Асимптота

      Часы показывали половину одиннадцатого вечера, когда мы подъехали. Коттедж был двухэтажный, но большущий, размашисто-основательный — увесистые боковины брёвен чередуются со сверкающей гладью стёкол, из-под покатой крыши виднеется треугольник мансарды. Издалека дом обманчиво переливался уютом гирляндного света, красовался выставленной напоказ, украшенной игрушками ёлкой, и притомлённо, вполглаза поглядывал на дворик заботливо занавешенными высокими окнами. Бассейна во дворе не оказалось, зато красовались расчищенные от снега мангальная зона со столиком и скамейками и детская площадка с игровым комплексом из качелей, батута и горки — всё выглядело так, будто большая, рекламно дружная семья пару часов назад запрыгнула в свой Лексус минивэн и ненадолго отлучилась, выехала в центр города, чтобы прогуляться, сводить детей в кино или на ёлку, а на обратном пути заедет в супермаркет за парой баночек горошка, которые забыли заказать доставкой, и вот-вот вернутся, а мы застанем их аккурат за приготовлением к большому празднику.       Но стоило переступить порог, как мираж развеялся. Внутри дом оказался обезличенно полым и невзрачным, какими бывают общественные места — уходящие ввысь квадратные метры пустоты, разбавленные несущими конструкциями, прижавшиеся к стенам скользкие немаркие диванчики, пыльно-пластиковые листья растений в больших кадках. Новогодние атрибуты в виде мишуры, звёзд и снежинок, в корзинках для фруктов лежат апельсины и мандарины, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся ловко сделанным муляжом. Полумрак, по стенам монотонно, будто огромные весенние мухи, кружатся запущенные стробоскопами цветастые пятна.       Обойдя первый этаж, мы не обнаружили ничего интересного, кроме джакузи в одном из трёх санузлов, и Андрей уволок нас по лестнице вверх, чтобы ознакомиться с обстановкой на втором. Ему не терпелось заглянуть в каждый уголок, разобрать дом по брёвнышку — с самого утра, после сданных у Романовой долгов и полученного допуска к экзамену, Андрей был немного взвинченным, взбудораженным; радость привалила слишком неожиданно, сбила с ног после двух бесконечных, заморожено-заторможенных суток, и он, словно улизнувший из-под стражи заключённый, со всех ног сиганувший на волю, сделался вдруг подвижным, счастливым, жадным до впечатлений.       На втором этаже мы обошли несколько таких же непримечательных спален с неоправданно большим количеством кроватей, бильярдный стол — шаров в пирамиде не хватает, боковина одной лузы отломана, сукно всё в разводах разного размера и интенсивности (об их происхождении и думать не хочется), — чуть поодаль от него обычный длинный стол, на котором какие-то парни расставляли стаканы для бирпонга, да аэрохоккей, где мы ненадолго зависли. Андрей легко выигрывал, в таком настроении ему в самый раз за покерный стол садиться и без капли сомнений просаживать многомиллионные кредиты — бродило в нём какое-то обречённое неистовство, взбалмошное «да-и-пошло-оно-всё-к-чёрту». Это состояние ему шло — наэлектризованный, светящийся. Даже испытывая смутное беспокойство, я не мог не любоваться им.       К аэрохоккейному столу быстро собралась очередь, поэтому, отыграв своё, нам пришлось уйти. Спустившись, мы обнаружили, что отсутствие мебели быстро компенсировали наполняющие дом люди — они всё прибывали и прибывали, лица в основном чужие, незнакомые, но парочку я всё же узнал, заметив двух девчонок с филологического из нашей общаги, с которыми мы знакомы не были, увидел пацана-востоковеда, запомнившегося мне с тех времён, когда я в конце учебного дня поджидал Вику возле корпуса, где проходила большая часть пар у их факультета, а потом мы столкнулись с однокурсницей Давида, Ани и Вари — с последней они расцеловались в щёки и разговорились, ненадолго оставив нас с Андреем. Мы с ним встали между небольшим столиком и барной стойкой, неподалёку от окна, наблюдая за тем, как две девчонки в здоровенных сапогах на высокой подошве и стимпанковских очках на макушках готовят в исполинского размера стеклянной чаше ядрёный напиток — а-ля лонг-айленд, убийственная смесь из водки, джина и рома, разбавленная газировкой, сомнительными фруктами и побрякивающими кубиками льда, — и размешивали всё это суповой поварёшкой. Сценка напоминала заставку старого мультика Вуншпунш.       Одна из девчонок, видимо приняв наше любопытство за желание продегустировать, зачерпнула половником месиво, плеснула его в высокий красный стакан и протянула в нашу сторону. Прежде чем Андрей успел вытянуть руку, я с вежливой улыбкой отрицательно покачал головой, вынудив его с упрёком на меня посмотреть.       — Чего? — хмыкнул я. — Хочешь как у Ноэ?       В прошлый четверговый киновечер мы смотрели «Экстаз» — действие психологического триллера закручивалось после того, как в подобный общий напиток подмешали наркоту. Но Андрею такое сравнение показалось заманчивым:       — Ещё бы.       — Ой, вот вы где, — выручила меня подоспевшая Варя, сжимая в пальцах неизвестно откуда взятые три рюмки-шота. — Ну что, приступим?.. — и стрельнула глазами на мой рюкзак, где ждали своего часа текила, заранее нарезанный аккуратными дольками лайм и неэстетичная пачка илецкой поваренной соли.       Мы разместились на первой подвернувшейся скамейке, узенькой и покачивающейся — все диванчики заняты, бо́льшая часть присутствующих пребывала в трезвом состоянии и не спешила заполнять отведённое под танцпол пространство, да и музыка пока играла вполсилы, разогреваясь, разминая колонки. Варя заставила Андрея выставить руку ладонью вверх и, проткнув пачку соли длинным ногтем, высыпала на неё небольшую белую горстку. Затем быстро по кругу обвела языком краешек рюмки, смочив его, и макнула в соль так, что та осталась на стекле белым ободком. Когда Варя проделала то же самое с двумя другими рюмками, я разлил по ним текилу, и мы, взяв каждый по дольке лайма, выпили. Посидели, переглянулись, а потом повторили процедуру.       Приготовившись разливать по третьей порции, я услышал:       — Ага, Дмитрий, друг Василия… а я смотрю, гадаю, ты — не ты, думаю, дай подойду да узнаю…       Я вздрогнул от удивления, но больше, чем неожиданный оклик, меня зацепило это утвердительное «друг Василия», произнесённое с гораздо большей уверенностью, чем моё имя. Перед нами стоял сухощавый, патлатый пацан, в котором я, приглядевшись, узнал Михаила, того самого «Мишаню», хозяина музыкального магазинчика, где мы с Васей покупали в подарок Андрею гитару. Сейчас его волосы были стянуты резинкой в хвост (правда, две длинные пряди всё ещё уныло обрамляли костлявое лицо, как рамка на надгробном фото), да и оделся он поприличнее, никакой потасканной футболки, никаких берцев — пиджак с рубашкой да ботинки. В общем-то, приличный на первый взгляд человек. Я поднялся со скамьи, протягивая ему руку для приветствия, а он осторожно подержал её в своей узкой, узловато-длинной ладони:       — Это кто ж тебя так? — Миша осмотрел сначала повреждения на костяшках, а потом и синяки на лице. — Это как же так ты умудрился, а? Неужто вот с ним подрался? — и он кивнул на Андрея.       Я отмахнулся, мол — а! долгая история, и этот ответ Михаила удовлетворил. Он поспешил представить отирающуюся рядом с ним невысокую такую, хорошенькую девушку, одетую в короткие, по-летнему неуместные, почти пляжные топ и шорты, в зазоре между которыми уязвимо проглядывала полоска впалого живота с проколотым пупком (большая каплевидная серёжка ловила цветные световые пятна и подмигивающе сверкала в полумраке) — очевидно, переодевалась прямо здесь, когда приехала. Выглядела она едва ли старше Андрея.       — Тася, — она протянула ладонь с десятком колец и неоново светящимся маникюром каждому из нас, улыбнулась закрученными кверху уголками острых губ. По тому, как она держалась рядом с Мишей, становилось понятно, что они максимум друзья. Он же, не дожидаясь, пока я закончу объяснять, как мы с ним познакомились, и обрадовавшись, узнав, что мы тут все приятельствуем с Васей, начал расспрашивать:       — А чего ж вы без Василия? — И сам себе же отвечать: — А, у него, наверное, домашний праздник? Семейный человек стал, что поделать… молодец, ага… Мы хоть виделись недавно, ну, теперь постоянно видимся, так вот он забегал ко мне за недельку до Нового года, — и Миша посмотрел на меня с такой лукаво-укуренной ухмылкой, с таким не понять на что намёком, что мне сделалось не по себе, будто он мог знать о нашем с Васей конфликте. — Так что он хорошо праздники отметит, ага, можете не сомневаться. — И обратился ко мне: — Ну что, как гитарка-то? А? Радует, ага? Не обманул тебя я?       — Да это не моя гитара. Мы вот ему дарили, — я кивком головы указал на Андрея, предвкушая, как Миша сейчас переключится и избавит меня от своей журчащей, настырной болтливости.       Так и произошло. Он присел сбоку от Андрея и принялся что-то втолковывать, найдя в нём внимательного слушателя — Андрей с готовностью подхватил переброшенный ему от меня разговор (хотя, скорее, монолог), с ходу пообещав Мише заглянуть как-нибудь в магазин, поделившись своими впечатлениями о Вашбурне, выслушивая тираду о мудрёных гитарных тонкостях — так сразу и не скажешь, действительно ему интересно или он делает вид. Я так и остался стоять, а Тася плюхнулась на скамейку между Андреем и Варей и с нетерпеливо-очарованным видом, будто зрительница, дождавшаяся появления на сцене хедлайнера концерта, оглядела нас. Лицо у неё было белёсое, бесхитростное, как полевая ромашка, почти без видимой мне косметики — лишь розовые, неоновые стрелки. Я, расщедрившись, предложил:       — Будешь текилу?       Она закивала, и я протянул ей свою рюмку, решив выпить из горла (Миша учтиво отказался, сообщив, что не пьёт, явно подразумевая под этим то, что находится под чем-то покрепче). Затем разлил на троих, отдав по шоту Андрею с Варей, и высыпал себе немного соли в образовавшуюся между расставленными в сторону большим и указательным пальцами выемку с тыльной стороны ладони. Ополовиненной бутылкой чокнулся с каждой рюмкой и, сделав настолько большой глоток, насколько позволял дозатор в горлышке, слизнул соль, а потом, наклонившись, зубами взял из протянутой Вариной руки дольку лайма.       И я ещё не выпрямился, как Варя вдруг перехватила меня за запястье. Она сомкнула пальцы под браслетом часов, задержала мою руку в том положении, в каком ей было удобно высыпать соль туда, куда парой минут ранее насыпал я, в то же место между пальцами, ещё влажное от моей слюны. Я с удивлением уставился на неё, даже Андрей отвлёкся от разговора, пристально и как-то недоверчиво наблюдая за происходящим, а Варя, не обращая ни на кого внимания, опрокинула в себя шот текилы и медленным, тягучим движением умывающейся кошки слизнула с моей руки соль — и вместе с этим по всем моим внутренностям так же не спеша прокатилась обжигающая волна, осевшая тяжёлым приливом внизу живота. Вполне закономерная, оправданная реакция, ведь Варя была невероятно красивой, особенно сейчас, в этой короткой юбке, доходящей до середины маняще округлых бёдер, в корсете с декольте — грудь приподнимается на вдохе, шея мерцает от рассыпанных по ней блесток подводным сиянием, будто перламутровый слой жемчужины — восхищение, да и только, — и именно эта её головокружительная, желанная красота дала понять, что я больше не смотрю на неё как раньше, не вижу её теми весенними, безрассудными глазами. И думаю — думаюдумаюдумаю — совсем не о ней.       И я покосился на Андрея, но он, видимо потеряв интерес, даже не выпив своей текилы, отвернулся к о чём-то активно жестикулировавшему Мише, и оставил моему взгляду лишь краешек своего лица — уголок челюсти, едва заметный синяк на ней. Тася на меня тоже внимания не обращала, всецело, заворожено поглощенная Варварой. А сама Варя, не отпуская моего запястья — руку в том месте, по которому она прошлась языком, жгло так, будто поверх соли ещё и лёд приложили, — и не глядя на меня, как ни в чём не бывало закинула кусочек лайма в рот. Но вдруг вскочила:       — Ч-чёрт! Дим, смотри, там Свят. Это же Свят, да? — Она приподнялась на цыпочках, ткнула пальцем в толпу.       Я, сбитый с толку такой переменой, обернулся, с трудом пытаясь очнуться от проделанного ей трюка. Святославом звали бывшего парня Вари, с ним мы были поверхностно знакомы, разок он ночевал в нашей комнате, влившись в одну из посиделок, по ходу которой, как назло, нашёл во мне самого привлекательного собеседника, и даже после того, как они с Варей расстались, продолжал со мной здороваться и перекидываться парой слов, часто пересекаясь возле одного из университетских ларьков с едой. Но летом он выпустился с журфака — и больше мы не встречались. Зато сейчас я видел его отчётливо, в толпе заметить Свята было несложно — высокий, иссушенно-сутулый, но при этом всё-таки статный, подтянутый парень с эдаким налётом элегантной умудрённости пожилого ворона. В свои-то двадцать два года.       — Ага, он, — подтвердил я и, посмотрев на Варю, немного забеспокоился: — Да ладно, чего ты, он же не…       — Блять, он сюда идёт, — возмущённо шикнула она. — Прикрой меня, а.       — Да погоди ты, — попытался я её остановить, — время почти двенадцать…       Но она ускользнула, заставив нас четверых проводить взглядами водопад её взметнувшихся волос, после чего мне пришлось встречать приблизившегося Святослава, кивать ему, пожимать руку — в ответ он, не глядя, крепко и больно сжал мою:       — Привет. А Варя?..       — Э… Да ей позвонили, — едва нашёлся я. — Срочно ответить нужно. Отошла.       — А-а, ну ладно, — разочарованно протянул Свят. Он казался немного заторможенным, безразлично спокойным, будто библиотекарь — разговаривать с ним всё равно, что с откалывающейся от берега льдиной, которую того и гляди унесёт течением, поэтому я вполне мог поверить, что он не раскусит даже такую очевидную ложь. — Ну, когда она появится, ты ей скажи, что я тут.       — Обязательно.       — Как сам-то? — немного помолчав, поблуждав незаинтересованным взглядом по сидящим за моей спиной Андрею, Мише и Тасе, спросил он.       — Да ничего. Диплом вот пишу, — соврал я, нехотя вовлекаясь в этот никому не нужный смол-ток. — А ты? Работаешь? По специальности?       — О, ну диплом… Я-то? Да, работаю… не совсем по специальности. СММ-щиком. Компания молодая, кстати, там и экономисты требуются, так что, если нужна будет работа… Пиши, в общем, я поподробнее расскажу.       — Спасибо, — не без удивления искренне поблагодарил я. — Буду иметь в виду.       — Ну… я-то тут на всю ночь. Так что пересечёмся ещё.       — Давай, увидимся.       И Свят медленным, но собранным шагом удалился, скрывшись за спинами подтягивающихся к центру зала людей.       — Грустный какой, — доверительно поделилась впечатлением Тася.       — Трагичный видок, ага… Эдриан Броуди на минималках, — не то кашлянул, не то усмехнулся Миша.       — А кто это вообще? — полюбопытствовал Андрей, и я, повернувшись к нему, объяснил:       — Варин бывший.       — О, — Андрей впечатлённо вскинул брови, — как на Давида похож.       Я уставился на него. Мысль, месяцами бегающая от меня зайцем, вдруг выпрыгнула под ноги сама, и я, споткнувшись о неё, рассмеялся от неожиданности и облегчения:       — Да. Есть такое.       На самом деле похожи они не были — совершенно разные лица, волосы, телосложение, и, может быть, поэтому я так долго не замечал сходства (или не хотел замечать), сравнивая со Святославом исключительно себя и регулярно, мучительно в этих сравнениях проигрывая, не обращая внимания на Давида, не думая вносить его в функцию как аргумент. Но манера держаться и разговаривать, предпочтения в одежде, походка, и — больше всего — тяжёлый, будто вешающий на тебя гирю взгляд, сглаживали все различия, почти роднили Свята с Давидом. Я не сумел сформировать из этого очевидного факта каких-либо выводов, так и не вычислил значение, не смог дотащить этот ключ к неподдающемуся столько времени замку, но всё вдруг показалось таким лёгким и понятным — ощущение конечности ночи перед рассветом. Вот-вот и всё прояснится.       — Давида? — встрял Миша. — Какого Давида? Ну уж от микеланджеловского у него ничего нет, ага. Разве что…       Но я перебил его:       — Двадцать минут до полуночи. Мы выйдем.       Во дворе собирались запускать салюты, и через окна можно было заметить, как двое из ребят-организаторов суетятся над подготовкой коробочек с фейерверками.       — Уф, — с сожалением выдохнула Тася, — одеваться не хочу. Миш, может, останемся?       Михаил пожал плечами и кивнул, и я с облегчением махнул им рукой — увидимся ещё, — и вместе с Андреем мы поспешили на поиски Вари.       Но обойдя весь первый этаж и, не сходя с лестницы, заглянув на второй, мы так нигде её и не обнаружили, на звонок она тоже не ответила. Приняв решение бросить безуспешные поиски, я направился к огромному шкафу-купе на входе, служащему гардеробной, по пути отправив Варе сообщение, что мы с Андреем будем во дворе, неподалёку от сосны — единственное старое, ветвистое дерево, возвышающееся поодаль от дома у высокого кирпичного забора.       — Давай ещё поищем, — Андрей потянул меня за предплечье, не переставая высматривать Варвару в разноцветно-пятнистой, будто усыпанной конфетками Скитлс темноте. — Может, она на веранде, с другой стороны?       — Да ладно. Захочет — найдёт сама, — я высвободил руку из его пальцев, убрал телефон в карман. Заглянул в шкаф и, потолкавшись с кем-то локтями, нашёл наши с Андреем куртки. — Времени мало.       — Блять, Дим, — нетерпеливо возмутился Андрей, забирая свою одежду, но не спеша надевать. — Нужно найти её. Нахрена ты тогда оставался-то.       Я молча нацепил куртку, натянул шапку. Кажется, успех моих взаимоотношений с Варей оказался нужнее ему, чем мне — и как так вообще вышло? Я вздохнул:       — Забей, а. Пойдём. — И, захватив стоявшие у столика на входе пластиковые одноразовые бокалы, вместе с потоком людей выскочил в последнюю декабрьскую ночь. Андрей последовал за мной.       Но оказавшись на крыльце, я вспомнил о традиции, соблюдаемой мной с того самого возраста, когда родители стали разрешать мне выпивать глоток шампанского под бой курантов, и, отступив к перилам от дверей, извергающих из себя прерывистую, крикливо-оживлённую вереницу людей, завозился в поисках бумаги, пробегая руками по всем карманам — ну, хотя бы магазинный чек-то должен найтись!       — У тебя нет никакой бумажки? — обратился я к Андрею.       — М-м, не знаю, — он тоже сунул руки в куртку, затем в джинсы. — Не, у меня нет ничего такого. А тебе зачем?       — Ну, для желания, — произнес я «само-собой-разумеется» тоном.       — В смысле?              — Ты так не делал разве? Пишешь на бумажке желание, потом поджигаешь, бросаешь пепел в шампанское и выпиваешь — и всё это нужно… — я наткнулся на листок во внутреннем кармане куртки, — успеть, пока часы бьют.       Андрей в ответ помотал головой: «Не делал». В руках у меня оказался рисунок Эллы. Я не стал разворачивать лист, потому что Андрей заглянул ко мне. Отчего-то я так никому и не показал этот рисунок, хотя ничего особенного (для всех, кроме меня) в нём не было; на время стирки куртки я заложил его между страницами книги, а потом бережно вернул на место, в нагрудный карман, и этой скрытностью, сам того не желая, превратил рисунок в какую-то тайну, маленький, сбережённый у сердца секрет. Но Андрей, не придав обычному, пустому с внешней стороны листку значения, не стал просить развернуть его или показать, и я согнул бумагу у самого края, положив на перила, и по сгибу аккуратно оторвал длинную тонкую полосу оттуда, где ничего не нарисовано. Потом убрал листок обратно.       — А дай мне, я тоже хочу, — попросил Андрей.       Я разорвал полоску пополам, а затем поспрашивал у выходящих людей ручку, и какая-то девчонка протянула нам карандаш для глаз, обменяв его на сигарету. Пока она курила, я торопливо, мелким почерком вписал желание — какую-то ерунду, что-то про диплом и учёбу, ведь суть заключалась не в желании, а в самом ритуале, в этой искрящей суете, в спешке выхватить единственную в году возможность, но я всё равно сказал Андрею, передавая карандаш:       — У меня всё сбывалось.       Он недоверчиво, с насмешливым вызовом на меня покосился, а потом попросил развернуться так, чтобы можно было написать, положив клочок бумаги мне на спину. Пока он через огрызок листка скрёб карандашом по моей куртке, я оглядел собравшихся во дворе — пылающие праздником, радостные, взбудораженные лица, вокруг восклицания, хохот, с треском мечут звёзды бенгальские огоньки. Я с сердечной благодарностью вернул стёртый карандаш девчонке, весело отмахнувшейся: «А, ерунда, не за что», а потом мы с Андреем сбежали с крыльца к сосне, откуда предположительно открывался лучший вид на фейерверки. Дверь дома в сотый раз распахнулась, на этот раз оставшись открытой, и оттуда донеслись последние слова поздравительной речи, предвещающие скорый торжественный перезвон колоколов.       — Ну, давай…       Я вытащил бутылку шампанского и, как только раскатился железный, тяжёлый звук первого удара часов, я с хлопком вышиб пробку из горлышка и поспешно плеснул нам шампанское — точнее, одну его пену, вывалившуюся за края, курчавую, шипящую, залившую Андрею все пальцы, — и, вытащив зажигалку, поджёг его и мою бумажки; обе вспыхнули, опадая пеплом в бокал — уголок, за который я держался, не догорел, и я как всегда выпил шампанское с клочком мокрой бумаги, осушив бокал до дна, прокатив последний глоток с отзвуком двенадцатого удара.       — С Новым годом! — крикнул я. Сердце вспрыгнуло, с силой упёрлось изнутри в грудную клетку и подтолкнуло вперёд, и я резким порывом подался навстречу Андрею, обнял его, обхватывая обеими руками, прижимая к себе изо всех сил, крепко, тесно.       Мой голос утонул в гвалте и визге салютов, громыхнувших разом отовсюду. Небо обдало заревом, вокруг сделалось светло как днём, ярко, пёстро, будто мир накрыло куполом из цветного стекла, шатром из витражной мозаики — снег красный-зелёный-синий, всё озаряется будто цветомузыкой, а в глазах Андрея — целый карнавал снопов разрывающихся над нами искр, и их отражение куда красивее, чем в небе.       — С Новым годом, — устремившись мне навстречу, проорал он в ухо, перебивая салютный грохот — и я слышал звук его улыбки.       Я отпустил Андрея, но одну руку оставил перекинутой через плечи, прижав его к своему боку, и он тоже уцепился за меня, и мы стояли вдвоём, передавая друг другу бутылку шампанского и отпивая прямо из горлышка, задрав головы к небу, где фонтанами вспыхивали и плескались брызги пламени, буйствовали и затухали огни, подёргиваясь маревом, смешанным с редкими, сбитыми в дымку облаками, освещалась всполохами северного сияния полночь — и что-то похожее, яркое и взрывное, бушевало в самом центре моей груди, озаряя и разукрашивая сгустившуюся в ней глухую, непролазную для меня, пугающую тьму, стоило перевести взгляд вбок, под свою руку. Я был счастлив — так ошеломительно и восторженно, как можно быть счастливым в тот редчайший миг, в какой становится возможным забыть обо всём, что когда-либо происходило или произойдёт.

***

      Мы вернулись обратно в дом ближе к половине первого ночи, проторчав всё это время во дворе и прикончив на двоих бутылку шампанского, забросав друг друга снежками, насмеявшись до хрипоты, и я едва оттащил Андрея от детской горки, на которой он планировал прокатиться стоя на ногах и, судя по всему, стремился расшибиться, и уволок его подальше, в дом. Почти у самого порога нас встретила Варя.       — Вас где, блин, носило? — беззлобно, почти смеясь, крикнула она изо всех сил, чтобы мы могли хоть что-то разобрать сквозь рёв музыки. Теперь колонки разрывались и едва не лопались от басов, пуская грузную, гулкую дрожь низкобалльного землетрясения по всему дому. — Утащили текилу и пропали!       Но судя по блестящим глазам, от недостатка алкоголя Варя не страдала, да и в руках у неё было тому подтверждение — красный стаканчик наполовину заполненный чем-то очень уж напоминающим то колдовское зелье, замешанное девчонками в очках.       — Пойдёмте наверх, здесь не посидишь, — позвала она, для большего понимания сопровождая свою речь жестами.       Стоило пройти дальше, как мы моментально убедились в том, что сидеть на первом этаже действительно стало невозможным — коробка зала наполнена движением тел и эпилептическим забегом кругляшей света, музыка вибрирует в спёртом воздухе. Тогда мы поднялись по лестнице на второй этаж, где собралось значительно меньше народа — парни, игравшие в бирпонг сменились группкой поменьше (под столом — пустые, смятые гармошкой стаканчики, собравшиеся в лужицы пролитые напитки), у бильярда толпилась не такая брезгливая, как я, компания парней — шары, запущенные киевым толчком, увесисто катились по сукну, сталкиваясь друг с другом с нутряными, глухими щелчками. Из-за потерянной шайбы стол для аэрохоккея утратил изначальное предназначение и теперь использовался вместо дивана — с одной стороны сидели три девушки в коротких платьях, перед которыми стояли два парня, явно рассчитывающие утащить кого-то из них в одну из незанятых комнат (остальные три уже заперты), а на другом конце стола — Миша с Тасей и какой-то парой из крупной смуглой девушки и парня с обесцвеченными, как иголки дикобраза, волосами.       Когда мы подошли, они представились, но я тут же забыл их имена, окрестив про себя дикобразом и оперой — у девушки оказался на редкость глубокий грудной голос оперной певицы, безошибочно выдающий в ней преподавательницу по вокалу. Мы угостили их и Тасю текилой, а они плеснули из своей бутылки виски. Разговор завязался сам собой, алкогольный, бесцельный, полный глуповатого смеха и дурацких историй, и мы бы так просидели, наверное, ещё с полчаса, если бы не Миша — с сочувствием наблюдая, как мы кривимся от очередной порции алкоголя, он объявил:       — А пойдёмте-ка, я вас чем получше угощу.       — Что у тебя? — полюбопытствовал я. Предложение звучало заманчиво, но к сложным экспериментам я готов не был, тем более, выпил слишком много спиртного.       — Ну, эт смотря на что ты рассчитываешь, ага-а, — загадочно протянул Миша, и наверняка подмигнул бы, если бы его полуопущенные веки не двигались с нерасторопностью наползающей на берег волны.       Я потёр подбородок — не знаю, мол. В веществах я не разбирался, тут бы Давида или Васю, не употребляющего ничего крепче травы, но имеющего такие глубокие познания, будто собирался сценарий для сиквела «Во все тяжкие» писать (что неудивительно, учитывая какую литературу он предпочитал, а ещё однажды как бы невзначай бросил: «Мой двоюродный брат сторчался», но я так не понял, серьёзно он это или нет).       — Ну не знаю как остальные, — присмотревшись к нам, сказал Миша, — а я думаю, мне пара ляпок щас во как зайдёт. А вы сами решайте.       И мы согласились, договорившись выйти на веранду — дымить в доме запрещалось и каралось штрафом, — и гуськом последовали к выходу на первый этаж — впереди, как экскурсовод, Миша и вдруг повисшая на его локте Тася, следом парень с дикобразной причёской и оперная певица, Андрей, Варвара и я, замыкающий процессию. Пришлось тесниться по сузившемуся пространству, второй этаж постепенно наполнялся людьми, навстречу нам снизу потянулась стайка девчонок, а за ними несколько парней, видимо решивших взять передышку от громкой музыки — она проникала и сюда, но гораздо меньшими децибелами, будто доносилась из-под толщи льда. Мы подошли к лестнице, как Варя вдруг резко остановилась, нервно хохотнув:       — Твою ж мать, опять он!       Она развернулась, попыталась метнуться назад, но уткнулась мне в грудь и, недолго думая, начала наступать, подталкивая назад. Под её натиском я растерянно сделал три-четыре шага назад, теряя из виду затылок удаляющегося Андрея. Прямо за моей спиной распахнулась дверь в один из туалетов, выпустив оттуда смеющуюся парочку — девушка поправляла лямки платья, парень мимолётным движением проверил замок на ширинке, — и Варя, не растерявшись, впихнула меня в опустевший проём, а потом, юркнув за мной следом, захлопнула дверь и щёлкнула замком. Прислонилась спиной к ней и с облегчением рассмеялась:       — Господи. Надо уезжать отсюда, а то задолбаюсь бегать.       — Долго будем тут сидеть? — тактично поинтересовался я, оглядывая санузел. Большая ванна на ножках, унитаз, биде, невзрачно-белая крупная плитка. Тумба, стоящая под косым углом — вероятно сдвинутая с места выходящей парочкой.       — Пять минуток, ладно? — Варя повернулась к зеркалу над раковиной, заправила волосы за уши, придирчиво рассмотрела себя. — Свят тут точно долго не будет ходить, уйдёт вниз.       Делать нечего — я кивнул, соглашаясь. Потом присел на бортик ванны, наблюдая за ней:       — Да поговорила бы с ним. Он бы понял.       — Не хочу. Будет уговаривать вернуться. Свят-свят, — она, усмехнувшись моему отражению, карикатурно перекрестилась.       Когда Варя расставалась со Святом, то много плакала, постоянно нервничала и удаляла все совместные фотографии, но, насколько я знал, инициатором разрыва отношений выступила именно она, а Свят ещё долго караулил её возле общежития, торопливо шагал следом, цеплялся за запястья — настоящая мелодрама, наблюдаемая нами из окна, — и Вася как-то раз предложил с ним поговорить, но Варя тогда дерзко огрызнулась, посоветовав не соваться. Почему она вообще приняла решение расстаться, мне было неизвестно, с нами она, понятное дело, не делилась, а Аня секреты подруги тщательно берегла. И я, подбодрённый алкогольной смесью и внезапным уединением, решился поинтересоваться:       — А чего вы расстались, напомни?       Варя ответила не сразу. Смотря в зеркало, она средним пальцем попыталась поправить потерявший насыщенность макияж — «Представляешь, помаду забыла с собой взять», — но потом бросила эту затею — «Ай, хрен с ней» — и, вооружившись бумажной салфеткой, стёрла с губ тёмно-вишневые, будто она только что пила вино, разводы. Скомкав салфетку и отправив её в урну, она повернулась ко мне, опёршись на раковину.       — Расстались, потому что… — она оценивающе посмотрела на свою руку, вытянула пальцы с аккуратным маникюром, обращаясь к ним, а не ко мне. — Потому что поняла, что не люблю его.       Очень банальный ответ — но я и не ждал, что она разоткровенничается, поэтому промычал что-то в духе «ммм, понятно». Но она неожиданно продолжила, проговаривая слова на одном дыхании, ровными, вышколенными интонациями закадрового голоса — не зря дикторскому мастерству училась:       — Знаешь, даже не понимаю, любила ли вообще. Мне тогда другой нравился, а Свят… просто рядом оказался. Да, он хороший, ну, ты его знаешь. Правда хороший — вот я и привязалась. — Отводя глаза, Варя сверкнула затуманенным текилой, кисловато-пересоленным взглядом. Смотрела мимо меня, в стену, в сходящиеся крестами линии межплиточных швов. — Да и с ним хорошо было, он, конечно, весь в себе, но надёжный такой, серьёзный. Меня любил. Сплошной грин флаг. Думала, что со временем тоже полюблю. Думала, что лучше с кем-то, чем одной — одной тогда было тяжело совсем. Но чем дальше, тем хуже. А потом, когда мы… — она впервые запнулась, поджала губы. — Когда… Короче, всё начало так складываться, что я поняла — не смогу больше. Не полюблю его. Наверное, что-то похожее у тебя с Яной происходило, просто Яна не так привязана к тебе. Да и ты к ней. — Варя задумалась над корректностью сравнения. У меня же не появилось ни одного сомнения в том, что случаи совершенно разные. Она качнула головой: — Ну, в общем. Из-за этого и решила расстаться. Очень тяжело всё это проходило. А сейчас… Не знаю. Кажется, если снова станем видеться, если он начнёт надеяться, писать, то я не выдержу и соглашусь сойтись. А я не хочу опять через это всё проходить.       Я внимательно слушал, сражённый её искренностью, скованный сочувствием — раньше-то мы едва ли могли хоть один разговор вывезти без провалов в молчание (неловкое с моей стороны и безразличное с её), кособоких шуток или лёгкого флирта, обсуждая в основном «как дела» и «что нового». Варя, замолчав, проморгав вставшую у краешка нижнего века пелену, вдруг переменилась в лице, сосредоточилась и покачала головой, нахмурившись, будто прислушиваясь к чему-то, а потом ощупала своё ухо, на мочке которого сидела крупная, шарообразная серьга. Её пальцы быстро пробежались по украшению и она простонала:       — Вот же чёрт, опять эта застёжка, — и она принялась вытаскивать серёжку. Когда шарик оказался у неё в ладони, она посмотрела на меня: — Ну как? С одной не очень да?..       — Э… Да нет, хорошо, — плывущим взглядом я не заметил особой разницы (что-то мне подсказывало, что я бы и трезвым не обратил на это внимание).       Но Варя не удовлетворилась моим ответом и, вздохнув, принялась снимать вторую серьгу — для пропорциональности.       — Он на Давида похож, — неожиданно сказал я, сам толком не понимая к чему. Точнее, за меня это сказал алкоголь, и я мгновенно пожалел, что вообще об этом подумал.       — Чем? — Варя закатила глаза. Она не удивилась вопросу, приняв его так, будто к нему одному и готовилась, и я понял, что она сама об этом сходстве знает, хоть и принялась отрицать: — Тем, что в пальто постоянно таскается? Или… Ой, блин!       Одна из серёжек выскользнула из её пальцев и, отскочив от плитки — тонкое, металлическое дззыннь! — закатилась в просвет между полом и ванной. Варя проворчала себе под нос какое-то ругательство и опустилась на четвереньки на пол, синхронно со мной, и мы едва не стукнулись головами, заглядывая под провисшее дно, будто под брюшко коротколапого, толстого зверя. Я достал телефон и включил фонарик, освещая тёмный промежуток между ним и напольной плиткой — косматая пыль, скомканная залежалая тряпка да обёртка от презерватива.       — Фу, — передёрнула Варя плечами.       Она первой заметила мелькнувший в холодном свете вспышки золотистый отблеск, с отвращением вытянула руку и быстро-быстро, стараясь не задерживаться ни на долю секунды, цапнула серёжку вместе с приставшим к ней клочком пыли. Оставшись не у дел, я стал подниматься и едва не приложился и без того пострадавшим затылком о выступающий бортик ванны, а потому машинально положил ладонь на голову Варе, чтобы она, выпрямляясь, не ударилась — ладонь стукнулась о бортик вместо её макушки. Моя сестра называла это материнской реакцией — хочешь не хочешь, а после нескольких лет присмотра за едва научившимися ходить детьми выработается до автоматизма.       Варя осторожно выпрямила спину, оказываясь со мной лицом к лицу, а я так и продолжал держать руку на её волосах — гладкий шёлк, текучий атлас. И вдруг она улыбнулась — едва заметно, необычно ласково, — и я впервые со стопроцентной уверенностью понял, что сейчас она разрешит себя поцеловать, и более того — позволит подхватить себя с пола, усадить на эту тумбу, даст возможность скользнуть руками под подол юбки. А ещё я впервые понял, что мне этого не нужно (точнее, ещё как нужно — и в подтверждение этому внизу живота потянуло, горячо, умоляюще, — но невозможно), ведь Варя оставалась убежденной в том, что если это произойдёт, то я готов буду предложить ей что-то лучшее, чем нетрезвые обжимания в туалете, что-то большее, чем случайный секс, как был готов всегда, удобный, послушный и полезный, постоянно находящийся под рукой, как швейцарский нож, ну, или, на худой конец, пудреница — захоти она и вытащи меня на свет из тех закромов, куда закинула, я оказался бы тут как тут, наготове. Но она захотела сейчас, когда я готов уже не был. Теперь — нет.       И я, догадываясь о том, что буду долго потом жалеть, опустил руку, пройдясь ладонью по её волосам, а затем поднялся на ноги, улыбнулся:       — Кажется, пять минут прошли давно, — и протянул Варе руку.       Она сделала вид, что ничего такого и не произошло — настолько уверенно и невозмутимо, что я здорово засомневался в своих ощущениях, — ухватилась за меня и поднялась, сунув обе серёжки в карман. Со смешком заговорив о том, как ей стыдно, что она прячется от Свята, Варя подскочила к двери и попросила меня проверить обстановку, прежде чем выйти. Согласившись, я выглянул первым — и сразу же наткнулся на Андрея.       Он шёл мимо, оглядываясь, видимо выискивая нас с Варей, и, увидев меня, остановился напротив, не доходя до дверей ванной. Обрадовавшись одному его виду — зацепившиеся друг за друга и вставшие торчком полукольца волос, отголоски смеха в уголках губ, опущенные в карманы брюк руки, — я выскочил из туалета, махнув Варе — на горизонте опасных объектов не обнаружено. Она выскользнула из-за моей спины, отряхивая колени, одёргивая подол юбки, сбившийся после поисков серёжки.       — Дим, прости, мне нужно подругу найти, может, попробую свалить отсюда… — Варя вытащила телефон, уставившись в него, а потом коротко вскинула на меня голову: — Я напишу, ладно?       — Ладно. Только на связи будь.       И она, погладив меня по руке и на ходу сжав плечо Андрея — «Андрюш, не прощаюсь, но мало ли, может, и не увидимся до завтра», — проскочила по коридору вглубь второго этажа, туда, где находился ещё один спуск на первый, с тревогой озираясь по сторонам, проверяя пространство на присутствие Святослава. Когда она наконец скрылась, я обратился к Андрею:       — Миша-то где?       Не издавший до этого ни звука Андрей и теперь молчаливо дёрнул головой в сторону главной лестницы, а потом развернулся и пошёл вниз. Я последовал за ним.       Просочившись сквозь оглушающую, осязаемую до трепетания воздуха музыку, Doors slam Lights back которую я смутно узнавал сквозь басовый, нервно галопирующий микс, прорвавшись через мельтешащую толпу (закрытые глаза, приоткрытые рты, испарина на лбах — коллективный транс, пульс танца) You’re gone Come back — я едва успевал за Андреем, протекающим среди беспощадно безразличного движения тел, будто умеющая принимать любую форму вода, — Stay gone Stay clean I need you to need me мы, миновав узкий, тёмный коридорчик, вышли на выходящую на задний двор веранду, в светлую, громкую ночь, иллюзорно отсечённую от нас прозрачными стенами. Несмотря на то, что помещение было застеклено и отапливалось, там всё равно было зябко, дыхание рвалось изо рта облачками, мешаясь с сигаретным дымом выскочивших покурить людей — от них самих, разгорячённых танцами, усыпанных пыльцой пота, едва ли не валил пар, они поджимали плечи, перескакивали с ноги на ногу, дрожали, сжимая в зубах сигаретные фильтры, передавая друг другу неряшливо скрученные косяки, кто-то склонялся над бутылкой.       Точно такое же нехитрое пол-литровое устройство находилось и в руках у сидящего в углу Михаила, к устройству прилагались сигарета и маленький чёрный комочек, от которого Миша старательно отщипывал кусочки поменьше — как если бы лепил из пластилина. На Мишиных плечах висела куртка, намекающая на то, что он намерен побыть здесь подольше; вокруг него стояли знакомые нам крашеный парень и девушка с оперным голосом, пара неизвестных девиц и трясущаяся от холода Тася. Мы ещё не подошли к ним, как Андрей стянул с себя мастерку, оставшись в одной футболке, и протянул ей, и она так обрадовалась, что сделалось неловко — Тася прильнула к нему и заглянула в глаза. И было в этом что-то совершенно невинное и в то же время вызывающе вульгарное — как в леденце на палочке, перекатившемся за щеку.       — А где девушка твоя? — с благожелательным смешком обратился ко мне Миша. — Что-то вы недолго пропадали.       Я хотел возразить, что Варя не моя девушка, но не стал себя утруждать лишними объяснениями, тем более, Миша мне бы не дал и слова вставить:       — Ну, чего ж, присоединяйтесь, а то мы тут это-самое… Дмитрий, а друг твой, — и, повернувшись к Андрею: — Прости, забыл, как звать? С именами у меня в голове — бардак, а когда вот так со всеми подряд знакомишься, когда людей куча, тут любой напутает, я Дмитрия-то запомнил, потому что я сам Дмитрич, батю моего так зовут… Как, говоришь, тебя-то?       — Андрей.       — А-а, Андрей, — и все «а» слились в одну, — точно, ага… Отважный, значит. Тебе, может, что повеселее дать, а то такой вот набор… — развёл руки в стороны, демонстрируя «набор». — Ну, не по тебе он, ага. Ты вон живой какой, чего залипать лишний раз. А?       — Да, давай, — не раздумывая согласился Андрей. От холода он прижал руки к телу, подобрал плечи к шее.       — Достань-ка у меня тут, вот, в кармане… — попросил Миша Тасю, растопырив локти, и та юркнула блестящими от колец пальцами ему под куртку, в карман пиджака.       У Таси в руке оказался пакетик с четырьмя таблетками — одна большая, размером с булавочную головку, и три поменьше.       — Адам и Ева проснулись с утра… — нараспев, будто мантру, пропел Миша, занявшись бутылкой. — Таська, Еву не трожь. Возьми поменьше.       — Слушай, — я подтолкнул Андрея локтем, смутно поразившись наличию редкой таблетки, — может, без этого, м?       Андрей посмотрел на меня таким взглядом, будто только что вспомнил, что я тоже здесь нахожусь. Тася высыпала себе в руку три маленьких ярких, как детские бусины, кругляшка и протянула мне на раскрытой ладони. Я, отказываясь, помотал головой из стороны в сторону, и, пока она убирала лишнюю таблетку обратно в пакетик, а свою отправляла в рот и разжёвывала, снова повернулся к Андрею:       — Ну, ты ж даже не пробовал раньше. Ещё и выпил.       Я не был уверен, что Андрей мне ответит (за него вполне отчётливо изъяснялся колючий, возражающий взгляд-преграда — бейся сколько угодно, не проломишь), но если бы он и захотел что-то сказать, то не успел бы — Тася тут же насмешливо, ребячливо протянула, толкнув меня в плечо кулачком:       — Ну ма-ам, ну пожа-алста. — А потом подхватила со своей же ладони последний кругляшок: — А мы вот как сделаем, — и она разломила его пополам.       Одну половину Тася всучила мне, и я автоматически забросил её в карман брюк. А потом она высунула маленький, острый, как стёклышко, язык и положила вторую половинку на самый кончик. Затем, поманив Андрея пальцем — рыболовный крючок, киношно-порнушный жест — и заставив наклониться, Тася поцеловала его, и её язык, сверкнув в темноте заточенным осколком, исчез между его губ. А он положил ладонь на её лицо в таком неуместном здесь, вызывающе-заботливом, почти трепетном жесте, что меня всего смяло, скрутило, словно все мои внутренности разом выжали, как половую тряпку.       Я отвернулся и отшагнул в сторону Миши, не собираясь досматривать когда и чем всё кончится. Тем временем Миша всем собравшимся возле него по очереди давал приложиться к горлышку бутылки — и они втягивали густой, грязно-молочный дым, — после каждой затяжки «допивая» остатки сам. Прежде, чем протянуть мне, он устроил на горящем кончике сигареты новый смолисто-чёрный, жирноватый крохотный комок, и, когда бутылка снова до беспрозрачности заполнилась дымом, дал мне вытянуть в свои лёгкие всё содержимое — горькое, першащее, землисто-грубое, — и я заполнил им грудную клетку до отказа. Будто это могло хоть как-то вытеснить всё, что там скопилось.       Но сколько бы долго я ни задерживал дыхание, сколько бы ни затягивался, внутренности мои так и оставались окаменелыми, стиснутыми в одном положении, будто на них плеснули цементом. Андрей стоял рядом со мной, но был всецело обращён к Тасе — они обнялись так, будто уже пару лет вместе, о чём-то переговаривались, и Андрей частенько наклонялся, чтобы она могла сказать что-то на ухо — или поцеловать? я не видел, потому что она прикрывалась ладонью, — и я чувствовал, как действие наркотика в них двоих нарастает, восходит по спирали, на крутых поворотах утягивая за собой раздёрганное сознание. Я знал, как это бывает. К Мише постепенно начали подтягиваться случайные, незнакомые люди — всовывать деньги, взамен забирать пакетики, — и он сосредоточился на заработке, деловито отставив разговоры в сторону.       — Я так замёрзла. Пойдёмте потанцуем, м? — позвала Тася. Она обращалась ко всем — ко мне, дикобразу и полной девушке, но за руки тянула одного Андрея.       Его-то как раз уговаривать не пришлось, он с готовностью последовал за ней — она на прощание скинула мастерку Мише, а сам Андрей успел дёрнуть меня за рукав лонгслива, приглашая с собой. Но я, приподняв едва зажжённую сигарету, остался на веранде — ненадолго, потому что тоже замёрз, и когда докурил, вернулся в дом, в его пестрящее, бурное нутро.       Стараясь расслабиться, сосредоточиться на чём-то другом, я немного побродил вдоль стен, пытаясь отыскать Варю — она ведь так и не написала, что уезжает, значит, должна быть где-то поблизости, — или, на худой конец, Свята, с которым можно было поболтать и немного выпить, но никого так и не нашёл, разве что познакомился с двумя девчонками, заинтересовавшимися, откуда у меня такие синяки, и думал подняться за ними на второй этаж, поговорить где-то подальше от музыки — несмотря на то, что после выкуренного звучание не казалось таким пронзительно оглушающим, как-то сгладилось, скруглилось, толкалось в уши ватными комками, но стрекотал такой нервный, прыгучий рейв, что делалось не по себе. Однако до лестницы я так и не дошёл. Притормозил, увидев Андрея, заприметив знакомый ворох волос в самой гуще толпы.       Музыка сменилась — каплевидный бит, деревянный перестук. И я, не в силах сдвинуться с места, замер напротив, остекленел. Из-за скачущих, мельтешащих вокруг людей Андрей доставался мне обрывками, разрозненными кусочками, но мне хватало и этого. And when it arrives, the moment before Он танцевал в одном ритме с толпой, находясь при этом вдвоём с Тасей, одновременно сливаясь со всеми и оставаясь с ней наедине, держась так, будто в мире не существует никого — да и его самого тоже. the anticipation You know it's like mmm-mmm-mmm Расслабленное лицо. Перекос движущихся плеч. Бёдер. Надрывная, стихийная красота. Wait for it, wait for the buildup And then let's do it again. Его рука на девичьей талии. Ладонь, прильнувшая к полоске оголённой кожи — пальцы сжали её, костяшки треугольно заострились. Я знал, что она ощущает, я знал, какие у него руки — твёрдые, сухие, всегда горячие. We'll just do it again. We'll just do it again. Быстрый, кусачий поцелуй. Don't care what they say, it hurts so good, На мгновение отброшенная вверх голова, будто выныривает из-под воды, чтобы хлебнуть воздуха, а потом — новое погружение, ещё одно выхваченное на лету касание губ. I don't wanna stop, I know I should. Белый всполох маленькой ладони — Тася скользнула под его футболку, к животу.       Я выдохнул и забыл как вдохнуть.       — …увёл? — раздалось сбоку от меня.       — Что? — я вздрогнул и повернулся — у моего плеча, опёршись о стену, стоял тот парень с крашеными волосами. Сколько он уже здесь?..       — Друг твой, говорю, тёлку у тебя увёл? — проорал он, подтянувшись к моему уху.       Я поморщился, тряхнул головой — с чего взял? Бред какой.       — Да смотришь так, — и он фамильярно, по-свойски постучал пальцем мне по виску, — как будто сожрать её хочешь.       Смех вырвался сам собой, нервно, глухо, проехавшись по нёбу наждачкой, и остался неуслышанным за рёвом музыки. Он ошибался — сыт я был по горло.       — Да а чё париться? — продолжал он рассуждать, выкрикивая слова. — Тройничок сообразите. Она щас такая упоротая, на ешке-то что угодно…       Его правда — под таблеткой, искусственно распаляющей любовь, она действительно могла быть готова на многое. Как и Андрей. На меня тошнотворно больно и резко накатил приступ отвращения вперемешку с совсем уж инстинктивным, бессмысленным возбуждением — подобное неконтролируемо и постыдно охватывало в период взросления при виде, например, приоткрытого рта в рекламе губной помады, зазора между пуговицами блузки на груди училки по английскому или вообще какой-нибудь абстракции, напоминающей женскую фигуру, — и я выпрямился, отвернулся, не дослушав внезапного собеседника. Голова, отяжелевшая от дыма, раскруженная алкоголем и светом взбесившегося стробоскопа, плыла, зрение подводило, будто я шутки ради примерил Сёмины очки, а они взяли и намертво ко мне прилипли, и от этого все лица вокруг теряли своих обладателей, превращаясь в бесплотные, по-мунковски ужасающие условные черты.       В груди клокотало, билось, ныло. Мне так нестерпимо хотелось быть с Андреем — вытащить из толпы, увлечь за собой, — что пора было уносить ноги. We should not be friends Почти не глядя перед собой, я двинулся в коридор, к шкафу, за курткой, чтобы как можно дольше проторчать на веранде, в спасительном холоде, с сигаретами. We'll just do it again На обратном пути пришлось продираться сквозь скачущих людей через весь дом, от самого входа и до выхода на задний двор, будто через поле боевых действий — меня чуть не снёс какой-то парень, выпрыгнувший навстречу, не глядя врезался в грудь и упал, а я едва устоял, хватаясь за стену, как сбитый с ног солдат. «1917», грохочут снаряды, бегут в атаку союзники, а мне непременно нужно доставить письмо полковнику. Лишь бы добраться. If you stay around, Пустой коридорчик, где гуляет ветерок, из освещения одна-единственная настенная лампа, в конце — дверь. We'll just do it again. Я толкнул её и вышел. На небе зажигались салюты и всё вокруг гремело и разрывалось, часы показывали ровно три часа ночи. Наконец-то я смог остановиться, сесть на краешек скамейки, достать сигареты. Людей было немного: несколько курящих, да две девушки — одна сидела на корточках, обхватив колени и жадно дышала, а вторая суетилась вокруг, пытаясь, судя по всему, помочь подруге с приступом тошноты. Пост Михаила пустовал, поэтому я сидел в одиночестве.       Неизвестно сколько я проторчал там, слепо таращась в окна, на задний двор, как какая-нибудь бесполезная рептилия в аквариуме, думая одновременно обо всём и ни о чём. Мир казался повреждённым, сломанным, будто его перетряхнули, как игральные кости, и выбросили другим раскладом, не оставив и следа от той послеполуночной минуты ошеломительного счастья. Мысли хаотично скакали, путались, не проявляясь чётко, но вот злость была плотной, осязаемой. То и дело меня с головой окунало, топило в пугающем, отчаянном бессилии от невозможности всё исправить.       В конце концов я решился поехать в общагу, вахтёрша на радостях пообещала ночь открытых дверей. Я написал Варе с вопросом о том, где она находится, и, не дожидаясь ответа, пошёл в дом. Мне захотелось в тепло, или, как мне покажется позже, что-то свыше направило меня навстречу Андрею. Мы столкнулись в коридорчике — тьма, громкая музыка и, чтобы услышать друг друга, приходится кричать, близко наклоняясь, — и он обрадовался:       — О, Дим! Ты чего пропал-то? — взбудораженный, суетливый, неуёмный. Действие таблетки запустило его на максимум.       Можно подумать — он искал. Но я ответил:       — Курить ходил. Ты куда?       — А… Да Мишу ищу, — и Андрей в нетерпении вытянул шею, чуть не подпрыгивая, пытаясь заглянуть в распахнувшиеся на веранду двери. Мимо нас вышли с улицы и проскочили в дом три фигуры.       — Зачем? — насторожился я, предположив, что он идёт за «добавкой».       — Тася сказала, что у него точно должны быть… А, ладно. У тебя резинки остались?       — Что? — я не услышал, не понял о чём он. Точнее, не захотел понять.       — Да блять, — насмешливо, несдержанно фыркнул он. — Презервативы.       — Есть. Но тебе не подойдут.       — …чего?       — Большие. Слетать будут.       Сначала Андрей посмотрел на меня непонимающим, невыразительным лицом, а потом вдруг расхохотался — слишком громко для такой идиотской шутки, как-то даже театрально. Но я тоже усмехнулся, не выдержав силы его улыбки. Ужасно хотелось до неё дотронуться, прикоснуться пальцами. Может быть, губами.       — Ну, я как-нибудь справлюсь. Подвяжу, — хмыкнул он.       — Да нет у меня ничего, — соврал я, не пытаясь вспомнить видел ли он, что я предусмотрительно захватил из тумбочки пару глянцевых квадратиков.       — Что, прям все потратил? — со смешком сказал Андрей.       И, посмеиваясь, он наигранно-обречённым жестом склонил голову и уткнулся теменем мне в грудь, уцепился пальцами за куртку, на выдохе протянув разочарованное «блять». Добавил сокрушённо: «Придётся Мишу искать». Во мне всё разрывалось. Я поднял вздрогнувшую руку и осторожно опустил ему на шею. Под ладонью — влажная от пота, раскалённая до кипятка кожа, ниточки слипшихся волос, холмик позвонка, которого я не так давно касался губами. Хотелось повторить, но я лишь огладил его большим пальцем. А затем, поддавшись перехлёстывающей меня злости, чуть сжал шею — схватить бы его за загривок, как таскают своих детёнышей животные, и утащить отсюда в тишину, в безопасное место. Не успел ни о чём подумать, прежде чем попросил:       — Не уходи.       Андрей поднял голову, выпрямился, а моя рука так и осталась на его шее, под волосами. Он уставился на меня широко распахнувшимися глазами — влажные ресницы, по истончившейся от расширенных зрачков радужке бегут всполохи спидового трипа.       — М?       — Не уходи, — повторил я. И он спросил вполголоса — я не услышал, но прочитал по губам:       — Почему?       — Захочешь с Лидой помириться — будешь жалеть.       Андрей снова рассмеялся, но тише, отшагнул назад, стряхивая мою руку со своей шеи.       — Да пошёл ты, — с чувством высказал он, хоть и беззлобно, с полуулыбкой. Скрипнул зубами — раз, другой, третий — с наркотической силой.       Я не понял, за что он меня послал, — вышло обидно. В носу зажгло от бессильной ярости — на себя, потому что, оказавшись загнанным самим собой же в угол, не мог никуда деться; на Андрея, потому что он одновременно и был собой, и не был. Пугающая подделка, доппельгангер. Расстаться с любимой девушкой и сразу же переспать с другой, незнакомой — это мог быть кто угодно из нашей комнаты, но не он. Хотелось, чтобы Андрей перестал вести себя, как идиот, прекратил дёргаться, скрипеть зубами. Я поймал его под подбородок, с силой зажав между большим и указательным пальцами, стиснув ходящую под воздействием таблетки челюсть.       — Ты ж обдолбанный. — Я не хотел, чтобы фраза прозвучала как обвинение, но им она и являлась.       Андрей не ответил. Схватился за моё запястье, но руку не убрал, наоборот — будто повис на ней, едва удерживаясь на плаву. Во мне вскипало и бурлило желание выдавить, выжать из него всё то, что подталкивало идти на глупую необдуманность, и чувство это оказалось сродни предвкушению драки, злостное и едкое, как сама месть, как секунда до удара — или поцелуя. Но я ничего не сделал, Андрей застыл в неподвижности, и я бы мог ещё долго стоять вот так, ухватив его чуть ли не за шею, если бы не телефон — он зазвенел, завибрировал, разбивая сгущающееся онемение, и я разжал пальцы, выхватил айфон из кармана и ответил, не глядя на Андрея. Звонила Варя:       — Дим! Ты где? — голос её звучал встревоженно, если не сказать панически.       — На веранде. Что случилось?       — Менты, — выпалила она, как следует встряхнув меня одним этим словом. — Андрей с тобой? Сваливайте, срочно. Они через главный заходят.       В подтверждение её слов в коридорчик суетливо ворвалась и на повышенных скоростях выскочила на улицу группка парней.       — Понял. Ты сама где?       — Я в машине с подругой, отъезжаю. И… Мы Тасю вашу захватили. Всё в порядке.       — Хорошо. Перезвоню, — бросил я вместо прощания и сунул телефон обратно в карман. Хватанул Андрея за предплечье и в один момент оказался возле двери, выдавливая её плечом и выскакивая на веранду.       Выбегая во внутренний двор, я быстро объяснил Андрею происходящее. Он в момент подсобрался, тело его напряглось, будто приготовившись к выходу на соревновательный старт, и вместе со мной он оглядел дворик — снег и пустота, окружённая сплошной стеной высокого, неприступного забора из кирпичной кладки, за ним — такой же коттедж, но пустой. В попытке залезть на ограждение мы бы бестолково прыгали внизу, как Сёма тогда в пустом бассейне. К счастью, Андрей оказался зорче меня:       — Сюда, — рванул вперёд, в самый угол.       У забора, почти невидимый в тени, стоял ящик, а может просто сваленные и уложенные друг на друга доски (толком и не разглядишь), на которые Андрей вскочил и, опёршись на край кирпичной стены, подтянулся, перебросил ноги на другую сторону и исчез — это заняло не больше пары секунд. Я последовал за ним, и если первая часть поставленной задачи меня не смутила, то перед тем, как спрыгивать, я замешкался — высота казалась ощутимой, зыбкой, даже учитывая гору снега у подножия.       — Давай, — Андрей едва не пританцовывал, поджидая меня внизу. Наркотик и адреналин схлестнулись в нём, подгоняя. — Тут не высоко, ну.       И правда — всё оказалось куда проще, чем я думал, хоть с прыжком и перехватило дыхание, а приземление отдало в ноги и ещё долго в них гудело. И стоило мне выпрямиться, как мы мгновенно бросились бежать через необитаемый, нечищеный широкий двор, набирая в кроссовки снег — мы не стали надевать ботинки, предположив, что всю ночь проведём в доме, а добираться будем на такси, и выбрали обувь поудобнее. Прежде чем перелезать через ворота, мы просмотрели всю улицу через щели между створками, и убедившись, что там пусто, вскарабкались на них и выпрыгнули на дорогу. Почти выдохнули, как вдруг вдали, из-за поворота, показалась машина, мордастый патрульный уазик, и мы рванули вперёд, поперёк улицы, в просвет между заборами двух домов — в одном из них громко и упоённо отмечали Новый год, точно так же, как десятью минутами ранее мы сами. Выскочив в следующий проулок, подхваченные экстримом погони, кинулись дальше — сердце бешено колотится в ушах, ноги мягкие от волнения, быстрее, быстрее, подошва кроссовки скользит на укатанном снегу, и я поскальзываюсь, падая и отбивая себе локоть, и от этого удара всю руку электрически коротит, и я матерюсь, когда Андрей тянет меня за неё, но позволяю поднять себя за капюшон куртки, чтобы бежать дальше, чтобы в один прыжок перемахнуть через низенькое ограждение небольшого жилого дома — в окнах свет, за занавесями мелькают уютные тени, заходится в истеричном лае запертая в вольере немецкая овчарка, — пересечь и этот двор, перелезть через хлипкий деревянный заборчик, прыгнуть на другую улицу, едва не захлёбываясь недостающим воздухом, обжигаясь о мороз. Здесь все дома были маленькими, прянично-обжитыми, теплящимися семейным праздником, и — какое счастье — ни одного коттеджа, привлёкшего бы внимание полиции. Я утянул Андрея в высаженные рядком кусты — ветви хоть и голые, но частые, непроглядные, и наконец остановился, согнувшись, упёршись руками в колени, готовясь выплюнуть лёгкие. В голове пронеслась смешная мысль о том, что нужно бросать курить.       Андрей же почти не запыхался — так, разве что немного чаще ходил в его носу вдох, скорее, от волнения, чем от физической нагрузки. Когда я, отдышавшись, выпрямился, мы безмолвно посмотрели друг на друга, а потом враз заржали, почти беззвучно трясясь, кашляя, хватаясь друг за друга руками, не то обнимаясь, не то толкаясь, чуть не заваливаясь в снег. От такого пыточного смеха у меня болел живот, грудь сводило спазмами, но я никак не мог успокоиться, отфыркиваясь, утирая лицо от накативших слёз, брызнувшей слюны. Спустя несколько минут мы, разрядившись, всё же задышали чуть ровнее, давясь последними отголосками хохота, выпрямились, твёрдо удерживаясь на ногах.       — Какой пиздец, — констатировал Андрей, выдыхая, пройдясь ладонью по лицу. — Сука. Куртку жаль.       До меня лишь сейчас дошло, что он в одной футболке и дрожит не только от смеха.       — Пиздец, — подтвердил я. — В куртке что-то было?       — Не, — облегчённо качнул он головой. — Я перед стиркой всё оттуда достал и так ничего и не положил, и пропуск общажный… — он завёл руку за спину и выудил из заднего кармана джинсов карточку, чтобы убедиться, — вот.       — Заебись тогда. Хрен с ней, с курткой, новую купим. Походишь пока в Давидовой.       — Если сейчас от холода не откинусь как… как ты там говорил? Когда мы у Васи первый раз ночевали.       — Как Джек Торранс, — вспомнил я. — Ты что, Сияние не смотрел?       — Самое время про кино поговорить, — поддел Андрей. — В тебя Давид вселился? — Он обхватил себя руками за плечи, съёжившись. Губы его подрагивали.       Повозившись с молнией, я расстегнул свою куртку, приглашающе распахнул её:       — Иди сюда.       Андрей, не раздумывая, подскочил ко мне, и я обхватил его обеими руками, попытавшись сомкнуть куртку на его спине. Он прильнул, оставляя между нами скрещённые на груди руки, забросил голову мне на плечо и пробормотал:       — Охуенно.       Всё ещё пылающий энергией и химической любовью ко всем Андрей, потеряв возможность двигаться, начал выговариваться, непрерывно выливая слова сплошным потоком, а не как обычно дробя на части, ёмко и цельно.       — Слушай, спасибо, что ты остался на Новый год, не знаю, как бы я один… Заебись же отметили, ну, если не считать вот этого, хотя и это заебись, будет что вспомнить. Я как-то раз тоже так от ментов убегал, но давно, в детстве ещё — у нас заброшка на окраине города была, говорили, там типа убили кого-то, женщину какую-то, ну и мы с другом туда полезли, думали, там не будет никого, потому что убийство неделю назад произошло, может, чуть больше, а они приехали, давай там ходить, смотреть, и мы вверх побежали, потому что вниз — никак, там все собрались, нас услышали и побежали догонять. Короче, в итоге мы всё здание оббежали, всё-таки спустились и как понеслись по двору, к забору, чтобы вот так же перелезть, а там крапива с меня ростом, такая ещё дикая, я весь красный стал, даже лицо красное, чесалось — жесть… Так что сейчас ещё ничего, и правда — хрен с ней, с курткой, было бы можно, я б вообще вот так всё время и ходил, — и он похлопал меня рукой по груди. — А новую потом в секонде посмотрю, сходим, ладно? Я б знаешь что, я б ещё на каток сходил, сто лет не катался…       Я молча выслушивал весь этот прыгучий, малосвязанный бред. Приник щекой к его виску, влажному от пота, раскалённому, будто после температурного сна, уткнулся носом в пропахшие дымом волосы. Хотелось прижать его к себе ещё сильнее, ещё крепче, но куда уж — я и так чувствовал, как приподнимается от дыхания его грудь, вжимаясь в мою. Близость была плотная, жаркая, перед глазами вдруг картинкой мелькнула ладонь Таси, поднырнувшая под футболку Андрея, и в горле запершило. Интересно — как там она, как там Миша?..       — Так что делать-то будем? — закончил Андрей тираду. Он немного вертелся, дёргался.       — Такси закажу сейчас, — ответил я, нехотя размыкая объятия, чтобы достать телефон.       Опустив подбородок ему на плечо и заглядывая за спину, я уткнулся в телефон, пытаясь собрать пьяный взгляд на буквах и цифрах. Андрей молчал, стараясь замереть и не мешать мне, но раздражающе поскрипывал зубами. Наконец я составил заявку, приложение запустило поиск машины, и я убрал телефон в карман, снова поплотнее запахивая куртку на Андрее, радуясь, что покупал большую — и пусть она не сходилась на его спине, зато бока закрывала. Прикрыл глаза.       — Дим.       — М-м?       — Ты что, с Варей пере… спал? — неожиданно прямо, не смущаясь спросил Андрей. — Ну, или как это называется, когда в туалете.       — Э… Нет, — я слишком резко поднял веки, и глаза резануло пустой бесцветностью снега, искрящегося в лучах фонарей и светлой ночи. С ответом я затормозил, смешавшись от прямолинейности, не ожидая, что он сделает такие выводы.       — Ладно, не хочешь — не рассказывай, — миролюбиво позволил он.       — Да блять. Думаешь, я б тебе не рассказал? Она в туалете от Свята пряталась, ну, от бывшего своего. Мы с ней поговорили просто, и всё.       — Ага, за разговорами резинки у тебя и закончились, — хмыкнул он.       Он так мне и не поверил. Прокрутив в голове события ночи, я понял почему — стёртая помада Вари, белые соринки пыли на тёмных колготках на коленях, смятый подол юбки. И — он всё-таки заметил, что я захватил презервативы, вообще-то ни на что (тем более на Варю) не надеясь, но — мало ли. И я не ответил. Если скажу, что презервативы остались, вот, лежат преспокойненько у меня в кармане, то Андрей спросит, почему я пожадничал, а на этот вопрос я ответа не припас. И я не стал его разубеждать, предполагая, что он скоро и сам всё поймёт по Вариному, да и по моему поведению.       — А ты… — начал я, но меня сбил звук уведомления. Я снова достал телефон: — Через пять минут подъедет.       — Что — я? — не обратил внимания на последующую реплику Андрей.       Я и сам не знал, что именно хотел спросить. Правда ли собирался переспать с Тасей? Где они хотели это сделать? Нравилась ли она ему вообще — или так, просто? Но я не задал ни один из этих вопросов, отмахнувшись:       — Забыл уже, что хотел спросить.       Чтобы заглянуть мне в лицо, Андрей чуть отклонился, так что мне пришлось поднять голову с его плеча. Нахмурился:       — Ну вспоминай.       Он прошёлся по моему лицу взглядом так пристально, так близко, словно рисунок по контуру обводил. Между нами появился зазор, засквозил холод. Но мне сделалось вдруг жарко — раскалившись в груди, тепло рухнуло вниз, приливая и приливая к животу, просачиваясь ниже и ниже, затягиваясь в сложный узел со страхом, с боязнью неизвестности, непонимания. Я подумал — это просто физика, биология, какие-то примитивные процессы, это всего лишь потому что два тела слишком близко друг к другу, но, что бы я ни думал, а всё равно почувствовал едва ощутимый крен, наклон вперёд, к Андрею — ещё немного и скачусь, как шар с покосившейся доски. …будешь потом жалеть.       Вдали неспешно заскрипел под колёсами машины снег, я отвернулся в сторону звука; в это же время пришло уведомление на мой телефон, и Андрей выскользнул из-под куртки. Я не стал её застегивать, через пару минут оказавшись в тёплом салоне автомобиля. Усевшись на заднее сиденье, я принялся звонить Варе — она сразу взяла трубку, и я проговорил с ней почти всё время поездки, отвернувшись к окну и наблюдая за летящим мимо заснеженным, торжественным городом.

***

      Едва поднявшись на пятый, не дойдя до блока, мы поняли, что у Ромы гости: шум стоял на весь этаж. Он сам выскочил к нам, по пояс голый, босой, пьяный, и принялся зазывать в гости, в его маленькую двухместную комнатку, под завязку набитую теми, кто остался отмечать Новый год в общежитии; Рома уговаривал продолжить праздник, тряс невесть откуда взятой банкой солёных огурцов (что выглядело вполне заманчиво), соблазнял наличием самогонки. И Андрей вроде собирался согласиться на продолжение банкета (он ещё не успокоился, сверкая зрачками-блюдцами), но после того, как я отказался — забег меня вымотал, алкоголь постепенно выветривался, оставляя тяжёлый шлейф похмелья, гашиш разморил, и я мечтал забыться крепким сном и ни о чём не думать, — он тоже попрощался с Ромой, и мы ушли в свою комнату.       Я не умылся, не потрудился убрать вещи в шкаф, да что уж там — в два приема скинул их на пол у кровати и забрался под одеяло. Успел попросить Андрея включить обогреватель и моментально провалился в сон, ничуть не смущённый криками и песнопениями, доносящимся из-за стены.       Однако долго я не проспал — проснулся от жажды. На удивление чувствовал я себя неплохо, но слишком устало, даже глаза разлепить не мог, лёжа в полудрёме, распластавшись на животе, пытаясь или уснуть, или найти в себе силы подняться и пойти за водой. Сил нашлось только на то, чтобы приподнять веки, а пошевелиться я никак не мог, да ещё и кошка устроилась под боком, привалилась горячей мягкой тяжестью, впервые за несколько недель выбрав мою компанию, заякорив меня к кровати.       За стеной шумели люди, дверь в блок то открывалась, то закрывалась, шаги не унимались. А в самой комнате тихо, темно, но — лишь наполовину. Окно было закрыто частично, мы до сих пор не вернули на место сорванную кошкой штору, и на ту половину, где располагалась моя постель, уличный свет не попадал, а вот по кровати Давида и Сёмы разливалось млечное, полнолунное сияние, вытягивалось тусклым параллелограммом. В нём я мог хорошо разглядеть отвернувшегося к стене Андрея, располагающегося последние дни напротив меня, на месте Давида — мы лежали валетом, я головой к двери, а он к окну, и стоящий между кроватями стол не мешал видеть его плечи под одеялом, смотреть в затылок. А когда он перевернулся на спину, я увидел и его лицо.       В этом свете оно казалось не больше чем неясным видением. Бледной иллюзией, самым красивым сном.       Повернувшись, Андрей бросил на меня быстрый взгляд, проверяя, сплю ли я, и мне вдруг захотелось, чтобы он не узнал правды. И я сомкнул и без того полуопущенные веки, надеясь, что глаза не выдали меня блеском, хотя из-за тьмы, царящей на этой половине комнаты, разглядеть он бы всё равно ничего не смог.       Я посмотрел на него снова через пару минут. Андрей по-прежнему лежал на спине, но глядел теперь перед собой, вверх, согнув ногу в колене — плотное зимнее покрывало натянулось над ним пирамидой, образуя надёжное, непроницаемое укрытие.       И всё же.       И всё же я заметил движение — спрятанное, лёгкое, неявное, — всего лишь редкое, случайное покачивание на уровне локтя. Может быть, я бы не придал этому движению значения, если бы не взгляд Андрея — невидящий, туманный, если бы не его лицо. И необъяснимое, но отчётливое изменение в его выражении, которое могло означать только одно. Меня обожгло пониманием. Дыхание спёрло, всё во мне вспыхнуло, будто я глотнул бензин с горящей спичкой, нутро сгорело, оплавилось, толкнулось свинцовой тяжестью в пах.       Вообще-то, для этого у нас предназначался туалет, но — да, сейчас по блоку ходило слишком много людей. Уединение в комнате на четверых и двумя соседями через стену, с общей на всё здание душевой оказывалось слишком уж большой роскошью, а потому все всё понимали, и, если случалось проснуться ночью и увидеть, что одно место на кровати пустует, можно было смело делать выводы, хотя и туалет не гарантировал полной безопасности — однажды Вася решил сходить помыть кружку, а Сёма не заперся или заперся не достаточно хорошо (задвижка соскальзывала, её приходилось хорошенько проталкивать), и первому пришлось сразу же вернуться с грязной кружкой и дебильной ухмылкой на пол-лица, а второму вбежать позже — притихшему и красному от пережитого позора. Поэтому я бы не удивился, если бы случилось кого-то вот так застать посреди ночи — я и сам иногда, убедившись, что все крепко спят, предпочитал оставаться в постели, — просто перевернулся бы на другой бок и уснул, наутро выкинув это из головы, может, такое и случалось, но я не помнил.       Но сейчас перевернуться я не смог. Не смог закрыть глаза. Не мог не смотреть, хорошо понимая насколько это неправильно, — и оттого становилось ещё тяжелее. Я так и лежал без движения, зажатый между собственным телом и постелью, из-за чего давление становилось почти болезненным, мучительно-острым.       Воспоминания этой ночи наслаивались друг на друга, смешивались с настоящим. Влажная кожа на шее под моей рукой, зажатый пальцами подбородок — как же мне хотелось сделать то же самое прямо сейчас, — и я почти ощущал его, прижавшегося ко мне под курткой, горячего и нервного, безгранично близкого, и хорошо, что между нами тогда оставались его руки, потому что — и думать об этом невыносимо, стыдно, жгуче — он бы мог всё почувствовать. Я почти видел его танцующим, забывшимся, нездешним — и что-то похожее мелькнуло в нём и сейчас, когда он вдруг застыл в напряжении, беззвучно вдохнул.       Знакомое мне до мельчайших деталей лицо, изученное в сотне разных выражений изменилось, стало таким, каким я не видел его никогда и не мог видеть, не должен был. Секундная маска, заострившийся пик — приоткрытые губы, дрогнувшие крылья носа, спазм по шее от глотка воздуха, и что-то волнующе уязвимое, почти умоляющее в изгибе бровей. Потом черты разгладились, смягчились.       Андрей ещё немного полежал неподвижно, вслушиваясь — в себя, в комнату. Потом высвободил из-под одеяла руку, протянул её к столу, нашарив что-то — как оказалось, салфетки. И всё стало до обыденного просто, почти рутинно. Он тихо, стараясь не шуршать, вытерся, чуть приподнял бёдра — едва слышно щёлкнула резинка натянутых обратно боксеров. Встал, комкая в ладони бумажки, неслышно зашагал по комнате до мусорного ведра, натянул шорты, выпил воды, и после того, как кружка стукнулась, опускаясь на стол, Андрей вышел из комнаты в блок, намереваясь, возможно, зайти в туалет, но по пути столкнувшись с Ромой, разговорился.       А я смог наконец-то пошевелиться, смог приподняться, поправить себя рукой — господи, какое облегчение, — уткнуться в подушку, до боли зажать её краешек зубами, вцепиться пальцами, задыхаясь от нахлынувшего желания. От пугающей силы, от его необъятных масштабов. По сравнению с ним весь мой прошлый опыт казался теперь смешным, обманчивым, превратился в дурацкие подготовительные игры; оказывается, я и представления не имел, что это такое — хотеть кого-то по-настоящему. И я зажмурился в неверии. Оцепенел в презрении к самому себе, испытывая то же, что и Вася, увидевший в знакомом ему человеке чужака, и как же я завидовал ему — он ведь мог выгнать меня и забыть, а у меня не было ни единой возможности отказаться от самого себя. И перспектива продолжать жить с новым, чужим собой казалась устрашающей.