Иллюзия
11 марта 2025 г., 17:21
Больше Андрей меня не звал. Не сказал ни слова, как и я, не пошевелился, даже когда к нему пришла и легла кошка, пристроившись на груди. Неизвестность и непонимание ширились, раздувались, как огромный аэростатный шар, подогреваемый молчанием, уносивший его всё дальше и дальше от меня, а я позволял этому расстоянию расти и увеличиваться, отпуская, почти отталкивая от себя.
Тем временем законсервированная в четыре стены жизнь продолжала свой размеренный ход, не заметив произошедшие изменения — практически сдвиг тектонических плит, — всё шло своим чередом, вентилятор не сменил тональность и по-прежнему гудел угрюмо, равнодушно, музыка не смолкла, менялась и текла, спящие люди сопели, как и раньше, пару раз лязгнула кровать, когда кто-то из девочек перевернулся, — и только. От этой обыденности случившееся казалось ещё более неестественным, неправильным, будто кто-то в знакомую, зачитанную до дыр историю по ошибке вклеил страницу из неизвестной книги на иностранном языке, и я застрял на непонятных мне строках, в полной бессмыслице.
Клаустрофобная тьма. Прогретый воздух — такой плотный, что становится ощутимым, набирает вес, душит. Пеленальная обездвиженность, мумифицирование — ощущение полной потери тела, как при сенсорной депривации. Панически хотелось разогнать это бессилие, развеять привычным, таким доступным набором действий — встать, пройтись, выкурить сигарету, убедиться, что я всё ещё существую. Всё ещё могу контролировать своё тело, хотя бы его. И я не задумываясь, в стремлении выкроить немного времени, поднялся и вслепую, стараясь не смотреть в ту сторону, где лежал Андрей (спал он или нет, я так и не понял), собрал вещи и вышел из общежития в безрассветное, стылое утро.
Часа два я проторчал в круглосуточной забегаловке, один за другим опрокидывая в себя стаканчики кисловатого, едва тёплого кофе и невольно вслушиваясь в обрывки разговоров сбившихся в кучку в противоположном углу зала трёх студентов, юристов-второкурсников, отгулявших ночь в клубе, долго дожидавшихся открытия общежития, а теперь ленившихся разбредаться по комнатам — они обсуждали прошедшую ночь, сволочь бармена, разливающего разбавленный алкоголь, разбитый телефон и потерянную шапку, девушек и неудачные попытки их склеить и завидовали четвёртому, не присутствующему здесь товарищу, которому повезло уехать с «норм такой тёлкой», и в их болтовне я узнавал нас четверых на втором-третьем курсе, слышал себя, свободного, уверенного в незыблемости собственного узкого, примитивного, в общем-то, мирка, где неприятие и отторжение существовали далёким и неясным горем, как прочитанная в новостях история о землетрясении на другом континенте — жутко, понятное дело, и жаль ужасно, но что поделать. Теперь в эпицентре оказался я.
Естественно, мне хотелось сделать всё правильно, поступить честно, совестливо, подобрать нужные слова и объясниться. Но сколько бы я ни метался, правильного выхода не находил. Я был способен лишь бесцельно грызть себя от невозможности повернуть время вспять. Малодушно, по-конформистски мечтать вернуть прошлую жизнь, привычную и подконтрольную, понятную, как простецкие квадратные уравнения — за что ни возьмись, всегда получишь быстрый и явный, однозначный ответ. Ту жизнь, где мне не приходилось задумываться о правильности своих чувств, где не было презрения и угрызений совести, ненависти к самому себе. Жизнь, какой я существовал до Андрея.
И я эгоистично думал о том, как бы поскорее всё забыть, не перекраивая себя и не меняя, пережить, старательно сделав вид, будто случившееся всего-то один неприятный инцидент. Небольшая авария — оплатить ремонт пострадавшей стороне, починить себя. Других вариантов для меня не существовало. Не возникло и мысли о том, что можно шагнуть в новую жизнь, я ни разу не предположил, как это могло бы быть, не представил нас с Андреем вместе — настолько это казалось мне невозможным. Просто любить человека стало вдруг недоступной, немыслимой привилегией.
С рассветом я выдвинулся в университет — пустота, зевнувший в лицо охранник, эхо шагов по коридору. Долгожданная изоляция. В библиотеке, правда, оказалась пара сумасшедших жаворонков, готовящихся к экзаменам, но я отсел от них как можно дальше, подхватив с полки первую попавшуюся книгу, что-то увесистое, кажется, учебник по макроэкономике, и спрятался за дальним столом. Я пытался действовать, как привык, надеясь, что такое времяпрепровождение поможет, как часто помогали сосредоточиться на решении задач тишина и уединение, но голова была пуста, в груди крутился и тяжелел ком, собирающий на себя всё вперемешку, всё подряд, будто клейкая лента мусор — вину и боль, любовь и нежность, желание, отвращение, стыд, ненависть. Неустанное кружение плутчиковского колеса эмоций.
Если и было какое-то решение, то я его не видел.
Спустя пару часов зависания над одной книжной страницей за столом в библиотеке я вернулся в общежитие. Но от вахты пошёл не к лестнице, как обычно, а к кабинету комендантши. Постучал в дверь с латунно сверкнувшей на ней табличкой «Кушакова Татьяна Васильевна» и в ответ на «Войдите!» толкнул её. Но так и замер, отвлёкшись от намерения перешагнуть порог. Кабинет изменился — вроде всё тот же линолеум и тесные стены, стол с нагромождением бумаг и канцелярии, да и сама комендантша в сдвинутых к кончику носа очках незыблемо за ним восседает, но никаких больше фигурок слоников и ажурных занавесок, от рамок с фотографиями не осталось и следа, поредели горшки с цветами — исчезли самые яркие и приметные, особенно бросалось в глаза отсутствие кашпо в виде слоновьей головы, так часто развлекающей меня во время лекций о неприемлемости нашего поведения. Без этих мелочей, крохотных подтверждений осязаемости, реальности чужой жизни, комната осиротела, выцвела. Однако Татьяна Васильевна, выбивающая на клавиатуре текст путём нажатия клавиш колпачком авторучки, звучала бодро:
— О, пятьсот двадцать пятый, — гусиная лапка морщин в уголках сощуренных глаз, ехидная приветливость. — Какими судьбами да с утра пораньше? Что опять натворили? — И, увидев, что я замешкался, поторопила нетерпеливо-повелительным взмахом руки: — Чего встал-то? Проходи, рассказывай.
Я послушно зашёл в кабинет, прикрыл за собой дверь. Поздоровавшись, сказал:
— Хотел узнать, есть ли свободное место в какой-нибудь «двушке».
— Ух ты, — неподдельное удивление заставило Татьяну Васильевну оторваться от компьютера, откинуться на спинку офисного кресла и смерить меня заинтересованным взглядом. — Прямо съехать решил?
— Да мне же всё равно летом переселяться. Я подумал, может, как-то сейчас можно.
— Что ж так? Не поделили что-то? — Лёгкий наклон головы, в котором я распознал участливость, воспитательскую вовлечённость, и почему-то отвёл глаза. — Я думала, вас и бензопилой не распилишь.
В ответ я пожал плечами. Она должна была понять, что распространяться о причинах я не хочу, и оказался прав — больше ничего не уточняя, Татьяна Васильевна подцепила со стола одну из папок, шлёпнула её перед собой, раскрыла. Но смотреть не стала, а вместо этого перевела взгляд на меня, уставилась поверх очков:
— Давай так, Назаров, — пощёлкала кнопкой ручки о страницу, деловито, будто крупный предприниматель на не очень-то выгодной сделке. — Я посмотрю тебе место, должна быть пара свободных коек, но соседями мальчишки там будут своеобразные… Не знаю, уживётесь ли. А ты ещё походи-ка, подумай. Помиришься, может, со своими. Таких друзей нельзя терять.
— Да я не из-за них, там в другом дело. — И с прорезавшимся вдруг отчаянием: — Мне сейчас нужно.
— О какой — сейчас ему подавай, — она нарочито грозно вздёрнула подбородок. — Тут тебе не ресторан, по заказу ничего не будет. Так что потерпеть придётся. Видишь, — отмашка вглубь кабинета, — у меня тут своих забот хватает.
Татьяна Васильевна вздохнула, отодвинула папку в сторону, опустила на её место блокнот, и, начав что-то записывать, заговорила:
— В отставку я ухожу. Две недели дорабатываю и к сыну, на юг. — Уверенная, жирная точка в конце написанной высоким округлым почерком строке, где я угадал своё имя и номер нашей комнаты. Потом она снова посмотрела на меня, улыбнулась спокойно и доверительно: — Решила, что всё, хватит мне чужого детсада, пора бы и своим заняться — на пенсию хочу, с внуками возиться… Но я до своего увольнения с местом для тебя разберусь, ты не переживай.
Вместе с этой информацией из моего устойчивого мира выпал ещё один крошечный кирпичик.
— Жаль, — честно признался я. А она польщённо рассмеялась:
— Ещё бы. Кто ж вас столько терпеть бы стал. На моё место Любовь Климентьевну сейчас назначат, она мне уже давно как правая рука, всё знает, давно пора её… Ну, не об этом. Женщина она справедливая и порядочная, но строгая, сами знаете. Так что доживите уж бакалавриат прилично, вам тут осталось-то… А к магистратуре у тебя, глядишь, и мозги появятся, да и не с кем тут будет шумиху поднимать, раз твои все разъедутся, а Музалевский мальчик сам по себе спокойный, он без вас-то и не будет, может…
На словах о назначении самой свирепой из вахтёрш на роль новой главы общежития я так обалдел, что дальнейших слов и не разобрал. Представления о Любовь Климентьевне у нас с комендантшей уж очень сильно разнились, и меньше всего «мент» ассоциировалась с такими характеристиками, как «справедливая» и «порядочная», и новость об увольнении Татьяны Васильевны приобретала всё больший трагизм. Очнулся я, когда она свернула разговор:
— …иди давай. Как разберусь тут — позвоню.
Неподдельно вежливо, хоть и немного растерянно поблагодарив её, я вышел из кабинета и двинулся на пятый этаж. В любой другой ситуации я бы, наверное, поторопился, перескакивая через ступеньки, залетел бы в комнату и огласил новости с порога, но теперь все изменения отходили на задний план, выстраивалось пусть и ужасающей, но всё же декорацией для главной сцены. И чем ближе я подходил к комнате, тем сильнее волновался — как перед сложнейшим испытанием в своей жизни. Перед экзаменом на человечность.
С самого утра я старался придумать то, что скажу Андрею, вообразить, как это будет — давай выйдем? можем поговорить? хочу сказать тебе?.. Выглядело жалко, несуразно, как в каком-то третьесортном, дешёвом сериальчике — накрученное напряжение, смехотворный драматизм. Но хоть мне и казалось, что сделать вид, будто ничего не произошло, достаточно хороший вариант, освободивший бы нас от болезненной неловкости и выворачивающего внутренности наизнанку стыда, возможность, которая избавила бы от неспособности посмотреть друг другу в глаза, я всё же понимал, что обязан попытаться начать разговор, а там — будь что будет, и если Андрей не захочет ничего обсуждать, если станет избегать этой темы и сторониться меня, то так даже лучше. А ещё мне хотелось успокоить его, сказать, что съеду, не буду нервировать своим присутствием, заверить в том, что мне жаль, предложить всё забыть — в общем, поступить так, как будет лучше ему.
Вот в чём дело — у меня попросту не возникало сомнений в том, что Андрей не считает произошедшее ошибкой. Я и представить не мог, что он хотел бы чего-то иного.
Я прогонял слова в голове по кругу буксующим колесом, волновался и переживал, но всё оказалось зря. В комнате Андрея не было, и никто не знал где он, все решили, что мы уходили вместе и удивились моему одинокому возвращению. Андрей не пришёл и к комендантскому часу, и я видел его онлайн, по сто раз заходя в наш диалог (последние сообщения — маячки из спокойного, невозвратного прошлого, и я с безысходностью ловил себя на воспоминании счастливого предвкушения скорой встречи, с каким отправлял «Тебе колу взять? Тут по акции»), но написать не решался. И лишь ближе к полуночи осторожно расспросил Аню, из её слов выяснив, что Андрей остался ночевать у одногруппника. Пришлось ждать ещё сутки, прежде чем я вообще смог его увидеть.
***
Сессия у меня начиналась через три дня, и подготовка к первому экзамену было лучшим, чем я мог бы заняться. С самого утра я безвылазно сидел за столом, уткнувшись в экран ноутбука, методично разбирая билеты — упорядочивание информации, строгая последовательность. Учёба всегда здорово меня отвлекала и, в отличие от игр, ещё и успокаивала, поэтому, концентрируясь на цифрах и таблицах, незыблемых правилах и отточенных терминах, я мог хоть немного урегулировать мечущийся внутри хаос, оградить его частоколом понятных мне форм. В комнате — тишина, Давид с Аней уехали то ли в кино, то ли в театр, кошка спала, пристроившись у батареи, а Варвара сидела рядом, за соседним столом, и разбиралась с планом занятий для своих учеников. Она первая и поздоровалась с вошедшим в комнату Андреем — между тем, как в подъезде раздались его шаги, и тем, как он распахнул дверь, прошло не больше трёх секунд. Сам Андрей произнёс коротко, на выдохе, так, будто его остановили в разгар пробежки: — Привет. Раздеваться он не стал, а как был — в куртке и шапке, с влажной от талого инея кромкой шарфа, — проскочил в комнату и взял кошачью переноску. Поспешно вытащил из рюкзака пакетики с кормом, присел на пол и принялся уговаривать бросившуюся ему навстречу Тыкву забраться в домик — она отказывалась, предпочитая делать вид, что ничего не понимает, и тыкаться в ноги головой. На меня Андрей ни разу не взглянул, и в целом выглядел страшно занятым, торопился с таким видом, будто остальной мир со всеми проблемами и неловкостями как-нибудь подождёт, справится без него, а я — уж тем более. — На прививки её повезёшь? — уточнила Варя. — Ага. Через полчаса приём. — Андрей сосредоточенно заманивал кошку в сумку. Переноска открывалась с обеих сторон, образуя короткий туннельчик, с одной стороны которого Андрей проталкивал миску с паштетом так, чтобы в попытке до неё добраться кошке пришлось бы зайти с другой стороны, но Тыква с голодным урчанием рвалась к еде, минуя нужный вход. На всю комнату пахло пережёванной, прелой рыбой. — Как добираться будете? — Рита довезёт. Она в машине ждёт, внизу. — А-а, здорово. Давай-ка я её сейчас вот сюда… — и Варя опустилась на пол, подхватила кошку и попыталась направить в нужную сторону. Спустя какое-то время совместными усилиями у них получилось запереть её в сумке вместе с паштетом, и пока там оставалась еда Тыква не слишком-то возражала своему заточению, не обратила внимания даже когда Андрей поднял её и пристроил под рукой, попытавшись скрыть проглядывающий через сетчатые шторки пушистый, пёстро-рыжий бок. Затем он вышел в блок — было слышно, как он суетится, надевая обувь, — а потом и в подъезд. Вот так, вопреки всем моим ожиданиям и метаниям, скомкано и абсолютно обыденно произошла тревожащая меня первая с той ночи встреча. И мне снова не осталось ничего, кроме ожидания. Через час с лишним ушла и Варвара — не побеспокоив меня ни единым словом, собрала тихонько вещи, встала и выскользнула за дверь, и я не знал куда она пошла, когда вернётся и вернётся ли вообще. Я сидел в полном одиночестве (неожиданно неуютно и пусто стало без кошки — сложно представить, что мы раньше как-то жили без неё), переключившись с подготовки к учёбе на работу, и хоть с защитой от назойливых мыслей она справлялась гораздо хуже — механическая возня в 1С, доведённые до автоматизма эксельные формулы, — но всё же требовала выполнения. Поэтому на уведомление в телефоне я отвлёкся радостью, а когда увидел, что сообщение пришло от Андрея, в животе перехватило от неожиданности и волнения. Но текст отрезвил: «коменда к нам идёт». Я мгновенно подскочил, закрутился по комнате: распахнул форточку на проветривание, хоть это и было бессмысленно — сигаретный дым въелся не в мебель, а в сами стены, — затолкал сооружённую из консервной банки пепельницу в тумбочку Давида, попрятал пивные бутылки за стол, а разбросанную одежду сгрёб и охапкой свалил в шкаф, прихлопнув неоднородный ком дверцами. Пинком задвинул кошачий лоток под кровать и склонился над мисками, как на меня нашло мрачное, тревожное осознание — если Татьяна Васильевна поднимается сюда с Андреем, то и про кошку наверняка знает. Так и было. Андрей и комендантша зашли вместе в сопровождении тихого мяуканья — Тыква испуганно и требовательно глазела сквозь сетчатую шторку переноски, при каждом горестном «мяу» распахивая розовую, как цветочный лепесток, пасть. — Я грешным делом подумала, вы меня уже ничем удивить не сможете, — с порога призналась Татьяна Васильевна, — но кота-то куда… Она остановилась в дверном проёме, пропустив Андрея — он прошёл подальше, к столу возле окна, поставил туда переноску. Прижал к сетке ладонь, и Тыква замолчала, успокоившись обретённой под лапами твёрдой опорой и знакомым запахом. Татьяна Васильевна же запахом нашей комнаты осталась недовольна — сморщилась, скривилась. Оглядела помещение, как мне показалось, с сожалением, покосилась на переполненный мусорный пакет, поджала губы. А затем обратилась ко мне: — Вот что, Дмитрий. Я, конечно, всё понимаю, животное жалко. Если бы я не уходила, так оставила бы вас с котом этим до лета — чёрт с ним, разобрались бы как-нибудь, что уж, я изверг, что ли. Но, сам понимаешь, в связи с моим уходом тут сейчас проверки будут, да и по-хорошему за собой мне полный порядок оставить нужно, поэтому кота выселяем срочно. Либо его одного сейчас — и чтобы завтра к утру его не было, либо позже, но уже всех вместе, пятерых. Решайте сами. В ответ я покорно кивнул. Татьяна Васильевна собиралась развернуться в сторону выхода из блока, как остановилась, вспомнив: — Кстати, насчёт двухместной комнаты. Зайди в триста шестнадцатую и четыреста десятую, там есть свободные койки, поговори с ребятами, если тебе так уж неймётся съехать. Но я тебе говорила — мальчики там своеобразные. Или жди пока сессия закончится. То, как внимание Андрея полностью сконцентрировалось на мне, я почувствовал почти физически, хоть и стоял к нему вполоборота и смотрел на Татьяну Васильевну, а его не видел. Грудную клетку пережало, выбросило оттуда к горлу вязкий, липкий ком — Андрей не заслуживал узнать вот так. В ответ уже исчезнувшей за дверью спине я выдавил: — Хорошо. Спасибо. По злой иронии в триста шестнадцатой жил тот филолог, про чью сексуальную ориентацию ходили недвусмысленные слухи, но про жителя четыреста десятой я ничего не знал, поэтому шанс на скорый переезд оставался. После того, как комендантша ушла и её шаги по коридору стихли, мы с Андреем, не глядя друг на друга, постояли в тишине ещё какое-то время. Потом он выпустил кошку, и та, крадучись и озираясь, выползла из переноски и в одно движение юркой тенью скакнула под кровать, оставив нас наедине. Андрей заговорил первым: — Случайно с комендой столкнулся в фойе. Она меня остановила. Хотела что-то сказать, чтобы я тебе передал. А эта замяукала. Я ничего не ответил. Собрался с силами, посмотрел на него, а он на меня. Глаза Андрея — прохладно-синие от цвета шарфа, выглядывающего из-под воротника куртки, ослепительно ясные, взглядом выбивающие из-под ног пол, превращающие его в шаткий сёрф на гребне волны: ещё чуть-чуть — и кувырком улечу в ревущий водоворот. Мне хотелось обнять его, как всегда спокойно и собранно, постоять хоть немного вместе, ещё хоть раз почувствовать его тепло в своих руках — и с накатившей сокрушительной обречённостью понял, что этого больше никогда не произойдёт. Но так и не сдвинулся с места. Он снова решился нарушить молчание. Спросил: — Переезжаешь? Всё шло не так, как я планировал, хотя казалось бы вот — всё то же обсуждение с глазу на глаз, всё та же новость о переезде, но разговор ничего общего с моим представлением не имел, будто мне удалось поймать одно отражение своих ожиданий, да и то в кривом, испорченном зеркале. И я по-прежнему хотел объясниться, произнести заготовленную речь, вспомнить тщательно подобранные слова, казавшиеся правильными, рациональными, но теперь, обретя адресата, они растеряли всю значимость, утратили вес и разлетелись из головы пылинками. Поэтому, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно, я смог выдавить единственное: — Так будет лучше. Андрей опустил голову, сосредоточившись на замке куртки, затем выпутался из шарфа и, не посмотрев на меня, спросил: — Кому? — Тебе. Нам. Он отошёл к двери, чтобы повесить на прибитые к ней крючки верхнюю одежду. Крепкий шаг, ровная спина, но в руке — едва различимая дрожь, похожая на ту, с какой он коснулся тогда моей спины. Дыхание сбило прорвавшимися ко мне через все баррикады воспоминаниями. Я отвернулся и услышал: — А. Ну если ты так решил. — И не выдержав и секундной паузы, Андрей спросил: — Что с Тыквой будем делать? Я должен был сказать что-то ещё. Обязан поговорить — смело и начистоту. Но ответил на последнее: — Напишу сейчас Лизе. Думаю, она согласится хотя бы ненадолго её взять. И достал телефон, сел на свою кровать, сгорбившись под верхним ярусом, приготовился к переписке и уточнению деталей. На всякий случай пролистал ленту контактов, прикидывая, к кому ещё можно обратиться, если Лиза откажется. Андрей тем временем заглянул в кухонный шкафчик, поставил чайник, сходил помыть руки и кружку — обыденные действия, регулярно воспроизводимый ритуал, из которого всё же выпала одна значимая деталь — Андрей не поинтересовался, буду ли я чай. Меня так и резануло тишиной, обожгло отсутствием вопроса. Он ведь всегда спрашивал, предлагал каждый раз. Забрать Тыкву Лиза согласилась. На днях она собиралась окончательно переехать в мастерскую, поэтому принять постоялицу была очень рада, но — «пока временно, ничего обещать не могу». Лиза животных, конечно, любила, но в её семье всегда держали собак, и как подступиться к кошке, она толком не представляла, поэтому долгую и счастливую совместную жизнь загадывать не стала. Я озвучил новость Андрею, а он, сконцентрированный на упаковке протеиновых батончиков, в ответ сдержанно кивнул — с моего места была видна лишь его спина и качнувшийся затылок. Он развернул три батончика, разложил перед собой, разломал пополам, а потом эти половинки поделил ещё на две части — всегда так делал, когда терял аппетит. — Нужно сейчас везти, — сказал я, откладывая телефон. — Лиза весь вечер дома, а завтра утром не сможет, занята будет. Андрей помолчал, сосредоточенно прожёвывая один из кусочков. Потом произнёс, изменившимся, грубовато осевшим голосом: — У меня тренировка. — Я увезу. И Андрей снова кивнул. Попробовать понять, как он отнёсся к моему решению съехать, было невозможно, даже если сильно постараться — сейчас он мог гораздо больше переживать за кошку. Андрей прикипел к ней втрое больше, чем любой из нас, больше, чем вечно сюсюкающие и причитающие над ней девочки, Тыква была его животным, большой взаимной привязанностью и отдушиной, и сложно было представить, что он испытывает, расставаясь с ней вот так внезапно, в одночасье, по дурацкой случайности — да, случайности вполне предсказуемой, подкарауливавшей за каждым углом, но оттого не менее обидной, — что уж говорить, если и я ощущал странную, тошную тяжесть при мысли о том, что в комнате станет на одного жильца меньше. Вернувшиеся Давид с Аней тоже здорово приуныли, хотя в комнату ввалились весёлые, шумные, прижавшиеся друг к другу ярко и тесно, как парочка неразлучников — меня всегда удивляла их способность упоённо, забыв обо всём, наслаждаться друг другом, что бы между ними ни происходило, и сейчас я впервые им завидовал. — Зато сможем ездить к ней, навещать, — утешала всех Аня, поглаживая устроившуюся на её коленях кошку. Тыква едва отошла от недавней поездки, успокоилась и разомлела под Аниной рукой, не подозревая, что в скором времени ей предстоит новое испытание. — Главное, чтобы Лиза её себе оставила. — Давид обнимал Аню со спины, положив подбородок ей на плечо. Втроём они смотрелись слишком уж приторно, как молодая семья с запланированным ребёнком. — Ну вот как не оставить, посмотри, какая она… Лиза точно не захочет её отдавать кому-то. — В голосе Ани теплились и светились неподдельные интонации влюблённости — в кошку и, несомненно, в близость Давида. Андрей сосредоточенно собирал кошачьи вещи в пакет. Игрушки, корм, очищенный и вымытый лоток, недавно купленные миски — неделю назад мы забегали с ним и с Варей в зоомагазин за наполнителем, а заодно выбрали красивые керамические чашечки с рисунками из отпечатков лап, заменившие обычные блюдца. Досадно было замечать, как с пола пропали маленькие разноцветные мышки, как исчезла зажатая между прутьев кровати удочка, устроенная так, что болтающийся на ней шарик с перьями раскачивался над полом. И я, чтобы не наблюдать за этой унылой, практически полупохоронной церемонией, поскорее занялся собственными сборами и вызовом такси, указывая в комментариях и условиях, что поездка предстоит с животным. Из общежития мы вышли с Андреем вместе, спустились молча, друг за другом. Я хотел заговорить, сказать ему что-нибудь, что угодно, лишь бы не оставлять всё вот так — хоть какой-нибудь глупостью запечатать эту удушающую, угнетающую отрешённость, — но пока придумывал, пока решался — мгновение — и мы уже стоим у машины, устраиваем Тыкву с вещами на заднем сиденье, пара минут, и он прощается скупым: «Ну, хорошо доехать», разворачивается ко мне невозмутимо прямой, неприступной спиной и быстрым шагом уходит в другую сторону, к стадиону. И я, поборов желание проводить взглядом удаляющуюся фигуру, сел в машину. К счастью, до Лизы мы доехали без пробок, и мне не пришлось слишком долго успокаивать безутешную кошку — пассажиркой Тыква оказалась очень капризной. Лиза встретила нас у подъезда, выскочив в январский вечер прямо в домашней одежде, высветившись в дверном проёме пёстрым, длинным мазком кислотных абстракций — огромные шаровары, подвязанная на животе рубашка — и собранными на макушке клубком дредов. Пока мы поднимались в мастерскую, я ещё раз в подробностях рассказал ей о том, как произошло кошачье выселение, а она повздыхала, но не то чтобы очень сочувственно — перспектива пожить с Тыквой Лизу радовала. За прошедшие пару дней мастерская ещё больше стала похожа на настоящее жильё. Установленный в прошлый приезд стеллаж прямо сейчас пополнялся вещами — Лиза оставила полуразобранные коробки, чтобы встретить нас, — успела материализоваться, словно выпрыгнув из временного портала, и другая мебель (деревянно-узорная этажерка, заставленная художественным скарбом, винтажное креслице, перетянутое оранжевой плюшевой обивкой, большое зеркало в кованой, благородно потёртой раме, как из сказки про Белоснежку), да и пахло теперь насыщенно, опьяняюще, как если бы с объятий Лизы собрали эссенцию и распылили повсюду — благовония и свечной воск, куркума, сандал, травяная дымка. Кардинально иная реальность, случайное причастие к незнакомой религии. Оказавшись с Лизой наедине, я заметил, как умело и завораживающе она владеет своим пространством, будто жонглируя его составляющими (правительница и богиня, многорукая Сарасвати), занимаясь сразу десятком дел одновременно — устраивает переноску в центре комнаты, предоставив Тыкве возможность выйти, разбирает пакет с вещами, отодвигает полупустые коробки и включает чайник, открывает кошачью еду, щелчками зажигает напольные лампы — становится светлее, но не ярче, свет кажется припыленным, рассыпчатым, как сливочное печенье. И я привалился к дверному косяку, наблюдая за медленным, равномерным кипением жизни, следя за тем, как из переноски снаружи показывается голова с настороженными треугольничками ушей, за ней ступает сначала одна лапа, затем вторая, а потом выскальзывает и поджарое, гибкое тело в вихрах разноцветной, длинной шерсти — сколько раз я наблюдал, как пальцы Андрея зарываются в эту шерсть, как утыкается в неё его нос. В груди тяжело оседала горечь. — Дим? — Я вздрогнул от неожиданности обращения. — Проходи, давай, садись. Голодный? Вино будешь? Я хотел отказаться, планировал ведь не задерживаться, да и работу хорошо было бы доделать сегодня вечером. А ещё меня по привычке тянуло обратно, в комнату — урвать возможность побыть рядом с Андреем, да и что я буду здесь делать-то без него? — но, вспомнив развернувшуюся ко мне спину, остался. Согласился и на еду — котлеты из нута, рис с соусом карри, рукола, — и на креплёное вино, которые Лиза выставила на стол сразу после того, как обустроила Тыкве туалет и поставила миски с кормом и водой, и мы, сидя бок о бок, наблюдали за тем, как кошка с настороженным любопытством передвигается по мастерской, принюхивается и оглядывает мебель, пробует поточить когти о коврики — будто передачу по Дискавери смотрели. К счастью, адаптировалась Тыква гораздо быстрее, чем я мог предположить, я же всегда считал её трусишкой, недооценивал силу любопытства, а тут вот — вскакивает на тумбу с проигрывателем, чтобы проверить, что это там крутится, и к листьям монстеры приглядывается, прикидывая — съедобная ли? и мне даже становилось чуточку обидно, что она так быстро и думать забыла о нашей комнате и привычных ей людях, с радостью приняв от Лизы еду и промурчав в ответ на её поглаживания ничуть не тише, чем под рукой Сёмы или Давида. Посидеть вот так с Лизой было хорошо. Она одновременно казалась и родной, близкой, прожившей и разделившей со мной много воспоминаний — взять хотя бы парочку наших автостопных походов и ночи в одной палатке или полуподвальные концерты (психоделик-рок, медитативный транс), — и в то же время всегда остающейся для меня непонятной, как логический парадокс, далёкой и редкой — затерявшийся в горах краснокнижный цветок. В её компании затиралось, засвечивалось всё земное, произошедшее ранее и грозящее произойти вскоре, а мастерская приобретала силу и удалённость космической станции, за пределами которой не существовало ничего, кроме бездны и вакуума — и за окнами действительно уже давно чернел поздний вечер, а вдалеке светились тусклые фонари-звёзды. Иллюзия спасения. «Оставайся ночевать, чего тебе по холоду возвращаться», — предложила Лиза, и я, на этот раз совсем не думая, согласился. Пока мы ужинали, кошка забралась на второй ярус и, утомлённая выпавшими на её долю испытаниями, устроилась в уголке матраса и уснула настороженным, беглым сном. А мы, прикончив бутылку вина, немного поиграли в приставку, посмотрели две сандэнсовские документалки прошлых лет, потом Лиза показала мне как выстригать самодельный ковёр и дала попробовать — занятие на удивление оказалось умиротворяющим, увлекательным, и мы проторчали над ворсистым изображением Бимо больше часа, разбудив жужжанием машинки кошку и заставив её осуждающе поглядывать на нас сверху. А после полуночи Лиза спросила: «Покурим?», и я пожал плечами в жесте означающем «почему бы и нет». Травка у Лизы была всегда, травкой пахли её дреды и пальцы, она часто покуривала её вместо сигарет, как следует размешав с табаком, поэтому предложение оказалось вполне закономерным. Мы уселись на ковриках, Лиза принялась скручивать косяк, предварительно поставив «Violator» Депешей, погасив половину светильников и добавив к ним звёздный проектор. — Куда едешь завтра утром? — полюбопытствовал я, пока Лиза раскуривала самокрутку. Она затянулась, передала её мне и помолчала, задержав дыхание. А потом, выпустив перед своим лицом полотно дыма, прищурившись, сказала: — Татуировку делать. Вот здесь, — и обвела пальцем область от подмышки до заострения подвздошной кости. Я, затягиваясь, впечатлился: — Ого, большая. Слышал, что на рёбрах больнее всего бить. — Ну… Может быть. Да вообще — больно там, где кости. Мне сложнее всего было вот здесь, — кончик указательного описал место над грудью, под ключицами. — Страдала страшно, думала всё — не вынесу, фиг с ним, какие-то части оставлю, не стану добивать. Но ничего, кое-как закончили. Над грудью у Лизы сидел журавль, распластавший опущенные крылья, сжимающий в клюве собственное сердце. Мрачная, завораживающая работа, почти без цвета — только красная шапочка перьев на голове, да алое сердце. Я видел этого журавля всего пару раз, Лиза предпочитала закрытую одежду даже летом. Она забрала у меня косяк и, перед тем как затянуться, неспешно проговорила: — Но, в целом, я привыкла — не первый и не последний раз. — Взгляд в сторону, вздёрнутый кверху подбородок, а за ним и поползшая к потолку перекрученная ленточка дыма. — Знаешь, говорят, что это одна из форм аутоагрессии — пирсинг, вот, тату. Но если это и правда, то всяко лучше, чем себя резать… или, там, заусенцы грызть. А так хоть красиво. — А давно заусенцы грызть — это аутоагрессия? — я недоверчиво покосился на неё, вспомнив сестру, в детстве вечно сгрызающую ногти под корень и не слишком-то от этого страдающую. — Ну, Дим, — Лиза с медленной, чуть снисходительной усмешкой глянула на меня, — всегда так было. Понятно, что одно дело — просто грызть, а другое дело, если прямо до крови, до мяса… Я невольно поморщился. — …да и куда ни глянь — везде аутоагрессия. Вот это, — Лиза помахала косяком, — тоже одна из форм. Губы кусать, прыщи расцарапывать, да даже если слишком усердно спортом заниматься — уже звоночек. Затягиваясь, я подумал об Андрее — о его дурацкой привычке, о стремлении выжать из себя последние силы на тренировках, и в который раз задумался о том, что же за этим скрывается. А Лиза продолжала: — Или вот, как Вася — он же дождётся, пока от боли двигаться не сможет, прежде чем лекарства удосужится принять. — Да у него уж точно не из-за этого. — А из-за чего же? — Просто думает, что перетерпит. Не любит за помощью обращаться. — А, конечно. Мужик… — Лиза пародийно-насмешливым жестом согнула руку, показала напряжённый бицепс. Устало вздохнула перед глубокой затяжкой, а после предложила: — Кстати, не хочешь завтра со мной в салон съездить? А оттуда к Элле. Ей там помочь немного нужно с ремонтом, а потом с переездом. — Прости, в салон не смогу, работу доделать нужно. Но помочь приеду. А что за переезд-то? Из сообщений в чате я знал, что Вася запланировано улетел по работе в Москву, оставив Эллу одну как минимум до середины февраля. — Ну… — В уголке рта Лизы с влажным бликом мелькнул шарик пирсинга в языке. — Она пока у меня поживет, не хочет одна в большой квартире сидеть. Да и отсюда до художки ближе. Я протянул понятливое «м-м» и передал Лизе косяк, запрокинул голову и уставился в потолок. Искусственная глубина звёздного неба всё меньше казалась обманчивой. Я вспомнил о своём желании побыть здесь вместе с Андреем, о его руке в своей и — как он там? чем он занят? В груди больно, остро крутилось скучание, без труда пробивающееся и сквозь мягкий, неотвратимо обволакивающий дурман. — Да и… У них сейчас с Васей как-то сложно всё. Наверное, хорошо, что он уехал, может, это им на пользу пойдёт. Побудут друг от друга на расстоянии, соскучатся. — …что?.. — информация до меня доходила с опозданием, дёргано, в несколько заходов, будто машина на узкой парковке. Я снова посмотрел на Лизу. — Почему сложно? — Не знаю, Элла не говорит. Но они ссориться стали. А ведь… — Затяжка. Молчание. Выдох. — А ведь они раньше даже не спорили. Вот ты когда-нибудь видел, чтобы они ругались или, например, хотя бы голос повышали? Я покрутил оказавшуюся у меня в пальцах самокрутку, подумал — хотя ответ того не требовал. — Не видел. — Лёгкие густо набились и — фухх — опустели. Я вытолкнул изо рта пару кругляшей дыма, ненадолго зависших в воздухе беспланетными кольцами, и растерянно сказал: — Он ей предложение хотел делать. — Да ладно? — Лиза недоверчиво вскинула бровь, улыбнулась. — Я думала, такие, как Вася, не женятся. — Какие — такие? — М-м-м… Своевольные? Не знаю, как правильно сказать. Как коты деревенские, на самовыгуле. — Похоже на него, — у меня вырвался смешок, хотя от выкуренного смеяться не хотелось, дурачиться или много, безостановочно болтать — тоже; действие было индиковое, напоминало, скорее, эффект бесконечного падения головой в подушку после тяжелого дня — надолго растянутый, удачно пойманный миг блаженства. — Вот Варя такая же, — задумчиво протянула Лиза, а потом повеселела: — Хотя, не удивлюсь, если она просто из интереса за кого-нибудь замуж выйдет. За Рому, например. — За Рому? — Я старательно собрал на Лизе удивлённый взгляд. — С чего бы? — Когда вы у меня были, показалось, что Варя с ним как-то сблизилась. Но тебе, наверное, виднее. — И поспешно уточнила: — В смысле, вы же всё равно живёте все вместе, сложно не заметить. — Может быть, — я отдал Лизе дотлевающий косяк с последней затяжкой, откинулся на пол, опёршись на локти, — они и сблизились, а может, она хочет, чтобы Роме так казалось. Это же Варя. — Это же Варя, — эхом согласилась Лиза. Я попробовал поворошить воспоминания последних дней, но быстро бросил эту затею — всё равно думал о другом, — и констатировал: — В общем, я не замечал. Лиза, принявшись забивать вторую самокрутку, задумчиво поинтересовалась: — А раньше заметил бы? — Раньше — да, — помолчав, признался я. Сухой, трескучий шорох, зашипевший на кончике древка огонёк. Тени на лице Лизы горячо и ярко взметнулись и так же быстро опали; спичка потухла под взмахом ладони, съёжив обугленную голову. Снова потянулся сладковатый, успокоительный дым. Лаванда, весеннее цветение. — Что изменилось? — Лиза поднесла к моим губам косяк, и я, прежде чем затянуться, сказал: — Есть вещи поважнее. Докуривали мы молча, под мерцающую, волнительную пульсацию «Waiting for the Night», всегда казавшуюся мне немного беспокойной, но сейчас звучание расползалось в голове лениво, как капли крови в водной глубине. Лиза сделала последнюю затяжку. А потом наклонилась и, положив длинную прохладную ладонь на щёку, повернула мою голову к себе и вдохнула в губы оставшийся дым, просочившийся ко мне тонкой, вьющейся, как нитка, струйкой. От неожиданности я даже дыхание не задержал, так и посмотрел на неё сквозь сизую пелену, на её лицо вблизи — выбеленные краской брови, узкий длинный нос, повсюду точки-шрамики от пирсинга. — О, — вырвалось у меня. И добавил невпопад: — У тебя серые глаза. Радужка и правда — серая-серая, бледная, глубокая. Почти как у Андрея. — А ты думал? Фиолетовые? — Лиза улыбнулась, не выпуская моего лица и не отдаляясь. — Я просто линзы цветные ношу. — А-а, — протянул я, не в силах оторвать замыленного, не ловящего фокус взгляда от этого едва уловимого совпадения. Достаточно оказалось такой маленькой зацепки, незначительной схожести, чтобы внутри всё вспыхнуло, оплавилось и застыло в горькой безысходности, точно пролитый воск. — Дурацкие, правда? Никакого цвета. Как лужа на асфальте. Я кривовато улыбнулся от несправедливости сравнения и возразил: — Неправда. Очень красивые. И она поцеловала меня, а я ответил. Мы с Лизой целовались и раньше, пару спонтанных раз. Когда познакомились, немного выпили, потянулись друг к другу — я ей подходил по росту, она ведь была выше большинства парней, даже выше Давида с Андреем — пара сантиметров, но всё же, — что уж говорить о таких, как Сёма, а мне тогда стало любопытно поцеловать девушку с серёжкой в языке и кольцом в нижней губе (она его сняла, оставив заметный шрамик), целовались ночью у костра, потому что антураж располагал, да и одиночество грызло — Лиза рассталась с мимолётно возникшим и тут же исчезнувшим парнем, а я грустил по Варе, отказавшейся ехать с нами в поход, — целовались разок на концерте от прилива эмоций и накалившейся, лязгающей духоты, находиться в какой всё равно, что в одной ванне лежать, и всё это были беспечные, бесхитростные поцелуи, без лишних движений рук и тел, без стремлений и какой-либо цели, такие поцелуи, о каких вспоминаешь не чаще, чем о вкусном десерте, который когда-то довелось попробовать. Но сейчас всё шло иначе. Лиза повела, как в танце, и такая её уверенность, мягкая, направляющая властность утянули меня за собой. Она сама и эта сгустившаяся вокруг неё атмосфера, оторванность от реальности и действие травки внушали воображаемое спасение. И я увлёкся с рвением человека, держащегося за соломинку, ухватился за возможность доказать, что не всё ещё потеряно, что вот — я нормальный, я такой же, каким был, всё под контролем, хотя с каждой минутой всё больше контроль терял и всё меньше понимал, что делаю и зачем, пока в конце концов единственным, что меня держало и подталкивало к продолжению, не остались её серые, цвета растёртого пепла глаза, непробиваемые и невыразительные. И я всё думал о них, пока долго и неспешно, со скоростью поднимающегося к потолку дыма, целовал Лизу, вспоминал эти глаза, пока цеплялся губами за металлический шарик в её соске, всё смотрел в них, когда склонился сверху — и маленькая серебряная подвеска с буквой А на моей цепочке раскачивалась и кружилась между нами, пока я не зажал её в зубах, пока не наклонился и не уткнулся в мягкий изгиб шеи, закрыв глаза, провалившись воспоминанием в другую ночь. И вот оно — всё моё прошлое, моя жизнь до Андрея. Разговоры вскользь, затуманенное сознание, случайный секс. Размеренно и спокойно, банально даже, ничего, в общем-то, примечательного, если бы не охватившая меня тоска, если бы не это пугающее бессмыслие, тошная легковесность. Неверие — неужели раньше мне этого хватало? Понимание — мне больше никогда не будет этого достаточно. И в этом не было ничего удивительного после того, как я узнал, что бывает иначе. Как на самом деле можно говорить, каким чистым и ясным бывает доверие, какое оно — настоящее желание. Я слишком поздно понял, что мне не хочется до, мне хочется с ним.***
Ещё одно сложное, тягостное утро. Я проснулся рано, почти сразу, как начал ходить общественный транспорт, и неловко попрощался с Лизой — она, завернувшаяся в пухово-розовое одеяло и оттого напоминающая длинноного, нежного фламинго, проводила меня до двери, прошлёпав по полу босыми ногами, бросила мне вслед рассеянное «пока», и я вышел за дверь, чувствуя, как кошка, вскарабкавшаяся на верхнюю полку стеллажа, сверлит меня в спину уничижительным взглядом. Думать я уже ни о чём не мог, оглушённый бесповоротностью, чудовищностью совершённой ошибки. Не помнил, как добрался до общежития, ощущая себя не больше, чем героем школьной задачки про расчёт скорости передвижения из точки А в точку Б — безликая схематичность, одно-единственное предназначение. В комнате все спали. Девочек не было, но Давид с Андреем лежали на своих местах. Андрея я не видел, он завернулся в одеяла с головой и наверняка не услышал открывающейся двери, поэтому я, стараясь не шуметь, тихо лёг на свою постель прямо в одежде, забился под покрывало. Моментально провалился в гнетущий сон — сплошной путаный кошмар, падение под землю. Прямиком из-под её мокрых, увесистых комьев меня выдернул крик Давида (по ощущениям не прошло и пяти минут с того момента, как я лёг): — Дима, блять! Алло! Просыпайся! Тебе звонят. И я рассеянно, будто отходя от послеоперационной анестезии, начал шарить рукой под подушкой, там, куда обычно клал телефон на ночь, но ничего не мог найти, хоть и слышал настойчиво-въедливый перелив звонка, пока опять же не вмешался Давид: — В кармане посмотри. И только тогда я почувствовал в кармане толстовки вибрацию, выудил непослушной рукой телефон. Даже не смог удивиться возникшему на дисплее «Элла», тупо поднёс телефон к уху, еле ворочая тяжёлым языком: — Да? — Дима, зачем ты это сделал? — Я… Что? — Я приподнялся на локте, потираясь лицом о плечо, сухо откашливаясь. — Ты считаешь это нормально? Вот так поступать — это нормально, по-твоему? — Да что случилось-то? — Давай, скажи ещё, что ничего не помнишь! — запальчивое восклицание. Голос Эллы стеклянно, хрупко звенел. — Помню я всё. Ничего такого я не… — Я нахмурился, тряхнул головой, пытаясь собрать мысли в кучу. Когда я уходил, Лиза совершенно точно не плакала, не злилась — по крайней мере, я этого не заметил, — да и вообще не сказала толком ничего, не написала позже. — После того, что с Варей… Это просто… бессовестно. Ну как так можно! — Да чего ты гонишь на меня, — огрызнулся я в непонимании. Голова страшно болела, я попытался выпутаться из-под покрывала, обернувшегося вокруг меня смирительной рубашкой, и выйти из комнаты, одновременно с этим подбирая слова, но запинался, путался, проваливаясь в дыры в собственной речи, как в глубокий рыхлый снег: — Всё в порядке было, я же не… Она тоже… Да ты так говоришь, будто я изнасиловал кого-то или… Отшвырнув покрывало сбитым комом, я сел на кровати, запыхавшись. Бежать из комнаты от лишних ушей не оставалось смысла, всё сказал и так, но я поднялся и на слабых ногах вышел в подъезд. — То, что ты мог поступить хуже, не оправдывает того, что ты поступил отвратительно! — Нихуя себе у тебя обо мне мнение, — ошарашенно выдохнул я. — Как себя ведёшь — такое и мнение. Поговори с Лизой, будь добр, а иначе… — Охуеть ты защитница, Элла, — раздражённо выплюнул я. Всколыхнулась старая, глубоко запрятанная обида: — Лучше бы ты так за Андрея перед Васей впрягалась. — При чём тут вообще это? — А ты тут при чём? Ты Лизе в сиделки нанялась? Мы два взрослых человека, и без тебя всё… — Лиза сама никогда тебе ничего не скажет, — тяжело дыша, перебила Элла, — у неё смелости не хватит. А я не хочу, чтобы ты творил всё, что вздумается, и считал, что это тебе с рук сойдёт, вот при чём. — Васе то же самое скажи. Что ты лезешь? Мы с Лизой как-нибудь сами разберёмся. — В себе разберись, прежде чем к людям подходить. Придурок. Я стиснул телефон, борясь с желанием разбить его о стену, запустить им со всей силы в пол. Подышал. Убрал его в карман, прижал к лицу подрагивающие, расшатанные яростью и отчаянием руки, надавил сгибом запястий поверх закрытых век. Вот здорово бы исчезнуть так насовсем, ничего не вижу — и меня нет. Как в детстве. Несколько минут я стоял так, опёршись спиной о стену — и неизвестно сколько ещё времени провёл бы в оцепенении, если бы не шарканье поднимающихся по лестнице шагов. Сталкиваться с кем-то из соседей не хотелось, пришлось вернуться обратно в блок. В туалете я ещё какое-то время постоял у раковины, сунув голову под холодную, отрезвляющую воду, а потом всё же зашёл в комнату — быстро, ни на кого не глядя метнулся к своей постели, лёг, зажмурился, пытаясь унять подкатившую от злости тошноту. В комнате стояла тишина, только обогреватель гудел. — Я так понимаю, кошка успешно переехала, — произнёс наконец Давид невзрачным голосом. — Блять. Тебя ещё не хватало, — пробормотал я, но, видимо, сделал это недостаточно отпугивающе, потому что Давид совершенно бесстрастно поинтересовался: — Ты что, с Лизой потрахался? Я не ответил. Открыл глаза и с упавшим, пропускающим удары сердцем уставился вверх, перед собой. За всё время Андрей не пошевелился, не двинулся, не вздохнул, и я засомневался, что в провисшей надо мной сетке лежит живой человек. — Слушай, тебе не кажется, что тебя немного заносит в последнее время, нет? — продолжал Давид. — Ладно Яна, но с нашими-то нахрена? — Слушай, тебе не кажется, что… — я начал посылать Давида, но осёкся: — Нашими? — Ну. Варя, теперь Лиза. — Какая, нахуй, Варя? Она тут каким боком? — Я приподнялся и уставился на кровать напротив, поверх протянувшегося между нами загромождённого стола, чтобы видеть лицо Давида — невозмутимое выражение, косится на меня со скучающим видом: — Да ладно, все уже знают. — Что знают? — Ну про Новый год. — Чё ещё придумаешь? Кто тебе это сказал? — Спросил я, скорее, для проформы, поскольку был уверен, что информатором выступил Андрей, он единственный, кто высказывал такое предположение, хоть и представить его, обсуждающим мою личную жизнь с кем бы то ни было, оказалось непросто. Но ответ Давида меня озадачил: — Аня. — Аня? А ей-то откуда?.. — Ничего поумнее не спросишь? Они, типа, с Варей дружат. Слыхал об этом? Я примолк, пытаясь переварить информацию. Но она никак не желала укладываться в голове, и пришлось уточнять: — Так, погоди. Варя сказала Ане, что мы переспали? — Ну. А что? Смысл-то из этого тайну делать? Я медленно лёг обратно. Мне казалось, что я угодил в какой-то сюрреалистичный сон, попался в сказочные дьявольские силки — и чем больше барахтаюсь, тем сильнее и опаснее они меня душат. Острое, навязчивое «зачем?» скакало и билось в черепной коробке. Давид вздохнул: — Что-то прорвало тебя, Димас. Ты бы лучше кого-то на стороне поискал, а то такими темпами все пересрёмся из-за того, что ты всех перетрахаешь. И только по завершении этой фразы я услышал Андрея — он тихо рассмеялся, надсадно и невесело, тем смехом, каким завершал отношения с Лидой. Если из всех возможных вариантов развития можно было выбрать самый худший, то я, несомненно, это и сделал.
