Асимптота

      Желание возникло с неожиданностью явления, которое, оказывается, существовало всегда — просто не хватало сознания, чтобы понять его, как трёхлетке не хватило бы мозгов узнать о масштабах вселенной. Оно и было масштабов вселенной, огромное, неподвластное, и я казался перед ним катастрофически жалким и беспомощным. Желание гудело в венах, зависало туманом в голове, жглось и кипело. Сдерживаемое наяву, оно просачивалось в сны поверхностными образами — ничего конкретного, одно лишь ощущение единения, тепла, — и заставляло просыпаться посреди ночи, ровно за секунду до, и лежать, изнывая, прислушиваясь к дыханию напротив, старательно успокаиваясь (один раз я всё же оказался застигнутым врасплох, как школьник, и мне, сгорая со стыда, пришлось вставать и тихо ходить по комнате, чтобы сменить нижнее бельё). Желание охватывало меня, рывком увлекая в воспоминания, совершенно разные — в первую ноябрьскую ночь, когда Андрей, дурачась, лизнул меня в щёку, когда перед сном помог мне с галстуком, в прикосновение к его колену, в последнюю проведенную в квартире Васи ночь. Цеплялось за детали, за притягательные мелочи, высмотренные в Андрее — давным-давно. Впадинка между ключиц. Кончик языка, блеснувший в уголке рта. Низкие ямочки на пояснице — как оттиски больших пальцев на незастывшей глине.       Оказывается, тело было готово откликнуться всегда, реагируя раньше и острее, гораздо чутче, чем голова, где теперь словно зажгли многоваттную лампочку, высветив всё потаённое, спрятанное по тёмным углам и щелям, и я слеп и болел от этого резкого света, не находил себе места. Открыв для себя новое, мозг будто формировал нейронные связи, как при разучивании нового навыка — вождение, игра на гитаре, — и стремительно прокладывал нехоженые ранее дорожки, кишел мыслями.       Сначала я попробовал винить ту девчонку, с которой Андрей танцевал, эту Тасю, приняв её за рычажок, запустивший механизм — естественно, невозможно не захотеть, учитывая то, как она выглядела, как танцевала (как? я и понятия не имел, зато отлично помнил, как двигался Андрей), и я попытался втянуть и её в своё влечение, сконцентрироваться на ней. Хватался за подброшенную пацаном из коттеджа идею, не возникавшую в моей голове в подобной интерпретации — а могли бы мы втроем?.. Бертолуччевские «Мечтатели», те самые Жюль и Джим. Но женский образ быстро выветривался из любой фантазии, становясь безликим поводом, несущественной причиной для самого главного, и та третья, на кого я бы мог сослаться, испарялась с такой лёгкостью, что я начинал всерьёз опасаться того, что больше не смогу захотеть девушку.       Но я не знал и что это такое — секс с мужчиной. Будучи подростком у меня, как и у всех, мелькали вопросы — а как это? а что если? а вдруг я?.. Но мысли быстро отпускали, я не находил им ни единого, даже самого крохотного подтверждения, не испытывая влечения к парням — хоть самого лёгкого, самого поверхностного, никогда и ни к кому, — и не считая мужское тело хоть чуточку привлекательным, оно казалось мне не более сексуальным, чем деревянная доска или, не знаю, — крышка от кастрюли. У Андрея не было и не могло быть ничего из того, что я любил, чего я хотел всегда, он являлся полной противоположностью податливой девичьей мягкости, изгибам, лёгкости — высокий, весь сухой и костистый, сплошные мышцы, жилы и выступающие углы, — и я с нелепым отчаянием задавался вопросом — ну, если мне хотя бы нравились худощавые девушки с небольшой, допустим, грудью, так хоть куда ни шло, но в моём-то случае — как?..       И я не осознавал, что именно мне нужно, воображение ограничивалось объятиями, поцелуем, чем-то совсем незначительным (и даже этого оказывалось более чем достаточно), бесконечно воспроизводя в памяти подсмотренное выражение лица, и уверен я был в одном-единственном, что хочу видеть его снова и снова, хочу стать причиной, по которой это выражение возникнет. Но в остальном я и не представлял, как это бывает. Точнее, примерно прикидывал, но — как именно? Однополый секс ярко и желанно существовал для меня исключительно между девушками (банальная фантазия, одна из самых часто посещаемых категорий), а между мужчинами — где-то далеко, необдуманно и без подробностей, в дружеских издёвках, в мемах и шутках. Будучи подростком, пару раз я, переходя по бесконечным ссылкам, случайно натыкался на видео с двумя парнями — неприятные горы мускулов, отталкивающая детализация, — и не испытал ничего, кроме брезгливости и отторжения. Желания смахнуть со своих глаз увиденное, как гадкое насекомое, приземлившееся на руку. И я испытывал то же самое, когда, прощупывая границы возможного, пытался представить, что прикоснусь к Андрею где-то ниже пояса — это было сродни сильнейшей интоксикации, организм боролся, отчаянно отторгал инородные мысли.       От противоречий я терялся, плыл, разваливался на части, на противоположности. И не понимал, что с этим делать. Мне оставалось надеяться, что всё пройдёт — как прошла влюблённость в Варю, как прошла боль от расставания с Викой, как проходит абсолютно всё, как слабеют и становятся выносимыми и посильными куда более тяжёлые жизненные ситуации. И я думал, я верил, что нужно просто перетерпеть, что со временем желание ослабнет, утихнет и испарится вовсе, а я смогу вычистить моё к Андрею отношение, оттереть, как от грязи, отмыть до былой яркости, до дружеской прозрачности, что всё вернётся на круги своя. И лучшим вариантом мне казалось оградить его от себя.       На следующий день — я так и не смог уснуть, голова раскалывалась до тошноты, до белых, как фотовспышки, пятен в глазах, — пришлось разобраться с карнизом, прицепить штору. Андрей же, наоборот, спал так глубоко (он потом почти сутки не поднимался с постели, восстанавливаясь на крепком сне, питье и магнии), что не пошевелился, пока я стоял над его головой, и хоть старался не шуметь, но всё же громко возился с тяжёлой тканью, с неподатливыми крючками. Спать я ложился теперь головой к окну, в непроглядной темноте. Старался не прикасаться к Андрею чаще чем нужно, не смотреть, тщательно выстраивая между ним и собой хрупкие, иллюзорные баррикады.       Положение усугубляло то, что мы оставались в комнате вдвоём. Да, Андрей не находился со мной рядом каждую минуту; оправившись после новогодней ночи, он вернулся к тренировкам (поддевая его, я отсылался на Марадону и третировал насчёт допинг-контроля — Андрей вёлся, бледнел и нервничал, хоть уже и не состоял под наблюдением в антидопинговом агентстве и внесоревновательные проверки ему не грозили), готовился к важным соревнованиям в середине января, не пил даже пиво, пытался разобраться с билетами к экзаменам и, запасшись кошачьими лакомствами и родительски нежным терпением, приучал кошку спокойно сидеть в переноске — Тыкве давно пора было показаться ветеринару и проставить прививки, а для этого требовалось бесшумно пронести её мимо вахты. Но такая занятость не мешала Андрею тянуться ко мне по-прежнему, ни о чём, само собой, не подозревая, а я не мог ни приблизиться, ни отстраниться, с каждой минутой презирая себя всё больше. Мне казалось, я предаю его.       Давид возвращался десятого, Сёма и того позже, аж четырнадцатого, и мне не на кого было отвлечься, некем спугнуть сгущающиеся мысли. А потому я постоянно звал Рому с Варей, либо ходил к ним, упрямо напрашиваясь в гости, просиживая часами в их компании. И если Рома часто бывал занят — рассчитывая на короткий, каникулярный роман, он всё мотался в город к девушке из Тиндера, — то Варя с охотой шла на контакт, развевая и свою скуку и одиночество (и если между нами что-то и проскользнуло тогда, в первые часы нового года, то следа не оставило, по крайней мере, в поведении Вари).       Мы трое теперь почти всегда находились вместе. Как-то раз встретившийся нам по пути к торговому центру Рома хмыкнул: «Ну вы прям Гарри, Рон и Гермиона». И мы действительно проводили время как троица добрых друзей. Много болтали о всякой ерунде и гуляли, продираясь сквозь снег по вымерзшему в бескрайнюю пустыню заливу и выезжая в притихший послепраздничный город — торчали в дешёвых кафе, таскались по магазинам, присматривали Андрею новую куртку, — ходили в кино или устанавливали проектор в комнате (я выбирал место так, чтобы Варя оказывалась между мной и Андреем), и на каток Варя нас пару раз вытащила. На катке Андрей задумчиво, сложив руки за спиной, как пожилой профессор на прогулке, катился далеко впереди, скользя в полном уединении, будто акулий плавник над поверхностью воды, оставив нас с Варей наедине, не подозревая, что помогает мне, но уже совсем иначе — отдаляясь, он облегчал задачу, хоть и ненамного.       Больше всего шло на пользу то, что Варя практически переехала в нашу комнату, даже оставалась ночевать, заняв Сёмину кровать. Сперва она спускалась к себе на третий этаж, чтобы поработать — Варя занималась репетиторством по русскому, удалённо готовила школьников к ЕГЭ, — но потом, убедившись, что мы в состоянии примолкнуть на пару часов и не отсвечивать, стала вести занятия из нашей комнаты. Она делала нам кофе на миндальном молоке, подпиливала ногти и красила ресницы — трогательная буква «о» приоткрытого рта, вздёрнутые брови — за столом у окна, ходила в моей футболке, куталась в Андрееву толстовку. Болтала ногами в шерстяных носках, свесив их со второго яруса, тихо наблюдая за тем, как я работаю. Хихикала, когда я, зависая в играх, ругался с тиммейтами. Отбросив волосы назад, стоя у зеркала, пшикала духами под мочки ушей, отчего вся комната благоухала нежным ароматом, запахом ванили и выпечки. Я любил все эти тонкости, славные пустяки, ласковый, но твёрдый след женской руки, и отчаянно цеплялся за них, за Варю — так, как не позволял себе этого раньше. И ждал, когда закончатся эти томительные, уютно-нежные и ленные дни — ими бы насладиться сполна, побыть рядом с Андреем, с ним одним, — считал часы до того момента, когда в комнату вернутся Сёма с Давидом, когда будут приходить Аня и филологи, начнутся университетские будни, экзамены, диплом. Будто с возвращением былого уклада жизни я тоже вернусь к себе прежнему и уж точно смогу всё забыть.       Но пока существование другого, более людного мира давало о себе знать разве что в телефоне. После Нового года экран чаще пестрил уведомлениями — ожившие беседы родственников, сообщения от одногруппников, поток флуда в нашем общекомнатном чате. Сёма улетел в Грецию и отправленными фотографиями заставлял завидовать теплу и красоте, Давид проводил время со школьными друзьями-музыкантами, скидывал видео с репетиционной базы. Вася тоже писал, ввязываясь, как обычно, в едкий спор с Давидом, перебрасываясь взаимно жестокими поддёвками с Сёмой. Мы с Васей игнорировали сообщения друг друга — подчёркнуто, со старательностью животных, встретившихся у водопоя в период засухи. Но, глядя на мелькание знакомого, несменяемого годами юзерпика, на зажавшего в зубах мундштук Рауля Дюка, агрессивной насмешкой напоминающего самого Васю, я не мог думать ни о чём, кроме того, что он сказал тогда.       Вася попал в цель с первого раза. Не ударом, не контрольным выстрелом, а разъедающим токсином, засевшим внутри, запустившим действие, медленно меня отравляющим. Выходит, он оказался прав, и то презрительно-грязное, унизительное слово — про меня.

***

      На исходе каникул мне написала Лиза. Мы знали, что она с начала декабря постепенно обживала собственную жилплощадь — принадлежавшую когда-то её бабушке-художнице старую студию-мастерскую, бывшую, по большому счёту, всего лишь просторной коробкой со стенами в три с лишним метра в высоту и полным отсутствием каких-либо жилищных благ, кроме одинокой раковины и огороженного фанерными листами унитаза. Но в приступе желания съехать от родителей Лиза затеяла там ремонт, установила сантехнику, сделала зонирование и хвасталась фото — в «коробке» появилось пространство для кухни и второй уровень под спальное место. И теперь Лиза звала нас помочь собрать диван и стеллаж, а взамен обещала напоить хорошим вином, вкусно накормить и включить пару новых пластинок. Мы все согласились не раздумывая, даже Рома с радостью вызвался — так и подскочили с места и, не тратя лишнее время на сборы и отсыпав кошке побольше еды, выскочили из общежития.       В студии мы с Варей однажды бывали. Помещение для жизни тогда казалось непригодным не только потому что не имело благоустройств — оно всё было завалено застарелой художественной утварью, напоминая маленький, концентрированный кусочек той аудитории училища, где осенью девочки писали портрет Давида с натуры. Покойная бабушка Лизы была локально известной советской художницей, талантливой женщиной, иллюстрировавшей книги — да, в основном детские сказки, но от этого её работы не теряли в сложности, замысловатости, присутствовало в них что-то от мглистой, похожей на горячечное сновидение мультипликации Норштейна, перехватывающее дух таинство, на какое способно лишь детское незамутнённое, бескрайнее воображение, и мы, когда впервые оказались там, долго, притихнув и затаив дыхание, разглядывали старые полотна.       Полотна никуда не исчезли, но уже не торчали, подпирая друг друга, тут и там, высовываясь из-за стопок книг, высоких кувшинов и табуретов, а висели заботливо развешанными на стенах — всё равно что в галерее. В остальном пространство очистилось, изменилось до неузнаваемости, мирно теплилось в рассеянно-пыльном свете торшеров и целом рассаднике маленьких светильников («верхний свет? упаси Господь»), смягчалось бессчётными тафтинговыми ковриками, какие Лиза делала сама — в углу стояла огромная рама с недоделанной работой, в которой по началу узора угадывался персонаж из рекомендованного мной Лизе «Времени приключений», — а неприкрытый, грубый кирпич стен можно было списать и на попытку стилизовать мастерскую под какой-нибудь мудрёный лофт.       Единственное, что портило обстановку — горы материала, которые должны были превратиться в мебель. В искреннем желании поскорее это исправить, мы, переодевшись в домашнюю удобную одежду, сразу же занялись сборкой, жалея, что с нами нет Сёмы — тот бы в одно мгновение расправился со всем и в одиночку. Но долго жалеть не пришлось, занятие нас увлекло слаженностью работы, и даже Андрей не скучал от кропотливости процесса, хмурясь на путанную инструкцию и выискивая из набора нужные болтики. Со стеллажом мы разобрались быстро, установив его как продолжение стены и тем самым окончательно отгородив условную комнату от кухни, а вот с диваном пришлось чуть повозиться, но и это того стоило, когда мы, сложив, разложив и снова сложив, убедившись, что все механизмы работают как нужно, передвинули его тёмно-зелёную велюровую тушу в образованную под вторым уровнем нишу, скинули на сиденья подушки и синхронно упали в эти подушки спинами вперёд — с размахом заходящих в воду дайверов. Вытянулись на мягком сиденье, принимая от Лизы благодарности и вино — нам с Ромой, колу — Андрею (с утра он уезжал на тренировку).       — Ну вот, — торжественно объявила Лиза, — будете здесь спать. Наконец-то не на полу.       — А вы где?       Я настороженно оглядел диван — достаточно широкий, чтобы не соприкасаться, но сама мысль о таком тесном соседстве огорчала. Не хотелось до утра пролежать без сна, в обездвиженности от напряжения, мучаясь от стыда и угрызений совести.       — Наверху, — Лиза оглядела нависший над нами второй уровень. Это была небольшая, рассчитанная на двуспальное место и пару прикроватных тумб полка, куда вела крутая лесенка. — Скоро должны матрас привезти. — Лиза глянула в телефон, потом, с надеждой, на нас: — Поможете же его наверх закинуть?       — Да матрас-то чего, лёгкий же, сами закинете, — зевнул Андрей.       — Слушай, у меня что-то после всего этого ребро разболелось, — поддакнул я, страдальчески стекая по спинке дивана. Рома отмазку не придумал, но согласно покивал.       Лиза обвела нас растерянным взглядом, запнулась:       — Ну… ладно. Я просто…       — Ой, придурки, — цыкнула Варя из-за стены. — Лиз, не обращай внимания. Сейчас они ещё и в магазин сгоняют. Тут лук нужен и моркови не хватит.       Девочки собирались приготовить овощное рагу и возились на кухне. Варя звенела посудой, стучала дверцами шкафчиков.       — Да я бы сама до магазина прогулялась, — улыбнулась Лиза, переводя взгляд с меня в окно — за стеклом парил и вился в безветренном вечере крупный снег.       — Знаешь, вообще, я бы тоже сходила, — вытирая руки полотенцем, заглянула к нам через пустые полки стеллажа Варя. — Хочу ещё что-нибудь сладкое к чаю выбрать.       — А я мяса хочу, — подскочил Рома, — Лиз, ты, конечно, прости, но овощное рагу…       Лиза, улыбнувшись, махнула рукой, и её браслеты весело брякнули. Будучи убеждённой вегетарианкой, она не имела привычки лезть к другим в тарелки, страдая, скорее, от того, что всем вокруг было интересно, что она ест. Я, как и Андрей, от похода в магазин отказался, взвалив на Рому ответственность за выбор мясной добавки, и остался в квартире, не сдвинувшись с места, уткнувшись в телефон и отвечая на сообщения по работе.       Когда входная дверь хлопнула, Андрей поднялся с места и, проводив вышедших из подъезда ребят взглядом из окна, принялся слоняться по квартире — первым делом подошёл к проигрывателю и поставил зависшую на мёртвом круге иглу обратно, ткнув её в центр, запустив альбом моих любимых Гориллаз с середины, с Every planet we reach is dead, потом стал разглядывать коврики (в форме анатомического сердца, внутри которого красовался плачущий глаз, в виде луны с кратерами, обычный квадратный с изображением брокколи и цветной капусты) и висящие на стенах картины, присматриваться к мелочам на полках старого шкафа, похожего на вертикальную гробницу, вросшую в угол мастерской ещё со времён молодости Лизиной бабушки, потом на несколько минут завис в кухне, чем-то там постукивая и шурша, а затем вернулся ко мне со своим рюкзаком в руках. Опустившись на диван, он сначала достал жвачку, протянул мне, но я покачал головой, а после выудил упаковки кинезиотейпов. В последнее время я совсем не замечал за ним хромоту, поэтому удивился:       — Колено болит?       — Ну, — он взял ножницы, найденные, судя по всему, на кухне, и принялся разматывать ленту, — не совсем. Дискомфорт небольшой. Это так. Для профилактики.       Я отложил телефон — процедура казалась интересной и мне хотелось понаблюдать. Тейпы были яркие — жвачно-розовый и синий. Сначала Андрей нарезал их на правильные размеры и формы, примеряясь к ноге, и тщательно протёр кожу антисептиком, а потом принялся накладывать ленты — под его пальцами они быстро заскользили, запестрели, укладываясь вокруг колена округлыми дорожками, извиваясь, будто следы от длинных языков. Андрей объяснял:       — Вот тут, на концах тейпа, натяжения не должно быть. Эту часть называют якорем. От него уже тейп растягивается. Чтобы поддерживало.       Когда пришла пора подклеивать последний, самый короткий тейп, я попросил:       — А можно я?       — Ну попробуй, — Андрей даже обрадовался, протянул полоску, усаживаясь так, чтобы его колено оказалось передо мной и при этом в правильном положении.       Подцепляя клейкий слой и отделяя его от бумаги, я внимательно проследил за жестикуляцией Андрея, указывающего порядок действий, правильное положение и место.       — Вот отсюда — сюда, чуть ближе к чашечке, — командовал Андрей. — Хорошенько протягивай. Поплотнее. Ага, вот.       И я растянул ленту, как гармошку, приложил её к колену, поверх нанесённых тейпов, зафиксировал «якорями». Хорошенько прогладил пальцами, подражая Андрею, автоматическим, закрепляющим движением прошёлся ладонью. Толком и не осознал, как рука замерла сама собой, задержалась у коленной чашечки, застыла, словно приклеившись вместе с липкой лентой. Я поднял голову и встретился глазами с Андреем, с его непроницаемо-серым взглядом, замершим строгим лицом, вдруг растерявшим всю деловитость и интерес, с какими он объяснял мне процесс тейпирования. Можно было предположить, что он недоволен, будет сейчас объяснять, где моя ошибка и что сделано не так, если бы я, как мне показалось, не уловил лёгкую тень, неявный отголосок той ночи — лунное затмение, минутная слабость, — а может, мне просто хотелось увидеть его, ведь я все эти дни и ночи безотчётно искал, выслеживал любой намёк, малейшее его подобие, и ухватив внезапно сошедшиеся нужным образом черты лица, отключился — всего на долю секунды. Но и этого хватило для того, чтобы податься всем корпусом вперёд и необдуманно скользнуть ладонью под колено, в беззащитно-мягкую, горячую впадинку под струнно натянутым сухожилием. Я едва успел поймать себя, остановить — у самой границы, у порога намерения потянуть Андрея на себя, в один рывок заставить его съехать вдоль диванных подушек навстречу, чтобы оказаться в однозначной, бесповоротной близости, в моих руках, подо мной.       Затормозить я смог. А выкрутиться из положения — нет. Так и сидел, сжимая его ногу, накренившись, как подхваченный страховкой альпинист — и ни туда и ни сюда. Мы смотрели друг на друга в долгой, гнетущей и вместе с тем завораживающей, как гипнотическая спираль, паузе — кружится, сахарно плывёт голос Рози Уилсон, намяукивающий Dare, сталкиваются в длинных поцелуях парафиновые шары лава-лампы,— пока Андрей не дёрнул ногой:       — Блин, ну. Щекотно же. — Подтянул колено к груди, разворачиваясь ко мне плечом, и принялся осматривать тейпы.       Я тоже сел боком, упёршись локтями в ноги, потёр ладонью шею, нащупал на затылке грубую загогулину заживающей раны.       — А говоришь — щекотки не боишься.       Я старался звучать беззаботно — всё в порядке вещей, подумаешь, это ведь по-дружески, — хотя тело было натянуто до дрожи, звенело, как едва не выбитое сильным взрывом оконное стекло, передавая вибрацию голосу. Несуразной смешинкой скользнула радость от того, что шорты на мне достаточно широкие, удобные. Андрей не менее беззаботно начал:       — Я так не говорил. Просто ты нужные места не… — но запнулся и неуклюже закончил: — Искал.       На меня он не взглянул — очень уж был занят своей ногой, потом стал собирать бумажки, оставшиеся от тейпов, разлетевшиеся по полу. И как бы я ни концентрировался на том, чтобы выбраться из своего заноса, вырулить в какое-то более-менее ровное состояние, параллельно с этим стараясь придать произошедшему обыденности — привести всё в такой опрятный, удобный видок, как помятую одежду отряхнуть, — я всё равно не мог не заметить, что Андрей пытается провернуть ровно то же самое. От этого стало и легче, и наравне с этим абсолютно невыносимо.       Понятное дело, я не мог не строить догадок о том, что мог бы чувствовать Андрей. Его привязанность ко мне всегда казалась логичной и понятной, комфортной, тут и додумывать было нечего. В самом начале осени он держался рядом просто потому, что познакомился со мной раньше всех, потому что казалось необходимым за кого-то держаться в незнакомом, неизученном пространстве, найти в нём опору — и я рад был выступить в роли этой опоры, а после мы так сдружились, что никаких вопросов и быть не могло. «У меня раньше никогда не было такого друга, как ты». И я не задумывался о том, могло ли это значить что-то большее, пока та же самая фраза не стала означать большее для меня.       Я легко мог представить, что Андрей контактирует с Давидом или с Сёмой, а то и с кем-нибудь из одногруппников так же, как со мной, будь они ему немного ближе, дружи он с ними так же тесно и доверяй так же безоговорочно, потому что до этого и оставалось-то всего каких-нибудь пару шажков. Просто такой человек, думалось мне, просто ему необходима такая тактильность, единокровность, и я знал, что в какой-то степени прав, Андрей не смущался, потому что не закладывал в сближение никаких подтекстов, простодушно не подозревая, что эти подтексты вообще можно закладывать. Но ведь между нами-то было что-то ещё?.. То, от чего всё-таки можно смутиться — вот как сейчас.       И я не мог понять — хочет ли Андрей попросту сгладить острые углы или это я отчаянно выискиваю признаки того, что он ощущает то же самое. Мне не хотелось взаимности, я страшился её и отвергал любые мысли о ней, ведь тогда стало бы совсем невыносимо, я бы не выдержал, не смог просто ждать, пока всё пройдёт и уляжется. Пришлось бы принимать какие-то меры — я всерьёз думал и о том, чтобы съехать, попросить комендантшу заселить меня в двухместную комнату. И всё же надежда на взаимность просачивалась из подсознания то тут то там, искала разные пути, тянулась к любым знакам проявления внимания, как настырный, ненужный сорняк, пробивающийся к солнцу из-под асфальтового полотна, разрушая его. Как много нужно было этой надежде — и как мало.

***

      Матрас привезли, когда все вернулись из магазина, Рома даже разуться не успел, как пришлось затаскивать эту огромную ортопедическую роскошь наверх. После того, как все опробовали новое место отдыха (вид со второго яруса на мастерскую открывался прекрасный, как из тайного укрытия в домике на дереве), мы совместными усилиями приготовили ужин (вполне ничего, даже отсутствие мяса не огорчало, да и готовая курица, купленная Ромой в гастрономе оказалась съедобной) и допили вино, сидя за круглым старым столом, с загнутыми, как носы пуленов, ножками, отреставрированным лично Лизой, а потом долго курили и много разговаривали, тесно развалившись на сдвинутых вместе ковриках и глядя в высокий потолок, по которому ночник-проектор рассыпал звёздное небо. Я лежал рядом с Варей, она иногда дёргала рукав моей рубашки, мы переглядывались и посмеивались переброшенными друг другу шуткам, но весь я устремлялся к собственной макушке, едва-едва касающейся головы Андрея, и думал о том, как было бы здорово полежать вот так с ним наедине, подержать его за руку, рассказывать про парно-нестабильные сверхновые (зацикленность на теме космоса в преддверии старшей школы нет-нет, да и давала о себе знать изредка всплывающими фактами) мне хотелось одному ему, а не всем, как сейчас. Но ведь он всё равно слушал, в какой-то момент перевернувшись на живот и приподнявшись на локтях, глядя на меня сверху вниз, и когда я, наморщив лоб, поднимал глаза, то видел его вверх тормашками — внимательного, вдумчивого, — на фоне космического потолка, как высветившуюся на нём ещё одну звезду.       Спать в ту ночь мы легли порознь, я устроился на полу, сославшись на то, что на диване втроём тесно и жарко, уступив его Роме и Андрею. На следующий день ранним утром Андрей убежал на тренировку, а мы с Ромой и Варей остались у Лизы — девочки занимались уборкой и обустройством мастерской, мы вынесли разобранный старый шкаф и мебельно-упаковочный мусор, повесили шкафчик в ванной комнате и установили телевизор на кронштейн, а потом так прочно засели за плейстейшн, что Лиза милостиво разрешила остаться ещё на одну ночь. Андрей же поехал к кому-то из одногруппников, перед этим заглянув в общагу, чтобы развлечь и накормить кошку, и мы с ним почти до утра перебрасывались сообщениями — отгородившись расстоянием и ограничившись текстом, я чувствовал себя спокойнее.       В сообщениях мы и договорились о том, что будем дарить на прошедший день рождения вернувшемуся Давиду — по пути от Лизы в общагу мы заехали в магазин фототехники и купили там сертификат, всё-таки Давид в плане подарков человек был крайне практичный и сюрпризов не жаловал, поэтому дарить что-то на своё усмотрение мы никогда не решались. Отмечал он в родном городе и приехал на следующий день, с Аней и двумя бутылками абсента. Но порадоваться прибытию подруги Варя как следует не могла, потому что вернулась и Маша — об этом Варя трагично вздыхала, когда мы тряслись в пригородной маршрутке на заднем сиденье по пути в студгородок:       — Господи, жду не дождусь, когда сессия начнётся и пойдут отчисления. Комнаты освободятся, Машу сселят нахрен, куда-нибудь подальше.       — Ну, это вам ещё месяц её терпеть точно.       — Ты как будто не знаешь — многие ещё в зачётную неделю сваливают.       Что правда, то правда. После зимних каникул общага обещала заметно опустеть.       — Да это понятно. Но пока все выселятся, пока обходные листы закроют, пока коменда все свои бюрократические дела провернёт, там и месяц пройдёт.       — Ну, может… Но надеюсь, получится её уговорить как-нибудь пораньше всё устроить.       — Можете с Анечкой пока у меня пожить, — радушно пригласила Лиза. Она ехала с нами, убеждённая Давидом в том, что он договорится с вахтёршей оставить её с ночевой. Посетителей общежития записывали в журнал, брали в залог документы и строго выпроваживали засидевшихся гостей (что не мешало в своё время Васе водить к нам Эллу, подкупая самых благоприятно настроенных вахтёрш подношениями, а иногда и просто одной из своих самых обаятельных улыбок). Варя хмыкнула:       — Ну, Аню-то ты затащишь в одном случае — если Давида у себя в шкафу закроешь. А так она у мальчиков поживёт.       — Так и ты у нас поживи, — предложил я.       — И где мне спать-то? На полу?       — На столе. Мы тебе туда жёрдочку приделаем, поилку, кормушку поставим.       — Да тебе лишь жёрдочку приделать, — Варя ехидно прищурилась.       — Чего? — я рассмеялся, хоть и шутку не разобрал, но звучало по-дурацки забавно. Она толкнула меня в плечо:       — Да ничего. Буду на твоей кровати спать.       — А-а, я с Машей, видимо.       — Ничего ты не понимаешь, — с насмешливым укором посмотрела на меня Варя.       Да всё я понимаю, подумал я. Просто подыгрывать стало лень.

***

      По Давиду соскучиться я не успел, но видеть был рад, даже приподнял его в объятии — он покорно повис, как тряпичная кукла, а стоило его опустить, как он автоматически, не задумавшись отряхнул свитер, будто капризная кошка, которая принимается сразу же себя вылизывать после того, как её погладишь. Зато Андрей моей компании обрадовался, как и я его: не видевшись больше суток, я затосковал по нему, и когда он привалился ко мне, втёк в моё пространство, так органично смешав его со своим, что у меня не хватило духу разъединиться, и за весь вечер и последовавшую за ним абсентно-пламенную ночь (Андрей почти не пил, только попробовал невиданный им ранее алкогольный напиток, а я невольно последовал его примеру, страшась потерять ясную голову) ни единого раза не смог от него отстраниться, отойти подальше или вклинить между нами какого-нибудь человека. И то присутствие других людей, казавшееся мне спасительным, не помогало вовсе, а ведь комната была битком — многие за эти два дня успели вернуться и хотели отметить, хлебнуть последних глотков свободы перед экзаменами.       Неудивительно, что все наши кровати оказались в итоге заняты. Давид как обычно лёг с Аней, но на Сёмином месте; Варя, как и обещала, в моей постели, Лиза — у Андрея; а на койке Давида — Лёха, журналист-третьекурсник, перебравший лишнего и отключившийся беспробудным сном на самом удобном месте, откуда перетащить разгулявшегося гостя мы не решились. Нам с Андреем снова достался пол.       Я занял матрас, кинув его подальше от Сёминого спальника, где устроился Андрей. Поставил посередине у изножья тепловентилятор, направил его на нас — размеренное жужжание, волны сухого, перегретого воздуха, обжигающего ноги, но едва доходящего до головы. Без тепловой пушки спать на полу не представлялось возможным, и рядом с ним было невыносимо жарко, а пара метров отдаления грозила переохлаждением. Его монотонный гул успокаивал и, смешиваясь с зеленовато-абсентными горячими всполохами, вводил в предсонный транс, поэтому задремал я быстро, изо всех сил постаравшись не вовлечься в разговор, который Андрей попытался завести, отвернувшись от близости к нему, не слыша забытую Давидом музыку, продолжающую тихо играть с ноутбука на столе у окна. Может, из-за этого обогревательного жара я и захотел пить — снова чувство жажды, думается, совсем не воды, — и очнулся от полусна, перевернулся с одного бока на другой, лицом к Андрею.       Он не спал, смотрел в телефон, приподняв его на вытянутых руках, высвечивая себя ночным режимом экрана, и тени на лице казались гротескными, грубыми, как у посмертной маски. Я вытянул руку и ткнул его в плечо. Андрей вздрогнул от неожиданности — телефон выскользнул из пальцев, как гладкий обмылок из мокрых рук, и он попытался его подхватить, но неудачно, и тот, кувыркнувшись, с глухим стуком угодил уголком ему в переносицу. Во взбрыкнувшем, хаотично крутанувшемся пятне света я успел заметить, как Андрей в ожидании удара смешно сморщился, и, не выдержав, сдавленно рассмеялся.       — Дебил, — тихо выругался Андрей, потирая нос и опуская телефон. Стало совсем темно, я не видел его — лишь подъёмы линий, их спады. — Чего тебе?       — Дай воды.       На табуретке сбоку от него — всего-то приподняться и протянуть руку — стояла полупустая бутылка. Но он проворчал:       — Сам возьми.       — Ну дай, тебе сложно, что ли, — я потолкал Андрея в плечо, но он не ответил и не пошевелился, упорствуя в попытке мне насолить.       Пришлось действовать самому. Дружелюбно окрестив его мудаком, я придвинулся и вытянулся над ним, опёршись о правую руку. Левой нашарил на табуретке бутылку — она едва не упала от столкновения с моими растопыренными пальцами, но я успел подхватить — и поднёс её ко рту, скрутил крышку зубами, плюнул её в Андрея. Она угодила в цель, стукнувшись где-то у лба, и Андрей пихнул меня в предплечье, придумав какое-то мудрёное оскорбление. Моя рука подкосилась в сгибе локтя, но я всё же удержался, ругнувшись. Наконец запрокинул бутылку и начал пить, осушая её жадными глотками, огромными настолько, что не успевал их проглотить, в какой-то момент вода переполнила рот, и я почувствовал, как быстрая, юркая струйка сбежала по подбородку, попытался втянуть её обратно, но только по-идиотски хлюпнул, выпустив изо рта ещё больше воды — прямо на Андрея. Он замахал руками, разражаясь громким шёпотом:       — Блять, да ты…       Само собой, я этого не планировал, поэтому и получилось так идеально. Рассмеяться в голос мне помешал полный рот — я не смог проглотить воду из-за сковавшего горло спазма, щёки раздулись, вода забулькала, как кипяток в кастрюльке, и, не удержавшись, с громким моим фырканьем разлетелась наружу фонтанными, буйными брызгами, прямо Андрею в лицо. Стараясь сдержать хохот, способный перебудить пол-общаги, я поперхнулся, чуть не захлебнувшись, вода прыснула у меня ещё и из носа, глаза заслезились. Андрей наравне со мной давился смехом, он и сказать-то ничего не мог, даже обругать меня — толкался слабыми руками, пытаясь заехать мне не то в скулу, не то в челюсть.       Из-за темноты и накатившей на глаза влаги разглядеть Андрея отчётливо я не мог, но видел мокрый отблеск кожи, со смешливой яростью мелькнувшие глаза. Выпустив пустую бутылку, я запустил руку под свою футболку и, натянув её край на ладонь, задрал вверх так, чтобы дотянуться до лица Андрея и утереть его одним широким, заботливым взмахом. Андрей заботу не оценил, промычал мне что-то в обмотанную футболкой ладонь и от души пихнул в незажившие до конца рёбра, заставив скрючиться от боли, а потом в придачу заехал в опорную руку так, что она подкосилась, и я упал вперёд, на локоть, отбитый ещё при побеге с коттеджа, чуть не вмазавшись с размаху подбородком Андрею в лоб — он успел выставить руки, упёршись ладонями мне в грудь, а я коленом въехал между его коленями, чтобы не шлёпнуться на него всем телом. Скривился от электрошоковой боли в локте, пронзившей всю руку.       Не раз бывало, что мы так возились, перекатывались в пространстве в безудержном, дурашливом неистовстве, даже трезвые — разыгравшееся жестокое веселье, толкотня, пыхтение, несдержанные, щедрые ругательства, — и не только с Андреем, но и с Васей, и с Сёмой — с последним особенно часто, он напрашивался на стычки именно со мной, находя равного по силе, потому что хоть и был физически более развит, но проигрывал преимущество в росте, и мы нередко оказывались с ним в каком-нибудь идиотском, опрокинутом вверх тормашками положении. Поэтому — вроде и сейчас ничего такого. Ерунда. Ну и что с того, что я на Андрее почти лежу. Я высвободил ладонь из-под футболки и щипком ухватил кончик его носа, зажав его между костяшками большого и среднего пальцев. Проворчал:       — Пиздец как ты мне больно заехал.       Андрей дёрнул головой, высвободив нос. Я почти толкнулся от пола, приготовившись откатиться на свой матрас, чтобы не получить от Андрея ещё сильнее, почти слышал, как он ядовито прошепчет, мол, так мне и надо, и какого хрена я вообще сделал, и как теперь в мокром спальнике спать, и вообще — не пошёл бы я куда подальше, и накинет вдобавок пару ласковых, отчасти заслуженных. Но он ничего не сказал. Не шевельнулся — как и я. Оба зависли — я сверху, он — снизу.       Внутри меня расплескалось целое море.       Молчание — никаких слов, даже слабого отголоска недавнего смеха. Андрей смотрел на меня в упор, в одну точку, как через снайперский прицел. Я же бежал взглядом по его лицу, будто то были мои руки, способные его огладить, коснуться. С такого расстояния уже возможно было что-то увидеть, различить чёрточки налипших ко лбу чередой размашистых, хаотичных запятых волос, сомкнутую линию губ, немую сосредоточенность. Воздух между нами ложился и замирал, слоился плотными, густыми пластами, болотистой почвой, куда затягивало всё дальше, всё глубже. От близости в ушах шумело бурным прибоем.       Ну же, думал я. Давай — оттолкни меня, посмейся, пошути, сделай хоть что-нибудь, что угодно, а иначе будет слишком поздно. Секунда, вторая, третья. Ещё десять — и мы не сможем это игнорировать. Ещё двадцать — и мы не сможем просто выбросить это из головы. Ещё тридцать — и он почувствует меня, он заметит, всё поймёт.       Но я почувствовал его раньше. Ощутил где-то у собственного бедра, безошибочно и явственно. Плотное, телесное, напряжённое. Море внутри вскинулось из глубин к самому нёбу, ошпарило вспенившимся кипятком, заклокотало в горле. Я не смог ни о чём подумать, мысли вышибло из головы, словно выстрелом. Разум перестал казаться даже мнимой опорой, в моём распоряжении осталось одно тело, а оно повело вперёд, к Андрею, и я бездумно подчинился. Опускался медленно, предоставляя ему — или себе? — одну за другой возможности отстраниться, вывернуться, пока таких возможностей не осталось вовсе, пока я не припечатал его к полу, накрыл собой. Лёг сверху, движением бёдер нашёл своим членом его, вжавшись крепко, тесно. Между нашими лицами — несколько жалких сантиметров, и десятка не наберётся, и сквозь них я чувствую, как сдавленно, как прерывисто Андрей выдыхает. Неслышными, раскалёнными скачками.       Мир замкнулся. Собрался в одну точку. А на невидимых его полях громоздилось и возвышалось всё остальное, нависая над головой гильотинным ножом. Там, на другом конце комнаты, оставались люди, неподвижные спящие глыбы, их сонное дыхание, музыка. Судорожно корчились мысли, от которых меня отре́зало, как если бы накрыло невидимым куполом — за его пределами настойчиво, панически извивалось, трепыхалось понимание, что всё это неправильно, что так нельзя, сжималось и билось в припадочном бреду омерзение к себе, ядовитое презрение. Крутилось сказанное Васей слово.       Это слово сбила рука Андрея, она соскользнула с моей груди, и туманное «куда?» не успело сформироваться, как ладонь оказалась на моей спине, между поясом шорт и задранной футболкой, прямо на оголённой коже. Одно лишь прикосновение, увесистое, однозначное, как точка после слова «да», хоть и чувствовалось, как дрожат его пальцы. И я двинулся, притираясь к нему.       Меня перехлестнуло взметнувшимися волнами, накрыло с головой, оттащило в самый эпицентр шторма.       Это оказалось слишком, слишком хорошо. Медленно, до болезненности чувствительно, несмотря на слои ткани — проехаться вдоль всей длины, плотно и туго, и с трудом заглушить стон, когда головка дойдёт до конца, к краю. Терять самообладание от понимания, что Андрей хочет меня. От того, насколько он хочет, от ощущения как сильно, как твёрдо у него стоит. Между нами — мечущийся бескислородный вдох-выдох, один углекислый газ, быть может, поэтому совершенно не хватает воздуха, голова идёт кругом, а меня так ведёт. Передо мной — приоткрытые губы, размытый, будто засвеченная плёнка, взгляд. Подо мной — весь он, вздрагивающий, прильнувший вплотную, податливый. Мой — хотя бы минутно, мгновенно. Шуршание одежды, обманчиво оглушительное, как снежный хруст в тишине. Она сбивалась, оттягиваясь; из-под самого краешка его шорт мой живот коротко мазнуло тонким, нежным жаром, скользкой влагой, и мне пришлось остановиться, подержать в себе воздух, отвести взгляд, чтобы продлить наваждение ещё ненадолго, ещё на чуть-чуть.       Буря топила меня и тянула на дно.       Андрей тоже был близок. Это угадывалось безошибочно — по стекленеющим глазам, по напряжённому телу, по сжатым на моей спине пальцам. Я чувствовал, как высоко вздымается его грудная клетка, сталкиваясь с моей, и как тяжело потом опадает, как он дышит рвано, сбивчиво, но совершенно бесшумно — хотелось приложить ухо к приоткрытым губам, как к отверстию морской раковины, чтобы послушать, как где-то там, на недоступной мне глубине шумит его море.       Хотелось многого. Вплести пальцы в его волосы, оттянуть голову. Поймать губами родинку за ухом. Языком собрать вдоль шеи неизвестный мне привкус его кожи. Ткнуться носом в ключичную ямочку, скопившую в себе его запах, дышать им — и не надышаться. Но больше всего хотелось то, чего я так и не мог сделать, — поцеловать. Останавливал себя, как казалось, из-за звуков, способных разбудить остальных или красноречиво рассказавших бы о происходящем тем, кто, может быть, не спал, но и не мог видеть нас в темноте. Но на самом деле потому, что во мне засело иррационально-больное, бредовое убеждение, что поцелуй — это последний рубеж, пройдя который невозможно будет вернуться. Как будто после всего остального это было возможно.       Но я бы ответил, если бы Андрей поцеловал сам, откликнулся, если бы успел, когда он попробовал потянуться ко мне, ещё в самом начале, со вторым или третьим моим движением, но я, подыскивая правильное положение, в этот же момент как-то так качнул головой — не нарочно, и понять-то не успел, — что его губы скользнули мимо цели, сухо проехались по подбородку, обдали шею горячим дыханием. И он больше не пытался, до самого конца.       Близость к границе заставила Андрея вдруг собраться, в один миг отрезветь, он дёрнулся от меня в сторону, съехал вбок, разомкнув контакт и заставив меня остановиться, блеснул спрятанной в глазах замутнённой, тревожной нерешительностью. Но я стиснул его плечо, удерживая рядом, приник к нему снова, толчком вжался ещё плотнее, и он обмяк, расслабился, будто получив официальное разрешение — или помилование. Хватило нескольких быстрых, тесных движений, чтобы тело Андрея застыло в напряжении снова, так же дрогнуло, но теперь навстречу; он толкнулся, приподняв бёдра подался выше, соскальзывая к моему оголённому животу. Впился пальцами в спину, ртом глотнул воздух у самых моих губ, перехватил у них хриплый выдох, и — выгнувшаяся линия бровей, взгляд в меня — почти мольба, уязвимое, опаляющее удовольствие, то самое выражение лица в ошеломляющей близости. Я животом почувствовал пульсацию и расплескавшуюся влагу, мокрую ткань его шорт.       Лёгкие скрутило судорогой. Мне хотелось двинуться ещё раз, да всего лишь вжаться снова, прочнее и крепче — этого оказалось бы достаточно, но я остановился. Море вышвырнуло меня, разбило о берег, и я замер, застыл, в затылке гулко, мерзко запульсировало, заколотилось пробившееся ко мне осознание. По лицу Андрея змеёй скользнул страх, перекинулся на меня, обвился вокруг шеи, сдавил. Я оттолкнулся от пола, отодвинулся, одним шатким рывком перебросил своё тело на матрас, рухнув на спину в обрушившемся на меня потрясении.       Между висков набатом билось отрицание, зацикленное «нет». Этого не должно было произойти.       Андрей полежал ещё — молча, недолго, — а потом поднялся, пошатнувшись, вслепую двинулся к шкафам, нашарил что-то и, перешагнув через меня, вышел в блок. Я слышал, как щёлкнул выключатель — дверной проём обрамился прожилками света, — скрипнула дверь туалета. Я лежал в оцепенении. Тело ныло, требовало разрядки, раздражённое, разгорячённое отнятой её близостью, хотелось помочь себе рукой, касаясь влажного следа на своём животе, фантазии галопировали одна за другой, подстёгивая меня, подгоняя прямо сейчас выйти за Андреем, зайти к нему в туалет и…       Отторжение. Муторное, безжалостно омерзительное неприятие. Меня тошнило так, как если бы я весь перепачкался в крови.       В комнате царило прежнее спокойствие, и если кто-то проснулся, то вида не подавал. Тихо, будто из подземных недр, будто с другой планеты ко мне пробивался тихий напев. Protège-moi, protège-moi Я ненавидел Давида, его сраную, грустную музыку. Я ненавидел себя.       Выключатель снова щёлкнул, свет за дверью исчез. Андрей зашёл, бездвижно постоял у порога, привыкая к темноте. Потом стукнула крышка корзины с грязной одеждой, и он снова перешагнул через меня, опустился сбоку, зашуршал спальником. Моя рука вдруг налилась болью, и только сейчас я осознал, как сильно сжимаю край одеяла — отпустил, сцепил пальцы между собой. Хотелось содрать с себя кожу.       Прошло десять минут или пять, а может и вовсе целый час, когда я услышал тихое:       — Дима.       И впервые не откликнулся.