения в игру, куда она без труда затягивала с ловкостью заправского ковбоя, забрасывающего на жертву лассо.       — Чего, не разглядела ещё?       — Да уж попробуй рассмотри за такой раскраской. Камуфляж прям.       — Это для того, чтобы ты рассматривала подольше.       — Да что вы говорите. Уровень сложности не по мне.       Мы нечасто так язвили друг друга — она делано раздражалась, я старался отбить её подачи, — и это флиртом-то язык не поворачивался назвать, но лишь в такие редкие моменты мне казалось, что, возможно, у нас что-то и выйдет.       — Ну, а ты как думала. — Повинуясь её жесту, я подставил щёку и она мазнула по ней кисточкой. — Хотела, чтоб всё просто было?       — Я хотела, чтобы со мной был человек, который не выглядит как кусок сырого мяса.       — Да ладно. Зато вот — буду всяких фриков отпугивать.       — Пф-ф. Ты себя видел? Тут разве что пожалеть. Тебя и котёнок не испугается.       Я хмыкнул, помолчал, а потом с резким уханьем дёрнулся к ней, рывком схватив за плечи, когда она, сосредоточенная и внимательная, склонилась ближе к моему лицу, чтобы пальцем растереть тональное средство. От неожиданности она подпрыгнула, вздрогнула, махнула руками, будто затрепыхавшаяся в ладонях пойманная птица, воздушная, мягкая, как само перо. Правда вот по плечу Варя ударила меня как следует — приложилась машинальной испуганной отмашкой.       — Дурак, что ли, — процедила она, спрятав улыбку в поджатых губах.       — Ну, вот видишь. — Я опустил руки, снова откидываясь на спинку стула. — Испугался же.       Варя не ответила, но всё же позволила себе улыбку, отворачиваясь к лежащей сбоку от неё сумочке с косметикой, а я отвлёкся на движение сбоку, сбивчивое шарканье — Андрей поднялся с постели и направился к двери, и я обернулся на него.       — Я позвонить выйду, — предупредил он, заметив мой взгляд и махнув зажатым в руке телефоном, и выскользнул в блок, а оттуда, судя по звукам, в подъезд.       Я понял, что он предоставил мне возможность остаться с Варей наедине. Но зря — стоило ему выйти, как она незаметным движением от меня отклонилась, отступила, лишившись безопасной почвы в виде зрителя, потеряв подвластное ей царство непринуждённости — капнула воды в сгустившиеся краски, — а я вежливо, практически не испытывая сожаления, сдался, как всегда принимая правила её игры, позволяя свернуть разговор в другое русло, и мы заговорили о том, какой алкоголь нам лучше брать — текилу, конечно, с лаймом и солью, и обязательное шампанское.       Более того — я испытал лёгкое облегчение, когда она ушла, а Андрей вернулся. Вместо неё пришёл Рома, принёс алко-дженгу и три бутылки самодельного сидра, гордо выставив их перед нами. Сидр оказался некрепким и невкусным, каким-то прогорклым, поэтому дженга, на палочках которой были написаны задания на выпивку, оказалась очень кстати — по своей воле такое употреблять не очень-то и хотелось. Но едва мы сели играть, как Роме позвонили, вызвали на этаж ниже друзья, в чьей компании он собирался праздновать Новый год, и он унёсся согласовывать детали приздника, оставив нас с Андреем вдвоём.       — Реально на гопника похож, — пробормотал Андрей, когда я залез с ногами на стул и устроился там на корточках, уложив вытянутую руку с сигаретой на колено. По полу потянуло ночным холодом, а идти за дополнительными носками я ленился.       — Спасибо, — вздохнул я. — Ходи давай.       Он уже минуты три присматривался к башенке из палочек, примеряясь то к одной, то к другой — если тело у Андрея было ловким, проворным, то задания на мелкую моторику ему давались сложнее, у него был плохой почерк, да и быстро завязывать волосы резинкой он тогда так и не научился. В конце концов Андрей выбрал правильную палочку, гласившую «Пьют все», без труда её выудил, и мы синхронно приложились к бутылкам.       — Варя, кажется, — вдруг произнёс Андрей, хлебнув поверх проигранного глотка ещё один, — ревнует тебя.       — С чего бы? — я удивлённо посмотрел на него, не донеся сигарету до рта.       — Из-за… — Андрей поднял голову, обвёл пальцем место над ключицами, зеркально указывая на засосы на моей шее, а потом снова упёрся подбородком в подтянутое к груди колено.       — А. Да не. Ей похер, — Я вытянул один из деревянных брусочков рукой, удерживающей сигарету. «Пьют все, кроме тебя». — Первый раз, что ли.       — Ну раньше же вы с Яной не… — он замялся, не решаясь сказать наиболее подходящее слово, выпил.       — Да Варе-то откуда знать. Может, я напиздел. Пошутил.       — А ты пошутил?       — Нет.       — Ну и вот.       — Чего — «вот»? Мы с Яной хоть на голове у Вари потрахаемся, ей похер будет. — Меня немного расстраивал и отчего-то раздражал этот разговор. Я перевёл тему: — Ты к Романовой-то готов?       Андрей слабо, примирительно улыбнулся, устало потёр уголок глаза костяшкой пальца. Потом с осторожным усердием вытащил ещё один брусочек и отпил три прописанных на палочке глотка.       — Не знаю. Ну, тему-то я выучил. Давным-давно. А как оно там будет… Может, ей в голову ёбнет на двенадцать ночи пересдачу поставить.       — Ну, повезём её с собой в коттедж, значит, — сказал я, выуживая палочку. Пустая.       Андрей коротко посмеялся. А потом, бесцельно бродя взглядом по деревянной башенке — совсем косая, пальцами растопырившая брусочки в стороны, — и не смотря на меня, вполголоса проговорил:       — Не знаю, что бы я без тебя делал.       — Жил бы и не парился, — хмыкнул я.       Но плечи Андрея как-то так дёрнулись, а линия губ едва заметно дрогнула, что я понял — он говорил серьёзно, и под ложечкой неприятно, тягостно потянуло. Почувствовав смену моего настроения, пожелав замаскировать прямолинейность своих слов, он отпил сидр и задержал бутылку у своих губ, рассеянно дуя на горлышко так, что воздух издавал низкий, глухой гул. Мне хотелось обнять его, но он сидел по другую сторону стола, и я протянул руку к его левой, лежащей на столе, подцепил большим и указательным пальцами повязанную вокруг запястья красную нить, истончившуюся, распушенную маленькими ворсинками, покатал между подушечек. А потом потянул за неё, подтягивая руку Андрея по столешнице ближе, и потёр костяшками тыльную сторону его ладони. Андрей вскинул на меня тёплый ясный взгляд — и во мне тяжело, неповоротливо, сбивая и снося всё внутри, заворочалась разбуженная им нежность. Хотелось сказать какую-нибудь глупость, что-то по-дурацки утешительное, может, даже ласковое, но вместо этого я произнёс:       — Ходи.       Андрей отвернулся и осторожно вытянул палочку. «Поменяйтесь напитками с соседом справа». Мы обменялись одинаковыми бутылками и выпили — стекло оказалось тёплым от его губ и дыхания, едва ощутимо отдавало мятной сладостью Ригли. Опустив бутылку, я выбрал, как мне показалось, самый надёжный брусочек, но стоило мне попытаться его двинуть, как башня, покачнувшись, с грохотом обвалилась.