Асимптота

      — Зачем?       Мы с Варей стояли в подъезде общежития, на третьем этаже — поговорить в нашей комнате было невозможно из-за ещё не поднявшихся с кроватей Андрея с Давидом, у девочек торчала за учебниками Маша и спала Аня, поэтому нам ничего не оставалось, кроме как стоять у коридорного окна и говорить вполголоса, мне — взволнованно, ей — неестественно спокойно, сдержанно.       — Ничего же не было, — с нажимом добавил я.       От того, с каким беспечным видом Варя посмотрела, когда встретила меня на пороге своего блока, стоило начинать беспокоиться о надёжности собственной памяти или затуманенном наркотиком сознании — вдруг, точно как по сюжету идиотского болливудского кино, сработает клише амнезии, окажется, что на самом деле у меня провалы в памяти, а с Варей я всё-таки переспал.       — Ну, могло же быть. — Обхватила себя руками за плечи, поёжилась. В подъезде сквозил холод, а она стояла в одной пижамной майке и шортах, растрёпанная, прямиком из-под одеяла — я разбудил её своим звонком, вытащил из постели просьбой поговорить.       — Ты издеваешься? — искренне поинтересовался я. Раздражение я уже не скрывал. — Ты «могло быть» и «было» различаешь?       — Послушай, успокойся, пожалуйста… — Маска безразличия слетела, на её лице слишком быстро проступило замешательство, беспокойство. Прерывистый вздох: — Просто… сложно объяснить.       — Да уж постарайся как-нибудь.       — Ну… просто Аня, наверное, не так всё поняла. Я ей рассказала про Новый год, про тот случай, помнишь, когда мы в ванную комнату зашли? И я предполагала… хорошо, ладно — я тогда рассчитывала, что между нами что-то может быть. А с Аней по глупости предположением поделилась и… да, возможно, приукрасила слегка. А она, видимо, не так всё истолковала и Давиду рассказала, и Элле, и — вот.       Она закусила губу, смущённо отводя взгляд к окну, на стекле — узорная виньетка инея, за ним — начало холодно-выбеленного, безликого дня. Я не поверил Варе ни на секунду — ни в эту суетливую речь, ни в выражение пристыженности на лице, какое я вообще впервые у неё наблюдал.       — Хорошо. — Я усилием воли заставил себя говорить ровно, кивнул. — Допустим. Тогда объясни Ане и всем остальным, что произошло на самом деле.       — Да Дим. Пусть думают, что хотят. Ну какая тебе разница, у тебя же никого нет, да и всё равно все… Неужели это такая трагедия.       Я опешил и не сразу нашёлся что ответить. Зажмурился в поднятую ко лбу ладонь, потёр пальцами переносицу.       — Это бред какой-то. Ты должна сказать всем, что это неправда.       — Я… Не могу. Как я буду выглядеть?       — Пиздец. — Поверить в услышанное было сложно. Во-первых, звучало жестоко, а во-вторых — да чтобы Варя задумывалась о том, как она будет смотреться в чужих глазах? Смешно. Я уставился на неё: — А как я буду выглядеть, ты подумала? А как я сейчас выгляжу, Варь?       — Ну уж лучше, чем девушка, которая надеялась непонятно на что, а её отшили и теперь считают, что секс с ней — это что-то постыдное, — отчеканила Варя с такой убедительной желчью, что я на мгновение поверил в свою виновность. — Нормально ты выглядишь, лучше всех!       Она стояла напротив меня, скрестив на груди руки, отгородившись. Напряжённая линия губ, упрямый взгляд — смотреть на меня она умела так, будто между нами нет и сантиметра разницы в росте, а теперь делала это ещё и с въедливой, непритворной враждебностью. Смелая, сильная, хитрая. Всё, за что я её недавно любил, оборачивалось против меня.       — То есть, — воспринимать происходящее удавалось с трудом, — ты собираешься всё так и оставить?       — А если менять, то хуже выглядеть будет. Ну как ты себе это представляешь? Я приду и скажу — ха-ха, а это всё неправда, я пошутила? Всё выдумала, потому что… а, да просто, ради прикола, всегда же так делаю. И пусть это хоть сто раз правда, но звучит-то всё равно тупо, все же решат, что ты меня уговорил соврать или вообще… надавил на меня.       — Да… — от злости и потрясения у меня так перехватило дыхание, что я не сразу смог закончить. Сложнее всего оказалось принять то, что она права. Я всё же произнёс: — Да и хрен с тобой. И больше не втягивай меня в свою херню, что бы ты там ни придумала.       И я развернулся, в пару шагов выскочив из подъездного коридора на лестничную площадку, и спустился на первый этаж, на выход из общежития. Впереди маячил не менее тяжёлый разговор с Лизой.

***

      Последующие шесть дней смешались в бесконечно выматывающую, заунывную череду часов, набор невыносимых минут, каждая секунда, как в известной пытке каплями воды — одна за другой, одна за другой, и так пока окончательно не свихнёшься. Неожиданная изолированность ударила по мне с размаха, накатила цинковой тяжестью гробовой крышки. Осознание того, что друзья — люди, признаваемые мной второй семьёй — отказываются от меня, стало разрушительным, непосильным грузом.       Давид, хоть и придерживался моей стороны, но старался лишний раз не трогать, особенно после того, как на очередное его нравоучение (беззлобное, справедливое, но неуместное, вполне в духе Давида, в привычке человека, слабо понимающего чужие — да и свои собственные — чувства) я в ответ чересчур грубо огрызнулся, к тому же он большую часть суток проводил вне комнаты, с Аней, тактично меня сторонящейся. Само собой, она поддерживала Варю, с которой я прекратил всяческое общение (и чёрт бы с ней, я и не смотрел в её сторону, когда она заглядывала — узнать, не у нас ли Аня, поискать оставленную когда-то тушь, одолжить у Давида пауэрбанк, — тоже старательно меня игнорируя), но вряд ли это шло мне на пользу, скорее, наоборот, как нельзя ярче подтверждало статус эдакого злодея-подлеца, кидающего девушек после одноразового секса. О Васе я старался — безуспешно, в общем-то — даже не вспоминать.       Но самым невыносимым было то, что из моей жизни исчезал Андрей. Контактировать нам всё же приходилось — выходило кое-как, напряжённо, неловко, будто у двух людей, которые случайно столкнулись на узкой дорожке и никак не могут разойтись, дёргаясь в одну и ту же сторону, и я, пытаясь найти верное решение, мешал ему. Андрей заговаривал со мной редко, исключительно по-соседски: передай кружку, пожалуйста, нет, зарядник мне больше не нужен, можешь взять, ты до магазина? растительное масло заканчивается — и всё в таком подчёркнуто-вежливом с его стороны духе, небрежно, равнодушно. Ни намёка на конфликт, никаких многозначительных взглядов или колючих слов, поддёвок. Я словно пришёл на пепелище неувиденного мной пожара, застав лишь последствия: закопчённая тишина и въедливый запах гари, стылая пустота.       И мы продолжали жить в одном пространстве — вернее будет сказать, что мы делили его, расчерчивая и перекраивая границы каждым шагом, — и до чего странно, непереносимо было скучать по человеку, находящемуся на расстоянии вытянутой руки, на другом конце комнаты, за соседним столом. Андрей находился здесь, но не рядом. Движение по разным орбитам, бег параллельных прямых. И мне остро, болезненно его не хватало. Недоставало его неуёмной энергии, спонтанности прикосновений. Я скучал по его шагу около себя, безмятежному, вальяжному с виду, но прячущему в себе скрытое напряжение, натянутость мышц; и мне всё вспоминалось — вот он идёт сбоку, балансируя по бордюру, о чём-то говорит, а как я начну отвечать — прыжком соскочит, развернётся спиной вперёд, пятится, улыбается, по-совиному склонив голову с обезоруживающей внимательностью. Я тосковал по нашим разговорам, звал его мысленно, и имя заполняло рот бесконечным повторением, оставалось невысказанным, по-набоковски крутилось на кончике языка — никакого семантического насыщения, наоборот, всё больше силы, всё больше особенности в простом, обыденном звучании (и мне казалось до невозможности чудны́м и непонятным то, как к сотням людей можно обращаться тем же набором букв, и к одногруппнику, и к соседу с этажа, и к мужу тёти по матери, и к десяткам разных знакомых, но Андреем мог быть только он). Я давился и захлёбывался необходимостью его доверия, его готовности принять моё доверие взамен.       Всё, что я знал о событиях в жизни Андрея, собиралось из его разговоров с другими. Так из оживлённого, взволнованного обсуждения с Давидом я узнал, как прошёл первый в его жизни экзамен, ненавистно скучные основы этнологии — сдал с трудом, волновался жутко и всё из головы повылетало, хорошо хоть улучил момент подглядеть в шпоры, полночи усердно выписываемые мелким почерком на маленьких листочках. Из тихих переговоров с Аней я, делая вид, что погружён в работу, расслышал, что с Лидой они не общаются, и первая их встреча перед экзаменом обернулась полным взаимным игнорированием — в подробности Андрей вдаваться не стал, на вопросы отвечал уклончиво, коротко, и я с надсадно скребущимся сожалением понимал, что со мной он бы точно поделился гораздо бо́льшим. А с Варей он говорил о семье. В тот день, сам того не планируя, я зашёл в блок бесшумно — Рома выскочил куда-то ненадолго и не запер дверь на ключ, оставил её нараспашку, — завозился со шнуровкой ботинка и ненароком подслушал их беседу, впервые узнав, что родители Варвары развелись, когда ей исполнилось одиннадцать, до того проскандалив всю дюжину лет несчастливого брака, мать лишила отца родительских прав и перевезла дочку в другой город — это она негромко и быстро проговорила после того, как Андрей поделился, что его родители приняли решение пожить раздельно, по разным квартирам — и, судя по голосу, новость он переживал тяжело. И я безмерно, безгранично жалел, что не могу его поддержать, и отсутствие этой возможности тяготило меня больше всего.       Вместо меня Андрея поддерживала подготовка к соревнованиям. До позднего вечера он находился в спорткомплексе, рвался туда с самого утра, а после приходил усталый, вымотанный, и его едва хватало на разбор билетов к следующему экзамену, после чего, лёжа на кровати, он долго играл на гитаре (и всё, что нас теперь связывало, был этот торопливо-колокольный, надрывный перебор «Вояджера-1», звучащий всё увереннее, всё точнее, и, хоть Андрей не пел, но в голове слова ложились на музыку сами, ярко вспыхивая, прокручиваясь бегущей строкой, приобретая новый, издевательски-мучительный смысл), а потом полночи он ворочался в постели, пуская по потолку свет от экрана телефона, и я внимательно наблюдал за испуганной темнотой и бегом теней (и тени оставались единственным подтверждением его присутствия, от которого мне не приходилось отводить глаз, любуясь неотрывно — профиль на стене, высвеченный настольной лампой, взмах руки, удлинённый огнём зажжённых Аней свечей).       Как и у меня, будни Андрея проходили однообразно и нудно — томительный подсчёт дней, жизнь в ожидании важного события, как просмотр надоедливой рекламы в предвкушении начала прайм-таймового шоу. Соревнования ему предстояли важные, от их результата зависела квалификация на одно из самых крупных федеральных мероприятий, и Андрею предстояло ехать двенадцать часов на поезде до города в другой области, два дня провести там, а затем двенадцать часов пути обратно — и с вокзала прямым ходом на экзамен к Романовой. За экзамен он особо не переживал, рассудительно вещая вернувшемуся Сёме: «Да я с этой сдачей долгов так философию задрочил, что учить ничего не осталось. Если она решит меня валить, то не из-за знаний. И тут я уже ничего не сделаю», и Сёма, протягивая ему привезённый из Греции лукум, соглашался.       Возвращение Сёмы оставалось для меня чуть ли не единственным хорошим событием. Он, правда, осуждающе предположил, что после удара по затылку у меня «с головой проблемки начались», но и посочувствовал тоже, да и с его появлением в комнате стало пободрее и посветлее, просторнее, хоть он и проводил большую часть времени с Ритой, но само его нахождение где-то неподалёку придавало определенную долю оптимизма. Хорошо было пройтись с ним, послушать байки из путешествия (далёкая, мифическая нереальность, приветствие из старых сказок), да и просто приятно знать, что кому-то есть до меня хоть какое-то дело. Сёма, сперва ответив мне на все вопросы про греческий отдых, с любопытством расспросил, что случилось с Варварой, и поверил мне, хоть и выразил сомнения, но на них я внимания не обратил, успев принять всю несправедливость происходящего: со стороны выглядело так, что Варе врать незачем, да и Андрей нас тогда видел, а вот я, выходит, вполне мог воспользоваться ситуацией, а после постараться по-идиотски съехать с ответственности, и в любом другом случае я бы возмутился такому о себе мнению от близких людей, но ночь с Лизой делала их предположения вполне обоснованными.       — Слушай, мне кажется, — говорил Сёма, пока мы шли от общежития до площади возле торгового центра, — она просто выбесилась на тебя.       Я выбрался из комнаты за сигаретами, испытывая смешанные чувства — я ведь с октября не купил себе ни одной пачки, привыкнув, что приобретённые Андреем Мальборо материализуются ровно тогда, когда у меня остаётся две-три последние сигареты. Сёма же торопился к Рите, её съёмная квартира располагалась в жилом районе студгородка, неподалёку от торгового центра, и нам с ним было по пути.       — Да из-за чего?       — Из-за того, что ты ей не дал.       Я с иронией хмыкнул сквозь натянутый на нос шарф:       — А то она так хотела всё это время.       — Да бля, ты подумай хоть немножко, — нетерпеливо завозражал Сёма. — Ты, значит, целый год по ней убиваешься, таскаешься рядом — язык высунул, слюни пустил…       Преувеличение меня покоробило, я глянул на него — немного униженно, немного возмущённо, но он, ничего не заметив сквозь запотевшие от горячего выдоха стёкла очков, разглагольствовал дальше:       — …ну стопроцентный вариант. И тут она решает до тебя снизойти, думала, наверное, что тебе и трусы-то снимать не придётся, так обкончаешься. А ты берёшь и отмазываешься, потом ещё и на другую переключился. Ну и всё — она психанула. Может, ваще-то, и правда не со зла, а по фану навыдумывала для Аньки, ну, занесло её чутка, а отпираться стыдно стало, это ж опять удар по самооценке. Прикинь — все бы и правда охуели, если бы оказалось, что ты, — и Сёма произнёс «ты» с нажимом, указывающим моё место в иерархии подле Вари, — отказался с ней трахаться. Вот послал её, считай. А так сейчас она в шоколаде — её жалеют, тебя хуесосят.       — Да всё равно не клеится, — поразмыслив, сказал я. — Это на неё не похоже. И вообще, после Нового года мы общались нормально, хорошо даже. А от Лизы я приехал после того, как она всю эту херню замутила, не могла ж она знать.       — Почувствовала, — Сёма вытащил из кармана руку, сцепил пальцы в итальянскую щепотку, покачал в воздухе. — Это тебе знать надо, желательно со всеми инфографиками и подбором данных, а таким, как Варя, достаточно почувствовать. Ты сам ничё не осознаёшь, а они уже всё поняли, разобрали и накрутили там себе всякую хуйню... А вы как раз в гостях у Лизы были после Нового года, на следующий день она вдобавок и в общагу поехала с вами, вот и разглядела.       Я почти начал говорить о том, что Варя не могла почувствовать мою симпатию к Лизе, поскольку симпатии этой (в романтическом, понятное дело, смысле) не существовало, но осёкся — резонность в словах Сёмы присутствовала, но вместо Лизы стоило подставить другое имя. Но признать этого я не мог и промолчал. Остановившись у бордюра, мы синхронно, по-солдатски, повертели головами направо-налево, перебежали перекрёсток на красный, и Сёма снова заговорил:       — Тебе надо было на диктофон ваш разговор записывать. Нихуёво так она заварила.       Я согласно покивал, дёргая на себя дверь табачного киоска. И всё же мне в подобный исход верилось с трудом, виделись в этой теории дыры, приметные издалека, как кучка кучевых облачков, но забраться в них, сбить в единое целое, попытаться придать хоть сколько-нибудь ощутимую форму — никак, сплошной туман и неразбериха, да и объяснить другими словами, кроме как «тут что-то не так», я не мог (хорошо бы и правда какую-то схему составить, фактами подкрепить). После того, как я купил себе две пачки Честерфилда и жвачку — любимые Андреем пластиночки Ригли, тот самый привкус с горлышка пивной бутылки, которую он передавал мне после того, как отпил сам, — мы снова вышли на улицу, и Сёма продолжил:       — А так естественно, что девчонки на её стороне. Да и с моралистом мелким, — (это он про Андрея — прекращение нашего общения Сёма списал на мой с Варей конфликт), — тоже всё понятно, раз он вас видел тогда в коттедже. Хотя я вот был уверен, что он-то тебя не киданёт, хоть ты человека убьёшь. Ну чё уж теперь… хорошо, хоть с Лизой всё уладил. С ней-то ты собираешься дальше что-то?..       — Не, — по-Андреевски коротко ответил я. — С меня этой херни хватит.       Спрятавшись от ветра за киоск, мы по очереди пощёлкали зажигалкой, закурили.       — Ну и правильно… — Сёма с паровозным напором выпустил из краешка рта струйку дыма. — Лиза-то не сильно психует?       — Да она и не психовала. Разочаровалась просто, — ответил я, не сумев скрыть сожаление.       Наш с Лизой диалог я пересказал Сёме без подробностей, так, в общих чертах донёс суть, сообщил, что она меня простила. Не стал рассказывать, как пришёл к ней, задержав перед поездкой в тату-салон, не описывал, с какой досадой во взгляде она меня встретила. Перед глазами так и стояла её сухощавая фигура в цветном мужском свитере, из ворота которого тонкая шея выглядывала, как цветочный стебелёк из расписного кувшинного горлышка, мне всё виделся её беззащитно-хрупкий образ — сидит за своим круглым столом напротив меня, плечи вовнутрь, голова в сторону, взглядом на спящую кошку. Размеренный, гладкий такой, как альбомный лист, голос, каким она перебивает меня — я, запинаясь, стараюсь объяснить, мол, не готов к отношениям, люблю её как подругу, очень жаль и всякая подобная неуклюжая, жалкая чушь, — и говорит мне, что не в этом дело, она и сама ни на какие отношения не рассчитывала («глупо начинать отношения вот так»), ну ушёл и ушёл, жаль, что позавтракать не остался. Разочарование — вот что стало для неё болезненным.       И вот она собирается, выпрямляет спину, смотрит на меня — прямолинейно, смело, в глазах ярко-зелёные линзы: «Ладно, давай честно. Все же понимали, что Варя тебе нравится, все замечали, что ты страдаешь, и как-то обидно за тебя становилось. Выглядело так, что ты вот молодец, такой хороший, сидишь и ждёшь её одну, как Ассоль с алыми парусами… Понятно было, что рано или поздно у тебя это пройдёт, Варя же не собиралась тебе взаимностью отвечать — ну, так казалось... И когда вы приезжали с мебелью помочь, стало ясно, что ты к ней остыл. Она и к Роме тянется напоказ, специально, пытается внимание твоё привлечь, а ты игнорируешь — и это очень в глаза бросалось. Странно так, обычно у тебя лицо менялось, ты сразу курить бежал, молчал, грустил много. А тут вдруг — полный ноль. Я-то решила — у тебя чувства прошли, а Варя бесится, что поклонника потеряла, что ей хочется влюблённость твою вернуть, вот и всё. Ну, а оказалось… переспал, интерес потерял и бросил. А потом сразу со мной… Если бы я знала про Варю, я бы не стала. Я бы не смогла просто, да и противно после такого, ты уж прости, но я же всё это время о тебе другого мнения была. Поэтому и обидно стало, наверное, больше от разочарования, что ли… Нет, не спорю, я тоже виновата — «я думала», «мне показалось», а стоило прямо спрашивать. Даже если бы ты не рассказал, всё равно как-то проще вышло бы».       И горечь голоса Лизы въелась в меня, забралась под кожу, пропитала насквозь. И какая разница, что она сказала, что обиду не держит и хочет сохранить общение, и толку-то от мелькнувшей на её лице задумчивости после моего: «Не знаю зачем Варе это нужно, можешь мне не верить, но у нас с ней ничего не было». С Андреем-то было. А от перемены мест слагаемых, как известно, сумма не менялась, и я оставался всё таким же разочарованием — прежде всего для самого себя.       — Не надо очаровываться, — жёстко припечатал Сёма. — То, что Лиза там о тебе придумала, — её проекции, ты за них не в ответе. Ну ладно хоть у неё с головой всё в порядке, а то с виду-то и не… Так. Ладно, чё — давай, побежал я…       — Погнали вместе, провожу тебя, — предложил я. — Ещё пройтись хочу.       И мы, закинув окурки в урну, зашагали до дома, где жила Рита. Я планировал сообщить Сёме о решении на днях съехать, и вкратце описал, как с утра заходил в четыреста десятую. Комната вдвое меньше нашей, тесная, как спичечная коробочка — четыре шага в длину, три в ширину, и такая вонючая, что у меня при распахнутой двери едва не заслезились глаза от запаха застарелого пота, давно не стиранных носков и несменяемого постельного белья, напомнившего мне о легенде об одном пацане, который за все четыре года ни разу не постирал простыню — судя по всему, с этим пацаном я и столкнулся. Артём — пузырящиеся на коленях джинсы, палёная адидасовская мастерка, прыщи на лбу — был долговязым, подслеповатым историком с сальными длинными волосами, тёмным цветом отлично подчёркивающими хлопья перхоти; он оканчивал магистратуру и против соседей не возражал, но ни с кем не уживался — о причинах гадать долго не приходилось. Не то чтобы я являлся приверженцем строгого порядка, но охотно поддерживал стремление Сёмы сохранять какую-никакую чистоту, да и привитая матерью почти врачебная брезгливость давала о себе знать, и я с трудом представлял, как помимо запаха буду мириться с царящим вокруг Тёмы бардаком, таким грандиозным, как если бы в этой «двушке» с десяток лет ютились как минимум четверо Давидов. Жить в четыреста десятой мне совершенно не хотелось, но и ждать до конца сессии я не мог, да и не факт, что после неё освободились бы новые места — магистранты отчислялись и съезжали гораздо реже первокурсников. К тому же ещё и Сёма меня расстроил:       — Я тут это… Эх, говорить не хотел, думал, типа сюрприз вам будет, но раз такая ситуация и нихуя не сюрприз… Короче, я в конце недели к Рите переезжаю. У меня тут работа наклёвывается нормальная такая, сможем с ней пока пополам снимать, так что будете меня провожать скоро.       — Пиздец, Сём, — я аж с шага сбился. Его намерение съехаться с Ритой, новостью, понятное дело, не являлось, но надежда на то, что это произойдёт как можно позже, всё же теплилась. — Я без тебя охуею совсем. Придётся в тот свинарник перебираться.       — А держал бы себя в штанах, не парился бы сейчас, — рассудительно заключил Сёма, и мне ничего не оставалось, кроме как признать его правоту.       К дому мы подходили в молчании, разбавленном хрустом снега да негромкими голосами за нашими спинами — болтовня двух идущих позади женщин, обсуждающих повышение цен на общественный транспорт и коммунальные услуги (ворчание Сёмы под нос: «Вовремя, блять, как раз когда я на квартиру съезжаю»). Но прежде чем мы, остановившись у подъездной двери, расстались, лицо Сёмы вдруг расплылось в заговорщицкой улыбке, и он ткнул меня локтем в бок:       — Слышь… А чё, правда у Лизы соски проколоты?       Обогнавшие нас женщины обернулись, с ног до головы исколов осуждающими взглядами. Смешавшись от прямоты вопроса, я помолчал, но потом кивнул, Сёма с уважением к моему разнообразившемуся опыту протянул: «Прико-ол», и мы, переглянувшись, расфыркались, сдерживая глуповатый смех двух школьных приятелей с последней парты.

***

      Проводы Сёмы выпали на канун поездки Андрея на соревнования. И я поставил себе цель перебраться в «двушку» до того, как Андрей вернётся, утешая себя тем, что потерплю каких-то полгода (Сёма посоветовал присмотреть противогаз поудобнее), пока Артём не окончит магистратуру, а после он выселится, я отмою все поверхности, залью всё антисептиком и заживу спокойно. А в нашей комнате мне делать было больше нечего — единственное, что ещё удерживало здесь, так это большая привязанность к самим стенам, выученным, как собственное тело, ставшим его же продолжением, трепетно и ласково, будто в сложенных ладонях, хранящим в себе лучшие воспоминания. Отказываясь от этих воспоминаний, я менял не просто место жительства, но и этап жизни, и поэтому, желая оставить за собой порядок, вычистить и облагородить прошлое, перед отъездом всё же собирался поговорить с Андреем — прямо, подробно, взять и выложить как на духу, не съезжая на обходные пути.       Мне хотелось признаться — всё равно, что желание самоубийцы оставить предсмертную записку.       И я попытался это сделать. Сидел на своей постели один, уставившись в телефон и бесцельно пролистывая ленту, ждал, когда он вернётся с экзамена. Нервничал. Тревожился. Ощущал себя охотником в засаде, намеревающимся мучить жертву — знал ведь, что Андрей не хочет оставаться со мной наедине, всю неделю избегая подобных ситуаций, держась компании Давида, Сёмы или Ромы с Димой (уходил в комнату к лингвистам, да даже к Лёхе-журналисту заглядывал), пару раз уезжая на ночь к одногруппнику.       — Привет, — сказал я, когда он вошёл. Сердце грохотало и скрежетало в груди с металлической, многотонной тяжестью, стучало колесами поезда, набирающего ход. Волновался я так сильно, что леденели руки.       Прикрыв за собой дверь, Андрей произнёс спокойно и коротко, в никуда:       — Привет.       Он скользнул по мне невозмутимым, небрежным взглядом после того, как снял куртку и глянул на уведомление в телефоне. Будто зашёл в купе к случайному попутчику — билет куплен заранее, впереди долгожданная встреча, а ехать от силы часов пять и какая разница с кем. Я опустил вздрогнувшую руку на колени, спросил:       — Как экзамен?       — Да нормально. Сдал, — вежливо ответил Андрей. Он уже стоял возле кухонного стола, звенел посудой, наливал воду. Я решил не тянуть:       — Можем поговорить?       — Ну… — вздохнул так расстроенно, как если бы увидел, что попутчик достаёт бутылку водки и намеревается всю поездку пить и буянить, — я тороплюсь. Мне на тренировку сейчас. Ещё пообедать нужно. — Несколько больших, жадных глотков, стук опущенной на столешницу кружки. Затем он вытащил пару заранее сваренных яиц и малоаппетитный кусок куриной грудки, выпрямился и посмотрел на меня тем же взглядом, каким секунду назад заглядывал в холодильник — беглым, с одной быстрой целью: — Давай позже, ага?       — Да, конечно, — согласился я и лёг на кровать, снова уставившись в поплывший перед глазами экран телефона.       От его пустого, невыразительного и абсолютно искреннего безразличия всё внутри меня застыло. А потом в один страшный и бесповоротный миг обрушилось — как непоколебимая, ровная башня Дженга, откуда один за другим вынимали и перекладывали на неверные места брусочки. Я понял, что «позже» на его языке означало «никогда», и, может, оно было к лучшему, раз он этого так хотел.

***

      Тем более, возможности поговорить Андрей мне больше не предоставил. Вечером, когда все, кроме Вари (не потрудившейся придумать причину, просто: «Извини, думаю, мне там будут не рады»), добрая половина общежития, собрались у нас провожать Сёму, Андрей выпил всего пару рюмок, пообнимался с Сёмой, придумав ему пожеланий для совместной с Ритой жизни, и ушёл ночевать к лингвистам, за стенку, поменявшись кроватями с Ромой. Поезд Андрея отходил в семь утра, да и перед соревнованиями он не собирался изматывать себя бессонной ночью и выпивкой. Вот так, думал я, наблюдая, как за его спиной закрывается дверь, он и ушёл из моей жизни.       Среди остальных настроение царило праздничное — все горланили, хохотали и спорили, обнимались и толкались, крутились, ворочались, как один огромный, ужасающе-бесшабашный организм, шатались туда-сюда по всем комнатам, по коридорам и разным этажам, будто пытаясь запечатлеть в них Сёму, отпечатать в штукатурке и краске, как фоссилию, а их самих — оставить в Сёме; катались на тележке, катались на офисном кресле с колёсиками, одолженном из комнаты живущих на нашем этаже филологов-второкурсниц, катались на спинах друг друга — и мы с Сёмой умудрились выиграть пару забегов, несмотря на то, что он так крепко сдавливал руками мою шею, что я думал — задохнусь. И я бодрился, держал себя в руках, накрепко присоединяя себя к общему разгулью, волочащему меня за собой, как привязанное к разогнавшейся машине тело.       При закупке алкоголя Сёма немного не рассчитал — налегали на спиртное так основательно и с размахом, что водка закончилась к полуночи, оставался лишь Ромин сидр и великодушно подаренная Лёхой самогонка, припасённая к середине ночи, до которой предстояло как-то дотянуть (был ещё откуда-то добытый Женей медицинский спирт, и если на первом курсе мы пили такой, размешав с водой и вареньем, то сейчас вздохнули и отложили на чёрный день). И Сёма по-хозяйски взял на себя ответственность добраться до круглосуточного магазина — расположенный на пути к заливу маленький, пропахший куриным жиром и дезинфекцией минимаркет, держащийся на выручке от проданного из-под полы спиртного, — а я вызвался в попутчики, и мы, договорившись с вахтёршей, выдвинулись за алкоголем.       За дверью общежития нас встретила ночь — до пронзительности ясная и безоблачная, звенящая запахом той чистоты, какую обещают в рекламах стирального порошка. Хрусткая, мягкая от выпавшего только что снега — нетронутый и пышный, как поднятое дрожжевое тесто, он блестел, отражая лунный свет и освещая тёмную рощу, бугрился и вздымался волнами, и мы с Сёмой плыли между этих волн ледоколами, оставляя за собой первые следы на нехоженом покрове. От алкоголя холод не чувствовался совсем, но мы всё равно шагали быстро, практически прыжками, посмеиваясь и подскакивая, поддевая друг друга. На выходе из рощи затолкались на узкой тропинке, Сёме удалось повалить меня в сугроб у тонкого деревца, и я, барахтаясь на земле, потряс ствол этого деревца, обрушивая с его ветвей на Сёму снегопад — он мигом отскочил, ругаясь, пытаясь выгрести из-под воротника снег, и всё матерился и отряхивался, пока мы не вышли к пятачку у дороги: пустая остановка общественного транспорта, круглосуточный ларёк со стрит-фудом, возле которого потягивают кофе два таксиста, выбравшихся из своих седанчиков поразмять ноги, нужный нам магазин двадцать четыре на семь — и свет от вывесок смешивается на земле и в воздухе бензиново-яркими разводами.       В магазине нас лениво поприветствовала продавщица (крупная, неповоротливая, глаза навыкате в обрамлении теней: сверху — косметически-синих, снизу — естественных, насыщенно фиолетовых), и пока Сёма, стянув запотевшие до белёсой непроглядности очки, слепо таращился в пустоту, я выбрал вино девочкам и водку нам, а потом непослушными спьяну руками завозился, зашуршал, вытаскивая из внутреннего кармана собранный со всех ворох налички, кучку мятых бумажек. Расплатился, сунул две литровые бутылки в карманы, оставив их торчать горлышками наружу, всучил Сёме вино и первым выскочил на улицу, пока он устраивал бутылки за пазухой. Я уже спрыгнул с крыльца, но остановился, обернувшись на голос выходящего из магазина Сёмы — дверь за ним с чмокающим хлопком закрылась, оборвав перелив «музыки ветра», отсекая нас в ночное беззвучие. Сёма заговорил:       — Ого, красиво как, это Элла вас…       Я замер, увидев, что он, вернув очки на нос и стоя выше меня на три ступеньки, внимательно изучает лист бумаги, раскрытый в его руках под светящимися ядовито-зелёными цифрами двадцать четыре дробь семь. Рисунок Эллы. Во мне взметнулся необоснованный страх, бестолковая паника, и я вскочил обратно на крыльцо, выхватил листок и, развернувшись, быстро зашагал по направлению к роще, заталкивая рисунок обратно во внутренний карман, откуда его, судя по всему, выронил, когда расплачивался. По скрипу снега за спиной понял, что Сёма зашагал следом.       Разумеется, он бы ничего не понял, если бы не моя реакция. Если бы не уловил промелькнувшие перед его носом страх и стыд, а ещё это моё поспешное, дёрганое движение руки — будто попытка занавесить что-то неприглядное, позорное. Как бы ни были для меня очевидны мои чувства к Андрею, со стороны-то они не казались больше, чем хорошей дружбой, с моей-то репутацией и убедительным прошлым, а рисунок лишь в моих глазах являлся чем-то сокровенным и тайным, для других же мог быть всего-то симпатичным наброском, тем более для Сёмы, не придающего мелочам (сувенирам, датам, памятным местам) никакого значения. Но я сделал то, что сделал, а Сёма нехитро сложил дважды два, и, когда мы снова вошли в рощицу, спросил:       — Слышь… У вас типа… С Андреем что-то, а?       Я остановился, круто развернулся. Мы застыли нос к носу на тесной тропинке, зависли в сверкающей, почти лесной тишине — а в ушах такой шум, будто в череп гвозди забивают. Ситуация с Васей разворачивалась в новых декорациях, передо мной маячил его презрительный взгляд, эхом множилось выброшенное «пидор», но на сей раз голосом Сёмы, и всё во мне задрожало, зарябило измученным, тягостным «только не сейчас, только не он». Мир плыл и двоился — и совсем не от выпитого. Закалённый прошлым опытом, я собрался и постарался принять очередное поражение со спокойствием будущего покойника, опускающего голову на плаху. Процедил ровным голосом:       — А что? Ревнуешь?       Сёма улыбнулся. Поднял руку, потёр ладонью затылок через шапку и, смотря на меня, сказал:       — Ты это… Я же в том смысле, что… Ну, это нормально. Всё в порядке.       Я не подумал ни о чём. И почувствовал досадно мало — как в носу защипало, да горло сжалось в жалобном спазме. Стоял, безмолвно глядя на Сёму, на его добродушное, безмятежное лицо, пытаясь высмотреть в нём хоть что-нибудь от того Васиного презрения, и находил полную ему противоположность. Вместо ответа вытащил из карманов сразу обе бутылки «Беленькой»:       — Выпьем?       — Выпьем, — радостно согласился Сёма, забирая у меня бутылку и скручивая крышку. Из ближайшего сугроба загрёб горсть свежего снега: — И закусим.       Я тоже открыл водку, затем наклонился, зачерпнул снег — игольчатый морозец, полная ладонь обжигающего холода. Протянул вперёд бутылку, хотел было чокнуться с Сёминой, но тот приподнял руку, согнул её мне навстречу:       — Давай — на бродершафт.       Моя рука сцепилась с его рукой звеньями одной цепочки, и мы, разом запрокинув головы, сделали по огромному глотку из горлышек, тут же забив рот снегом — Сёма с хлопком приложил горсть к губам, морщась, отдуваясь, растёр остатки по щекам, пыхтя рядом с моим плечом. А после мы, широко размахнувшись, обхватили друг друга так сильно, что сбили дыхание, стояли с ним долго-долго, неподвижно, будто ещё одни деревца, сросшиеся, переплетённые в одно целое, замерли в крепких объятиях, и я, сжимая Сёму в кольце рук, надеялся, что в этом жесте смогу передать всё то, что никогда бы не смог словами. Потому что слов не было — лишь одно невыразимо большое, верное, нерушимое чувство.

***

      На обратном пути в общагу Сёма бодро разведывал:       — А ты давно по пацанам?       — Я не по пацанам, — отрезал я. — Первый раз так. Только… с ним.       — О-о… Нихуя себе. И такое бывает. Вы с Васей из-за этого посрались? — Я кивнул, а Сёма, неодобрительно тряхнув головой, фыркнул: — Ну он и долбоёб. Не, ну я понимаю, что ему стрёмно такое, но чтоб… А, да и хуй с ним, пошёл он.       Во рту горчило от водки, руки после снега никак не отогревались, но впервые за последние дни я чувствовал себя хорошо. Мы шли теперь не так быстро, и Сёма мог поинтересоваться обо всём, что растревожило его любопытство:       — А вы типа встречались с Андрюхой? А долго?       — Э… нет, мы не встречались, — я сконфуженно отвернулся, сделал вид, что заинтересовался чем-то на дороге. — Ничего такого. Просто… Да сложно это всё.       — Вы из-за Вари не общаетесь? Всё же нормально было после того, как он вас видел, ну, в коттедже?       — Не совсем из-за Вари. Я… короче, повёл себя как мудак.       — Ничё нового, — Сёма ободряюще похлопал меня по плечу. — И чего, он тебя прощать не хочет? А с Лизой?.. Пиздец ты так-то натворил, получается.       — Да ёб твою мать, Сём, вот вообще не легче, — я на ходу толкнул его в бок, он пошатнулся, но на ногах устоял.       — Правде в глаза смотреть нужно, — поддел весело. — Тогда и легче станет. Бля, — Сёма, отвлёкшись на воспоминание, засмеялся, — я как-то раз Андрюху подъебал насчёт Маши, типа: «Тебе чё, высокие и здоровые нравятся?», а он сразу весь так покраснел, что я аж пересрал — реально на Машу запал, что ли. А это вот какие высокие.       Пришлось снова отвернуться, чтобы Сёма не увидел, какой глупой улыбкой растянуло мои губы. Но заговорил я недоверчиво:       — Да… Блять. Я вообще не знаю… Не уверен, что он ко мне…       — Не-е, — перебил Сёма с усмешкой, поняв меня до того, как договорил, — он тебя любит.       — Как друга, может. Он же… — Я потёр нос, и, перебарывая смущение, признался: — Я даже не в курсе, могут ли ему нравиться… не женщины.       — Хуй знает, как насчёт «не-женщин», — продолжал веселиться Сёма, — но ты ему нравишься. — И сосредоточившись, заговорил, как всегда быстро, много: — Знаешь, я вот по тебе никогда бы в жизни не сказал, ну, что ты с пацаном можешь, да оно и понятно, раз говоришь, что у тебя первый раз так. Вот если б предложили на кого-то поставить, то я б на Давида все деньги и батин комбинат загрузил, — он довольно хохотнул. — С Андрюхой сложнее, он хоть человек и… э-э… как бы сказать?.. мягкий, типа, а всё равно по нему непонятно, да и с Лидой у них вроде не просто так было, я ж видел их постоянно в универе — хорошо смотрелись, он с ней точно не наотъебись ходил. Но если вот сейчас, когда всё знаешь, взять вас двоих… Задним-то числом сразу всё понятно становится. Да блять, — Сёма хмыкнул, довольный собой, своими выводами, — он ж нихуя не как на старшего брата на тебя смотрел. Повспоминай, может, он какие-то знаки внимания проявлял, а ты не заметил. Ты ж до последнего всё отрицать будешь, в таких делах слепее, чем я у окулиста. Только очки, — он постучал пальцем по дужке, — тебе никто не сделает. Сам думай.       О своих воспоминаниях я рассказать не мог, но в голове они загорались горячими, яркими вспышками — моя ладонь, остановленная Андреем у своего лба во время простуды, его ухо, прижавшееся к моей груди в темноте читального зала, чуткий вдох у плеча: «Вкусно пахнет». Сонное объятие в Васиной квартире. Податливость тела подо мной. Толчок бёдер навстречу, пульсация, приоткрытые губы.       — Да, — наконец подтвердил я, — может, было такое.       Мы подходили к зданию общежития. У Сёмы оставался последний на этот вечер вопрос, и он не оставался бы собой, если бы не оживился:       — Ты щас ещё скажи, что он тебе подрочил, а ты после этого такой — ой, хуй знает, нравятся ли ему «не-женщины».       Кажется, я впервые в жизни краснел. От Сёминого интереса, такого присущего ему, обыденного, безобидно-бесхитростного — с таким же любопытством спрашивал про пирсинг Лизы, — я ощущал одновременно и облегчение, и липкую, неприятную неловкость, которую хотелось поскорее с себя смыть. Я отмахнулся, и этим, к своему сожалению, подтвердил его догадку:       — Да иди на хер.       И Сёма, запрокинув голову, заржал:       — Пиздец, Димас. Ну ты и клоун.       Пиздец — мысленно согласился я. И что делать с организованным мной цирком — совсем непонятно.       Когда мы вернулись обратно в комнату, Сёма переключился сначала на Женю, принявшуюся выпытывать, где нас так долго носило, а потом на Давида — заговорил с ним громко, заспорил («слышь, ты со своими левацкими вбросами…» — «а ты дохера правый, я смотрю», — «да я в рот ебал себя куда-то записывать, и если уж так говорить, то центризм…» — «а-а, поздравляю, новое слово выучил?») и напрочь про меня забыл с таким подлинным спокойствием, будто полчаса назад не узнал обо мне достаточно впечатляющий факт. Как будто всё оставалось в порядке вещей. В пределах нормы. И пусть сам я не мог ощутить под ногами этой устойчивой нормальности, но испытывал щемящую, непередаваемую благодарность к Сёме пополам с почти братской любовью, огромное уважение к его складу ума, хоть он и распинался сейчас о каких-то не совсем миролюбивых и толерантных вещах — чтобы побесить Давида.       Пить я больше не стал, сидел на полу, курил, представлял, как за стенкой сейчас спит Андрей, как обычно крепко, непробудно, и жалел, что не пользовался сотней возможностей любоваться его необычно серьёзным, почти суровым во сне лицом, и не верил, до последнего не мог принять, что мне такая возможность больше не выпадет. Хорошо, что рядом со мной сидела Ксеня, не давая провалиться в эту застенность окончательно, и я вполуха слушал о книге, которую она собиралась писать — какой-то заумный сай-фай, ретрофутуризм и альтернативная история авиации, — и звучало вполне увлекательно, как то, что в классе девятом я проглотил бы за пару дней, но на моменте с детальным описанием модернизации летательных аппаратов я всё же потерялся, постепенно оглохнув. Залип в одну точку, всё прогоняя в памяти эти четыре (всего? а ощущение, что полжизни) месяца с Андреем и выискивая по совету Сёмы, как он выразился, «знаки внимания» — и находил сотни, а когда очнулся, Ксеня поднималась со словами: «Отойду на пару минут, посмотри, пожалуйста, чтоб из моего стакана никто не пил, ладно?». Я кивнул. Вытащил телефон. Несколько новых сообщений — от одногруппника, от Эллы, от младшей сестры. Я зашёл во входящие, открыл пришедшие от Дарины фотографии — в школе, где учился я, а теперь и она, переделали пропускной пункт, она жаловалась на новичка-охранника, а следом, как бы между делом, с подростковой отстранённостью упомянула, что скучает. Растрогавшись, я ответил ей тем же. А после автоматическим взмахом перемотал диалоги вверх-вниз, ещё раз и ещё, пока глаз не зацепился за зелёный значок онлайна возле аватарки Андрея. Он не спал — и это был мой единственный шанс.       Решаться пришлось немедленно. И я, ни о чём не думая, рывком поднялся с места, напрочь забыв о стакане, за которым мне поручили присмотреть, и вышел в блок. Дверь комнаты лингвистов примыкала к нашей под прямым углом, справа. Я постучал несколько раз подряд, в ритм бухающему в груди сердцу и, не дожидаясь ответа, толкнул от себя оказавшуюся незапертой дверь.       Жилище у лингвистов было маленькое, обычная двухместная комната с парой одноярусных кроватей друг напротив друга, заставленная нехитрой мебелью, с трудом выкроившей себе место в сжатом, ограниченном помещении, где свободной площади оставалось не больше носового платка — не развернуться, не продохнуть. Пахло сигаретным дымом, спиртом и лимонной кожурой от Ромкиных алкогольных экспериментов и его же ядрёным одеколоном, а ещё — совсем тускло, с чуждой мимолётностью — присутствием Андрея. В сравнении с нашей комнатой здесь куда больше сил и прав имело окно, способное перекинуть свет от одной стены до другой, озарить даже ночную тьму, особенно при нынешней полной луне и отсутствии штор, но мне, выпавшему из-под потолочных ламп и яркого шума, разглядеть что-то оказалось сложно — круг искусственного телефонного свечения да подскочивший на скрипнувшей кровати силуэт, принимающий сидячее положение.       — А… Это ты. — Родной, подточенный усталостью голос, от звучания которого где-то под желудком скрутился тугой жгут, во рту связало язык. Я прикрыл дверь за собой, остановился, опёршись о косяк. В заведённой за спину руке сжал дверную ручку — как маленький якорёк.       — Прости меня. — Я хотел начать совсем иначе, по-другому, но так тщательно собранные и бережно донесённые сюда слова при одном неаккуратном движении рассыпались, растерялись, и мне пришлось на лету подхватывать первые попавшиеся.       — Я тебя ни в чём не виню.       Это могло бы прозвучать издевательски, если бы не хладнокровная, откровенная прямолинейность. За ней пауза — путаная, тяжело набившаяся среди тесных стен, между нами. Андрей чуть раздражённо вздохнул:       — Что-то ещё хотел?       — Погово…       — Я сплю, — упрямо оборвал он. — Мне вставать рано. Давай позже.       — Пожалуйста, Андрей.       Мои глаза привыкали к темноте. Я мог хорошо различить его фигуру — опущенные плечи, взметнувшиеся вихры волос, — но лицо оставалось невидимым, он сидел спиной к окну, становясь безлико очерченной, объёмной тенью. И это играло мне на пользу — рассмотри я в Андрее утреннюю бесчувственность, вряд ли бы нашёл смелости продолжить. Он ничего не ответил, поэтому я заговорил. Поначалу осторожно, готовясь быть остановленным в любой момент:       — Я в выходные переезжаю. Комната на четвёртом этаже, так что часто пересекаться мы, наверное, не будем. Но я не хочу оставлять всё вот так. Не могу. Так не должно быть.       На пару минут всё же пришлось примолкнуть. Голоса за стеной, шум и топот в блоке, практически за моей спиной, за тонкой, как картонка, дверью — толпа перетекла из комнаты в подъезд, прокатилась по коридору, — а затем тишина. И я заговорил снова:       — Потому что… Я же никогда ни с кем не дружил, как с тобой. Никогда не думал, что можно так. Что доверять можно, как себе, и даже больше, чем себе. Что разговаривать можно так, как с тобой. И… я долго не мог понять, что, наверное, это не совсем дружба, что это… больше, чем дружба.       Слова цеплялись за пересохшие губы, застревали на заторможенном языке, не желали звучать. Я выносил их с трудом, выволакивал тяжёлыми камнями к краю обрыва, сталкивал, отправлял в безответный, бездонный полёт. Ни отзвука, ни эха, никакой реакции. Но я всё говорил и говорил.       Я сказал ему о том, что никогда и ни к кому подобного не чувствовал, даже к девушкам — и тут мне пришлось извиниться на случай, если для него это всё слишком. Я попытался объяснить, с каким трудом ко мне приходило понимание происходящего, как мне не верилось, как я не понимал, что с этим делать, и не мог принять, не в состоянии был взять и в один момент признать, потому что всю жизнь было иначе — я же всегда понимал, кто я есть, осознавал к кому и что испытываю и как должен себя вести. У меня не возникало к себе никаких вопросов. Одна только незыблемая уверенность, стойкие убеждения, вместе с потерей которых я потерял самого себя — и я постарался описать грызущее меня ощущение появления на своём месте чужака, незнакомого человека. А затем — самое сложное — я сознался, что не считаю произошедшее между нами той ночью ошибкой (ведь я хотел этого тогда, а после, даже запрещая себе об этом думать, хотел повторения — об этом я умолчал), но считаю ошибкой всё, последовавшее за ней, и жалею, что поступил подобным образом, понимаю, что не должен был обойтись так с Лизой, объясняя, что произошло всё из-за моей внутренней путаницы, из-за стремления забыться, убедить себя, доказать, что ничего не изменилось — и вышло отвратительно глупо, поскольку изменилось всё, особенно в те дни, когда всё кончилось, когда я перестал существовать для него, а с этим для меня и смысл во всём перестал существовать, и сейчас мне хочется многого, я мечтаю о многом, но в конечном итоге это неважно, не имеет никакого значения, потому что больше всего я желаю, чтобы у него всё было в порядке, чтобы ему ничего, и я в том числе, не мешало чувствовать себя хорошо.       И правда наконец сходила с меня безболезненно, хоть и медленно, с трудом, будто старая кожа с ящерицы, выпутывающейся из оболочки, стягивающей её с себя — истончившийся слой, ненадёжные, ненужные пережитки прошлого. Я всё ещё продолжал говорить:       — Знаешь, себя потерять было хуёво, я более дерьмово себя никогда не ощущал, наверное, но… Тебя потерять оказалось намного хуже. Я знаю, что дружить мы больше не сможем, я понимаю, что тебе не хочется никаких со мной дел иметь. Просто не должно всё заканчиваться вот так — молча.       И я — как иронично — замолчал. Андрей тоже не сказал ни слова, сидел неподвижно, как если бы уснул сидя и вовсе меня не слушал, и это выглядело так же неправильно, абсурдно, как если бы от брошенного в воду камня не разошлись круги. Я постоял ещё пару минут, с каждой секундой ощущая, как туже и больнее затягивается вокруг шеи безнадёжность и сожаление, как всё меньше и слабее становится и без того крошечная, практически внушённая мне Сёмой надежда, как всё труднее ей удерживать меня на плаву. И спустя несколько минут не получив никакого ответа, я развернулся, открыл дверь — в лицо полыхнуло электрическим светом, ударило в нос сигаретным дымом.       — Дима.       Я обернулся не столько на звук своего имени, сколько на железный скрип кровати, выпрямившейся из-под веса тела. Андрей поднялся, стоял, вытянувшись во весь рост.       — Не уходи.       Комната снова провалилась во тьму — я закрыл дверь и, не успев ни о чём подумать, ни к чему не подготовившись, опрометчиво позволив себе снова подчиниться телу, шагнул к Андрею, в одно движение оказался возле него, в ошеломляющей, пьянящей близости.       Я поцеловал его, хоть и поцелуем такое было назвать сложно — прижался своими губами к его, бездвижно и крепко, не закрывая глаз. Андрей не отшатнулся, не оттолкнул — и я гораздо позже осознал, как на самом деле отчаянно и легкомысленно рисковал, и хоть думалось, будто иначе и быть не могло, а всё же потом стало понятно, что это оказался единственный холостой патрон среди боевых в обойме поднесённого к виску пистолета. Андрей тоже замер, тоже смотрел на меня с несуразно близкого расстояния, нос к носу, секунда, две, три и — опущенные веки, осторожно разомкнутые губы. Сбивчивый выдох.       Всплеск в голове, мощный водоворот. И я закрыл глаза, позволив стихии утянуть себя целиком в поцелуй — непривычно-мужской в своей твёрдости и терпкости, странный, особенный. Самый желанный.       Моя рука опустилась Андрею на щёку, на тонко подёрнутую жаром кожу, а его ладонь прижалась к моей шее ласковым, но хватким, крепким движением. Может быть, мы бы зашли немного дальше, может быть, уже тогда я поцеловал бы его глубже, чуть настойчивее, как и хотел давно, как мне снилось и как я представлял себе, запираясь в туалете — касаться языками, обеими руками прижимать к себе, — если бы не стук в дверь — и нам пришлось отстраниться друг от друга. Разлепиться хоть и быстро, но с невидимым глазу усилием, как новенькая застёжка велкро — сотни крючочков разорванных с петлями. Я сделал шаг назад до того, как в комнату просунулась голова Жени — сначала мелко сбитая копна кудрей, за ней жалобное лицо:       — Ребят, можете помочь? — она всунула зажатую в руке бутылку вина в щель между косяком и приоткрытой дверью, помахала ей в воздухе. — Все на третий этаж спустились, траву пошли искать, прям всей делегацией, там у Кати вроде было что-то… А мы тут с Аней вдвоём остались, вино решили открыть, называется.       Мы не смотрели друг на друга, уставившись на Женю, но я знал, что Андрей остаётся со мной, понимал, что мы по-прежнему вдвоём, неразрывно и прочно, и это ощущение сохранялось и когда я подошёл к двери, и когда заговорил — ха, ну и как вы так умудрились, а штопор чего? — выяснив, что дело в обломившейся и застрявшей в горлышке пробке, перекрывшей доступ к содержимому. Я повернулся к Андрею:       — Подождёшь? Я быстро.       Он кивнул, садясь на постель, и я спиной чувствовал, как он провожает меня взглядом. Перейдя в нашу комнату, я разобрался с пробкой — доставать штопором было бессмысленно, она разламывалась и крошилась на опилочные куски, и я пропихнул её в бутылку рукоятью вилки, оставив саму вилку болтаться в горлышке, чтобы пробка его не закупоривала. Как назло, моя помощь оказалась не так уж и необходима — не успел я направиться к двери, как услышал топот набившихся в блок людей, а оттуда все перешли в комнату, навстречу мне. Зато среди заходящих удалось выхватить Диму — осоловело-пьяного, в обнимку с Давидом, — и я предложил поменяться кроватями, попросился переночевать в его с Ромой комнате, объяснив это плохим самочувствием (жалоба на головную боль после драки работала безотказно), и тот радушно, скорее всего толком ничего не сообразив, согласился. А когда я выходил, Сёма мимолётно, пьяно качнувшись и буквально рухнув мне в руки, улыбнулся и одобрительно хлопнул по плечу.       Андрей всё так же сидел на постели, когда я вернулся. Я закрыл дверь на задвижку — у нас такой в комнате не было, приходилось запираться на ключ. Подсел к нему, приобнял за плечи, притянул к себе, к заходящемуся в галопе от неверия и безграничного, оглушительного счастья сердцу. Запустил дрогнувшие пальцы в его волосы, прижался щекой к голове, а он привалился ко мне надёжно, доверчиво. Мы просидели так с десяток минут, не говоря ничего, лишь звук дыхания — одного на двоих. Наконец я спросил:       — Я переночую здесь? Я с Димой договорился.       Андрей снова бессловесно кивнул. И забрался в постель, отодвигаясь к стене так, что мне стало понятно — я могу лечь с ним, хоть и слабо на это рассчитывал, предполагая, что посижу рядом, пока он не уснёт, и устроюсь на кровати напротив. Я осторожно забрался к нему, прямо в одежде, лёг под одно с ним одеяло. Узкая кровать, провисающая сетка, собирающая нас к центру и заставляющая прижаться друг к другу вплотную — и я обхватил его двумя руками, а он меня, и мы замерли, сливаясь в одно целое. Он спросил негромко:       — Ты переедешь?       И я ответил:       — Нет.       И зарылся лицом в его волосы, уткнулся носом и шумно вдохнул запах. Мне не верилось в реальность происходящего, не верилось, что я наконец рядом с ним, немыслимо близко, так близко, как боялся даже вообразить, не мог себе представить. И счастье было таким большим, таким ослепительным, что переполняло донельзя и ослепляло, с трудом выдерживая баланс на грани между радостью и болью — так, наверное, чувствуют себя спасённые из плена, освобождённые от долгого заточения люди, что-то безвозвратно утратившие, но приобретшие гораздо большее — свободу, самих себя.       И я неспешно гладил его спину, от плеч к пояснице и обратно — под футболкой — ровная гладь, жёсткая неуступчивость мышц, — целовал в макушку, прижимал к себе с осторожностью человека, переносящего наполненную до краёв чашу — только бы не разлить, только бы не выронить, — чувствуя, как Андрей всё больше и больше расслабляется, как смягчается его тело, как весь он оттаивает и всё спокойнее, всё смелее водит ладонью между моих лопаток, пальцами уходя к шее, и сам я растворялся, плыл под его руками. Я касался губами его лица — его лба сквозь пряди волос, уголка глаза, гладкого подъёма скулы и спада под ней, — попробовал поцеловать его ещё два раза, и на каждый он отвечал с готовностью, но спустя несколько охмеляюще-плавных, медленных-медленных движений мягко отстранялся и снова утыкался носом мне под подбородок, и я оставил попытки. Меня не беспокоил отказ, я и сам ощущал в этой более откровенной, настойчивой телесности что-то неуместное, неподходящее, ведь между нами сейчас существовало нечто гораздо важнее, чем желание и влечение, то, что не стоило нарушать лишним движением или пугать неправильным действием, неизбежным обдумыванием последствий. И всё же от слияния тел, от тесного тепла и движения рук я хотел его и хотел очень сильно — не мог не хотеть, иначе и быть не могло — и, наверное, попытался бы как-то скрыть это, лечь немного по-другому, если бы не чувствовал, как он хочет меня тоже. Но мы оба не были готовы, а поэтому лежали друг у друга в объятиях, в плавной, размеренной ласке поглаживаний, томительности невинных прикосновений, и если бы мне предложили ограничиться этим навсегда, я бы не раздумывая согласился. В какой-то момент Андрей спросил:       — Ты пьяный?       — Да, — подтвердил я, но не стал уточнять, что чувствую себя куда более пьяным от его близости, чем от алкоголя. Поняв, к чему он клонит, добавил: — Но всё, что я сказал, я бы и трезвый сказал. Я ещё днём хотел, когда ты с экзамена пришёл.        Вместо ответа он горячо выдохнул, пальцами прошёлся по моему затылку — нежно, заботливо. Зарылся лицом между моей шеей и подушкой. Проговорил негромко, почти шёпотом:       — Я так устал.       И в едва различимом его голосе с пронзительной отчётливостью зазвучали слабость и разбитость, услышанные мной от него впервые. Он доверял своё бессилие мне — человеку, который был в нём виновен.       — Засыпай, — откликнулся я губами в его макушку, так же тихо. И несколько раз горячо поцеловав в спутанные, взлохмаченные волосы, добавил: — Я с тобой, Андрей. Я рядом.