Асимптота

      Надежды на то, что я вот так легко отделался, у меня не было, да и слабо верилось в то, что и я, и Андрей в секунду всё забудем и быстро разберёмся, как нам быть дальше, поэтому утра я ждал с опаской, с сумрачным, тяжёлым беспокойством, просачивающимся в сон, оно сковывало и теснило собой плещущее во мне счастье, заставляло всё прочнее, всё неразрывнее прижимать к себе спящего рядом Андрея, глубже кутаться в любимый, родной запах, цепляться так, словно вот-вот — и отнимут.       Так и вышло. Через несколько часов такого тревожно-блаженного, неровного забвения меня выкинуло из сна, будто подбросило ввысь батутным прыжком — это Андрей подскочил на постели, исчез из моих объятий с пугающей неожиданностью лопнувшего воздушного шара — мгновение, и вместо успокаивающего объёма и широты одна лишь пустота. Я не успел очнуться и прийти в себя, сообразить хоть что-то (неузнаваемая спросонья комната, остатки немыслимой, восхитительной, хоть и ускользнувшей близости — это что, реальность?), а Андрей уже выворачивается из-под одеяла, перегибается через меня, тянется к стоящему у изголовья столу. Нависает надо мной всклокоченной тенью, беглым движением рук — и бледная, обнажённая кожа разливается в темноте молочно-белым, нежным. В комнате стало гораздо мрачнее, холоднее, как всегда бывает в часы перед восходом солнца. Свет от телефона ударил Андрею в лицо чересчур ярко, он сморщился и в одно движение, перекатившись через меня, оказался на полу. Сокрушённо протянув: «Бляяять», заметался по комнате.       Резкое пробуждение топорным ударом разрубило ночь надвое, напрочь отсекло безотчётно близкое, сонное единение от реальности. Оставило недоумённое «а было ли?» соскальзывать с краёв сознания, подвесило где-то вдалеке.       Я сел на постели и пока растерянно наблюдал за тем, как Андрей, стоя в темноте в одних шортах, надевает сначала футболку, затем, путаясь в рукавах, натягивает кофту, параллельно пытаясь растереть пальцами заспанные глаза, убрать со лба волосы и что-то нажимать в телефоне, понял:       — Поезд проспал?       — Через сорок минут отходит, — выдохнул он и, быстро глянув на меня, объяснил: — Будильник забыл поставить. — И вполголоса ругнулся в телефон: — Блять. Сраное приложение.       — Иди умывайся, я такси закажу, — поторопил его я, вытаскивая свой телефон из кармана, и Андрей без лишних слов выскочил за дверь.       Сожалея об упущенной возможности поехать на соревнования вместе с ним, я перед сном думал о том, чтобы проводить Андрея на вокзал, хоть он не раз говорил, что терпеть не может, когда его провожают — я надеялся, что для меня-то он сделает исключение. Но сейчас я бы стал помехой, задержал бы его своими сборами, поэтому принял решение сконцентрироваться на том, чтобы помочь. Заказал машину, поднявшись с кровати (от похмелья подташнивает, голова болит, идёт трещинами, будто сброшенная со стола ваза — вот-вот расколется на черепки и осколки), зажёг свет, точнее, тусклое его подобие (в трёхрожковой побитой люстре в рабочем состоянии оставался один патрон), и стены зазеленели вымаранным, болотным цветом обоев. Чужое неказистое пространство безжалостно выдёргивало в плоскую и заземлённую действительность, в ещё больший контраст между ночью и утром. Я сложил оставшиеся вещи Андрея в сумку — он заблаговременно собрал её и ещё вчера принёс к лингвистам, чтобы перед отъездом не заходить в нашу комнату.       Не прошло и пяти минут, как он влетел обратно, сжимая в одной руке зубную щётку, а рукавом второй утирая лицо, и заторопился к поджидающим его джинсам. Но мне с порога пришлось его расстроить:       — Ты кофту задом наперёд надел.       Андрей досадливо пробурчал что-то и принялся стягивать и выворачивать кофту на правильную сторону, всучив мне щётку. Убирая её в футляр, а футляр в сумку, я говорил:       — Через семь минут подъедет белый Поло. Зарядник твой тут, в боковом кармане, паспорт с карточкой тоже там, наушники вот — держи.       И когда Андрей переоделся, я вложил ему в протянутую ладонь наушники. Пробормотав слова благодарности, он натянул носки, покачавшись на одной (сначала на правой, затем на левой) ноге, за ними надел джинсы, накинул куртку, не застегнув её. Мне пришло уведомление, что машина подъехала, раньше, чем нужно, и Андрей второпях даже шарф надевать не стал, оставив его болтаться через плечо синим ручейком, и шапку, скомкав, сунул в карман. Забросил за спину рюкзак, поднял сумку, крутанулся на месте, оглядев комнату — ничего не забыл? не оставил? — и мы встретились взглядами.       Я никогда не думал о том, каким стало бы наше совместное пробуждение, но вряд ли смог бы вообразить что-то более сумбурное и разочаровывающее. Не так всё должно было произойти. Все мои слова и прошедшая друг у друга в объятиях ночь подстёрлись спешкой, перестали быть видимыми за этим хаотичным движением. Я понимал — вот он сейчас выйдет и всё снова размоется в неопределённость, истончится до мимолётности. Утратит значение. И в попытке хоть как-то это исправить, протянуть от ночи к утру нить и связать одно с другим, я шагнул к Андрею, обхватил его так, как обнимают на прощание приятелей, и поцеловал в висок так, как целуют самых дорогих и близких людей; хотел ещё добавить что-нибудь вроде «удачи» или «хорошей дороги», но —       Андрей тут же отклонился назад. Решительность движения хлестнула меня секундным испугом, в голове со скоростью перетасовываемой колоды карт замельтешили варианты: может, ему неловко, может, не хочет видеть меня, не хочет дотрагиваться или чтобы дотрагивались до него, может, он жалеет о вчерашнем; но Андрей не произнёс ни слова, а в одно движение вытянулся ко мне и — внутри полыхнуло, закружилось — поцеловал.       Ладони сами скользнули под распахнутую куртку, одной вверх — к лопаткам, второй вниз — к пояснице, и я прижал его к себе прочнее, целуя в ответ. Услышал, как стукнулась о пол сумка, которую Андрей держал, и он обеими руками обнял меня тоже, вокруг плеч. Я пожалел об одном — о том, что не успел почистить зубы (а вместе с тем и о выкуренной за вечер полпачки сигарет, и о выпитой водке), но Андрея это, кажется, не слишком-то и смутило, потому что целовал он долго, касаясь уверенно, крепко.       На губах — влажность слюны и привкус травяной пасты. В груди — вспыхнувший огонь, тяжёлая сладость жжёного, горячего сахара. Если бы только у нас было десять — хорошо, ну хотя бы пять — лишних минут…       Но пришлось остановиться, задержавшись нос к носу, зацепившись ещё на пару мгновений, на один-два выдоха, и ослабить объятия. Я погладил его по голове, соскользнув ладонью к щеке, с усилием отстранился, так и не убрав руку. Нехотя выдавил осевшим, выгоревшим от раскалённого прилива голосом:       — Давай, беги. Не опоздай.       Андрей кивнул, не отводя от меня взгляда, постоял так секунду-другую, а потом склонил голову вбок и на один быстрый, терпкий миг прижался губами к ладони — и от этого простого прикосновения где-то у рёбер всё щекотно, воздушно-восторженно затрепетало, будто там забил крылышками колибри, — и пальцы автоматически сжались в неосознанной попытке задержать в кулаке поцелуй, скомкать горячий, влажный выдох. Андрей тем временем снова подхватил сумку и выскочил за дверь, оглянувшись:       — Пока.       — Напиши, когда на поезд сядешь, — произнёс я вдогонку, до того, как дверь стукнула о косяк.       Оставшись в одиночестве, я лёг на другую кровать — было бы подозрительно, если бы вторая, предназначенная для меня постель, осталась нетронутой, — забрав одеяло и подушку Андрея, чтобы дремать, зарывшись носом в тёплый, раскатистый запах ранней осени, горечи цедры, поджидая звука пришедшего сообщения: «успел».

***

      Как бы я ни скучал, как бы ни хотел быть рядом с Андреем, а всё же не мог не признавать, что его отъезд пошёл на пользу. Он дал нам возможность начать постепенно, издалека — без того давящего, поспешного наскока, с каким я ввалился к нему ночью, без обрушенного на наши плечи сложного признания и его тяжести, — а расстояние помогло выдохнуть, подступиться друг к другу осторожнее. И хоть я ощущал в подобной зыбкости беспокойство и натянутую интригу, но всё это было в разы лучше, чем сталкиваться на полном ходу.       Весь тот день мы переписывались столько много, сколько Андрею позволяла сначала пропадающая в поезде связь, а позже его занятость — то есть совсем по чуть-чуть, но не прощаясь, непрерывно. И ни о чём серьёзном или важном. Андрей описывал, какие ему попались попутчики (по вагону постоянно сновали разные любопытные кадры, например, женщина с диковатым котом на поводке, подвыпивший аккордеонист без аккордеона, близнецы-десятилетки, играющие в догонялки), делился тем, как впервые пришлось пообедать в вагоне-ресторане — дорого, невкусно и неудобно, но из-за опоздания он ничего не успел купить в вокзальном ларьке на обед и выбора не было, и скидывал фотографии проносящихся мимо его окна лесов и разбитых, затерявшихся в бескрайних полях деревень — частоколы заборов, покосившихся и неровных, будто левиафановский скелет кита, и выглядывающие из-под снега, как любопытные зверьки из своих нор, домики. Уезжая всё дальше и дальше, Андрей становился ко мне гораздо ближе, чем за всю прошлую неделю.       Я писал ему о том, как мы, выспавшись и снова собравшись вместе, окончательно проводили Сёму (я пока не стал сообщать Андрею, что Сёма знает, а от самого Сёмы не получил ни одного многозначительного взгляда, ни единого намёка, и засомневался, помнит ли он вообще о вчерашнем), как дотащили его сумки от общаги до квартиры Риты, напоившей нас чаем и угостившей пирожными, и о том, что Давид с Аней общаются сквозь зубы, похоже снова разругавшись, и хоть по сообщениям понятно не было, но я знал, что ссора Андрея расстроила, ведь это значило, что Аня станет гораздо реже заходить в гости, а он здорово с ней сдружился на своей музыкальной волне, и ещё я описал ему новую вахтёршу, пришедшую на замену Любови Климентьевне, самую молодую из всех, кто работал здесь на моей памяти, но уже по-старчески усталую и растерянную: «Вроде нормальная. Курит хотя бы».       Обычный дружеский трёп, сводка новостей, перемежающаяся шутками, сплошной флуд и опечатки, картинки невпопад. Эту переписку ничто не отличало от нашей привычной текстовой болтовни и диалогов во время скучных лекций, будто и не было между нами ни той изматывающей, непереносимой недели, ни всей половины января, вспахавшей между нами непреодолимую, казалось бы, границу. И ни слова о прошлой ночи, ни об утреннем прощании. Но вечером я, готовясь ко сну — Андрей хоть спать и не мог, а всё равно ложился пораньше, чтобы попытаться отдохнуть перед завтрашним тяжёлым, волнительным днём, и я тоже, последовав его примеру, забрался в постель до полуночи, поймав на себе удивлённый взгляд Давида, — набрал в поле ввода сообщения «Скучно без тебя», но, подумав, поколебавшись, стёр эту строчку и написал то, что действительно имел в виду: «Я скучаю по тебе», и с кольнувшим волнением нажал на стрелочку, запустившую слова в диалог. Две галочки, троеточие сверху. Андрей ответил: «я тоже по тебе скучаю» и сразу же отправил вдогонку: «очень».       Очень — и слово осело слева, забилось под самое сердце, мягко и согревающе. С ним всё было так — очень.

***

      Андрей не занял призовых мест, слишком высокая конкуренция, но результаты показал хорошие — его голос в моих наушниках звучал бодро, лицо на подрагивающем от движения экране светилось улыбкой, распадающейся на пиксели из-за паршивой связи на стадионе, но я радовался и этим отрывочным картинкам и неживым стоп-кадрам. Поздравляя его, я всё пытался собраться и произнести вслух то, что чувствовал, но в итоге не осмелился, а смог набрать только в сообщении по окончании звонка — написал о том, что хотел бы находиться сейчас рядом с ним. А он ответил, что ему меня не хватает. Текстом нам обоим было чуточку проще.       В воскресенье Андрею предстояло выступить всего лишь в роли зрителя других дисциплин и церемонии награждения, а вечером уезжать обратно — билеты частично оплачивались федерацией, бюджет как-то хитро распределялся между участниками от области, требовалась отчётность, из-за чего пришлось оставаться там на лишние сутки. Мы договорились, что я встречу его на вокзале, ближе к шести утра, и заранее согласовал с новой вахтёршей ранний выход — конфеты она не приняла, но выпустить до окончания комендантского часа согласилась всего-то за пачку Винстона с кнопкой, не потребовав ни объяснений, ни уговоров. Саму встречу я представлял смутно. Забирай я с вокзала девушку, всё было бы гораздо проще, привычнее — подождать у самого вагона, чтобы подхватить тяжёлую сумку, подарить цветы и поцеловать, приобнять на заднем сиденье такси. Обычная схема, тут и размышлять не о чем, я поступил бы так, даже если бы с воображаемой девушкой у нас, как и с Андреем, не было бы до конца всё определено. А тут?.. Поцелуй — невозможно, цветы — неуместно, по-дружески похлопать по спине — глупо, да и не хочется.       Единственное, что я решил, так это не пользоваться такси, а взять машину в каршеринге. Мне отчаянно не хотелось делить момент встречи с посторонним человеком, с каким-нибудь болтливым водителем, выдерживать дистанцию и нарушать уединение чужими взглядами через зеркало заднего вида, да и заехать по пути куда-нибудь за едой (я пересмотрел все круглосуточные ресторанчики, где в меню значились блюда из красной рыбы) гораздо удобнее самому. Дальше салона машины мысли снова не шли. Я не мог предугадать, будет ли Андрей готов поговорить или выберет побыть рядом в тишине, как позапрошлой ночью, захочет ли обнимать меня, поцеловать — или, вдруг, чего-то большего? — но от понимания того, что мы побудем вдвоём, до приятного беспокойно и волнительно покалывало в самых кончиках пальцев. И до того, как ему придётся уйти на экзамен, мы сможем провести почти два часа наедине, он и я, в пустой комнате.       С воскресенья на понедельник я оставался в комнате один — Давид уезжал на новоселье к Лизе. Она звала всех, включая меня, но я отказался. Не согласился бы, даже если бы Варя вдруг решила не идти, а мы с Эллой после того телефонного разговора успели встретиться и объясниться друг перед другом, потому что в ушах так и звенело Лизино «противно, ты уж прости». Я не считал, что часами маячить перед человеком, которому от тебя противно, будет хорошей идеей.       Но ехать всё же пришлось — я обещал завезти кошачий ветеринарный паспорт, забытый нами во время переезда Тыквы, и хотел отдать подарок к новоселью, купленный мной одновременно и от чистого сердца, и от грызущего чувства вины. Я выбрал для Лизы пластинку с подборкой хитов Кьюр, впустую оббежав полгорода в поисках Джоплин или Уайнхауз, и, чтобы компенсировать не самый удачный выбор, зашёл ещё в магазинчик товаров для хобби за набором для свечеварения — в тот вечер Лиза говорила, что хочет попробовать делать свечи своими руками, и я минут сорок проторчал рядом с маленькой нерасторопной консультантшей, увешанной вышитыми вручную брошами в виде цветных жучков, которая помогла мне собрать набор для новичка, попутно заваливая ненужной информацией про виды фитилей и отдушки — среди последнего я наугад выбрал лаванду, сандал и мёд. Но несмотря на задержку в магазине, я всё равно приехал задолго до назначенного времени, специально подгадав так, чтобы не пересечься ни с кем из гостей, в итоге не застав дома и саму Лизу — она с извинениями сообщила о том, что задерживается, и предупредила, что меня встретит Элла.       Элла писала мне раньше. Хотела увидеться и поговорить с глазу на глаз, на пониженных тонах, без претензий друг к другу, но я, приняв решение отгородиться от собравшихся в коалицию против меня девочек, к разговорам готов не был, да и без того ощущал себя выдохшимся после своего монолога перед Андреем. Написал тогда ей в ответ что-то вроде «давай попозже», не обозначив сроки и не ограничив себя временными рамками. Попытался отложить разговор до лучших времён — а они возьми да наступи прямо сейчас, без должной подготовки и в обход всех планов, и вот Элла распахивает перед моим лицом дверь мастерской с неуверенным «привет, Дим».       Она отступила назад, пропустив за порог, и встала у вешалки с одеждой — скованно и неловко, вытирая руки кухонным полотенцем чересчур тщательно, оставляя на коже красные следы, — ещё раз поприветствовала с расстояния. Без привычных объятий, без поцелуя в щёку — звонкого чмок! у самого уха. Я остановился у двери, не спеша проходить в мастерскую (совсем уже обжитая, наполненная до краёв, взбалмошно-пёстрая и драгоценная, как тарелочка с украшениями на столике моей сестры — ювелирное золото вперемешку с фенечками и бусами из разноцветных стекляшек), и наклонился к вышедшей мне навстречу кошке — она настороженно поводила ушами, растопырив вибриссы чувствительными локаторами, и, узнав, подошла, замурлыкала под моей пятернёй. Нехотя отвлёкшись от неё, я выпрямился и скинул с плеча рюкзак, выудил оттуда пакет с купленным набором и пластинку. Протянул Элле:       — Это Лизе. Передавай поздравления от меня.       Она рассеянно вытянула руки навстречу — никаких привычных цепочек, ни единого браслета под закатанными до локтя рукавами, — забрала подарки. Посмотрела на пластинку, на пакет, затем на меня:       — Очень здорово. Она будет в восторге.       Ответить мне оказалось нечего, я отделался кивком и, на прощание ещё раз потрепав Тыкву за ухом (в голове давний, насмешливый упрёк Андрея: «Да чего ты с ней как с собакой, ей ж не нравится»), почти развернулся обратно к двери, когда Элла меня окликнула:       — Ты… заходить не будешь?       Мы не виделись с ней с того момента, как распрощались возле лифта. За такой короткий промежуток времени Элла измениться внешне не успела, всё та же подтянутая фигура, остающаяся изящной даже в простецкой, заношенной домашней одежде (широкий Васин лонгслив, длинные клетчатые штаны), высоко собранные волосы открывают ширококостное лицо с выразительным, приподнятым горбинкой носом, но само тело сжато, схвачено внутренним напряжением, глаза — лужицы битума, два бездонных колодца, — заволокло пеленой, подёрнуло неясностью, как поверхность зеркальца от горячего выдоха. В уголках — сухая, потрескавшаяся кожа, будто её часто тёрли. Глядя на неё, я прямо сказал:       — Не планировал.       И предложил:       — Можем так поговорить, — имея в виду — у двери.       — Нет, так ничего не выйдет, — непреклонно заявила она. — Ты никуда не торопишься? Если нет, то давай — проходи.       Соблазн подтвердить, что тороплюсь, был достаточно велик, и пришлось с ним как следует побороться. Всё-таки более подходящих условий ещё долго могло бы не представиться, а откладывая дела, я себя спокойно никогда не чувствовал, оттого и с выяснением отношений разделаться стоило как можно раньше, то есть — сейчас. И я пожал плечами: «Ладно, хорошо». Элла прижала к себе квадрат пластинки, подтянула пакет к груди и, развернувшись ко мне спиной, заспешила вглубь мастерской, бросая через плечо:       — На кухне побудем?.. Я тут ужин готовлю, надеюсь, это не помешает.       Скинув куртку и обувь, я подступил к кухне. На тумбах разноцветными пятнами лежали разные овощи, всего понемногу, от брокколи до помидоров, красовались выстроенные в шеренгу бесчисленные баночки со специями — понятные мне паприка и куркума, этикетки с неизвестными «тамаринд», «асафетида», будто какие-то ведьминские порошки, — размороженные шампиньоны в дуршлаге. Белый, рыхлый, как камень-ракушечник, брикет тофу на тарелочке. Я остановился с самого края, у пустой тумбы, завершающей кухонный фасад плавным закруглением, будто нос субмарины.       — Лиза называет это солянкой, — Элла небрежным взмахом обвела разномастный набор. Она сложила подарки на журнальный столик в зоне гостиной, а вернувшись к кухне, взяла морковь, вооружилась овощечисткой. — Хотя это даже не суп. Просто всё, что нашлось в холодильнике, скидываем в кастрюлю и тушим. — И попросила: — Ты не мог бы, пожалуйста, достать доски, они вот здесь… Ага, спасибо.       Пока она быстрыми, стрекочущими движениями счищала с моркови пласты грязной кожуры, я достал разделочные доски, положил возле овощей — хитрый ход, ведь для этого мне понадобилось подойти ближе. Возвращаться на прежнее место за границей кухни я не стал, остался рядом с Эллой, и она наконец обратилась ко мне с неожиданно надломленной, проникновенной сердечностью:       — Прости меня, Дим. За звонок тот. Не стоило мне вот так… сгоряча. Тем более говорить, что ты мог поступить хуже. Я знаю, что не мог.       — Спасибо, — отозвался я, а она, пропустив мимо ушей отзвучавший сарказм, продолжила:       — Сейчас-то понятно, что все ошибок понаделали, но в моменте… — она повела плечами, качнула головой — и движение показалось тяжёлым, грузным, будто она не голову на своих плечах держала, а сосуд, налитый расплавленным свинцом, переливающимся туда-сюда, от уха к уху. — Мы вечером с Аней списывались, она проболталась про тебя с Варей, про то, что ты её игнорируешь, и я так удивилась, запереживала за неё. А утром Лиза звонит, говорит, что у вас… так получилось. И я вспылила жутко.       — Бывает, — не сразу откликнулся я. — И ты меня прости.       Мы с Эллой никогда не были близки, как бывают близки настоящие, такие прям неразлейвода друзья, списывались нечасто, а все встречи проходили в кругу общих приятелей или, как минимум, в присутствии Васи, но и не дружить с ней не представлялось возможным — опомниться не успеешь, как ты очарован её зрелой, радушной проницательностью, почти материнской чуткостью, и вот вы легко ловите одну волну и остаётесь наедине друг с другом, делитесь чем-то личным, да и впечатление Элла создавала такое, словно видит тебя насквозь, просвечивает взглядом всё нутро, будто фонариком непролазные бездны, и — самое главное — готова принять тебя со всем, что там разглядела. Наверное, поэтому её обвинение и последующее отвержение далось мне сложнее, чем от остальных девочек, поэтому и обида за случившееся в Васиной квартире вопреки логике зацепилась репейником, заела на одном месте, как сломанный бегунок на молнии, не давала двигаться дальше, — и принять слова прощения оказалось сейчас непросто.       В ответ на моё извинение она сосредоточенно кивнула. Собрала горку морковной шелухи и скинула в урну, после чего заговорила:       — Мы с Лизой ещё на вступительных сдружились, а как учёба началась, так с первого дня, с первого сентября вместе. Как сёстры, такие родные стали, как вы с Васей… раньше. Я знаю, ты бы тоже за него вступился, если бы что-то такое… Если бы ему кто-то больно сделал.       Теперь Элла принялась за кабачок, стягивая с него всю глянцевитость и гладкость, полоска за полоской. На меня она не смотрела — и к лучшему; разговор хоть и предполагал «с глазу на глаз», а всё же справляться с откровениями при прямом зрительном контакте стало бы в разы сложнее. Но её выдержанный грудной голос, будто непрерывный отзвук колокола — длинное окончание в протяжном «баммм», глубокое звучание оловянной бронзы, — выводил беседу на другой уровень, в бесплотность тайн, безоговорочность откровений. И я постарался высказаться начистоту:       — Я тебя не виню в том, что ты вступилась за Лизу. Это даже помогло, а иначе я бы с ней гораздо позже всё обсудил. Я же тогда не знал, что для неё это настолько важно, да и про Варины фантазии понятия не имел. Но на обвинения с первых секунд спокойно отреагировать не мог, как-то не хотелось, чтобы в мои с Лизой личные отношения кто-то третий влезал.       — Знаю, — кивнула она со вздохом человека, признающего поражение. — Хотела же нормально, а получилось… Я тогда вся на нервах была, толком не помнила, когда нормально спала, а тут Лиза звонит новостями поделиться, счастливая: «А у нас с Димой…», — и Элла изобразила воодушевлённую интонацию, эдакий голосок героини мелодраматического кино, наивный и окрылённый. Продолжила своим напевным звучанием: — А я ей с ходу взяла и сказанула про тебя и Варю, говорю: «Ты вообще в курсе, как он Варю кинул», ну, что-то в этом духе, ещё и тоном таким, будто её обвиняю, будто Лиза могла специально с ней так поступить. Понятно, что она расстроилась… если можно так выразиться. Расплакалась. И я разозлилась — на себя тоже. За то, что вот так неосторожно всё на неё вывалила, что так жестоко повела себя. Ну а дальше… На эмоциях.       За время повествования Элла успела очистить кабачок, а затем, постучав посудой, пошумев водой и хлопнув выдвижным ящичком, взяла кухонный нож. Ловко орудуя сверкающим, бритвенно заточенным лезвием, она выпотрошила из кабачка мякоть с семечками и снова обратилась за помощью:       — Принеси, пожалуйста, картошку. Вот там лежит…       Заглянув в шкафчик под раковиной, я выудил оттуда перепачканную землёй картошку в сетчатой, бабушкинской такой авоське, наверняка приобретённой в магазине Зеро Вейст в протест одноразовому пластику и целлофановым пакетам. Передал Элле — и она принялась за чистку картошки, поручив мне нарезать кабачок кубиками: «Какими? Да без разницы… Может, сантиметра три». Вооружившись ножом и расположив на соседней тумбе доску с миской, куда предполагалось сложить кабачковые кубики, я заговорил:       — Я не знал, что Лиза… — Вздохнул — какое слово подошло бы? не «любовь» же. — Думал, это только… Ну. Что мы накурились просто, что оба не хотим ничего серьёзного.       Рутинная, ритмичная слаженность успокаивала. Хрустяще-свежий аромат овощей и запах земли, постукивание ножа, растекающийся из-под шкафчиков по столешницам свет — домашний, бытовой уют, доверительная будничность.       — Верю, — Элла слабо улыбнулась. — Ты и не мог знать, она же не показывала ничего, видела, что ты весь в Варе, да и понимала, что не совсем в твоём вкусе. Но ты не подумай, она не страдала, там, не убивалась. Не из-за того, что чувств недостаточно, а потому что человек такой. Умеет любить издалека — не зацикливалась, пробовала с кем-то другим встречаться, не затрагивала тему лишний раз. И после вашего… в общем, после секса она и правда не надеялась на что-то серьёзное, хотя, подсознательно — наверняка.       Меня никто и никогда не любил безответно (по крайней мере так, чтобы я об этом знал), если не считать давний школьный случай, навязчивую симпатию от девчонки, учившейся на класс младше, тогда — в девятом. Она носила брекеты, коротко стриглась и неумело использовала косметику, оставляя на щеках тёмно-коричневые, будто глиняные разводы, пятна — на переменах она непременно появлялась возле тех кабинетов, где проходили уроки у моего класса, на День святого Валентина отправила три открытки, а потом и вовсе написала сообщение с предложением сходить куда-нибудь погулять, на что получила сочувственно-вежливую отмазку. И то давно забытое, вызванное нежеланным, неудобным вниманием ощущение, всколыхнулось с новой силой, смешиваясь с сожалением и чувством вины. Хотя, разумеется, Лиза не имела ничего общего с той школьной историей. Лиза понравилась мне в первые же минуты знакомства, но спустя ровно столько же минут пришло осознание, что мне ни за что не вытянуть её инаковости, не состыковаться мирами, мышлением, а ещё — я так и не осмелился пойти вразрез с привычным мне типажом девушек, удовлетворившись разочаровывающим опытом с Яной.       — Я не хотел её обидеть, тем более больно сделать, — искренне признался я. Нарезка кабачка у меня выходила неровной, всё разного размера и форм — не кубики, а сплошные корявые параллелепипеды, но когда руки занялись делом, говорить стало проще. — Если бы знал про её отношение, то поступил бы по-другому. А так… мне б и в голову никогда не пришло, да и сейчас поверить сложно. Как-то я простоват для неё.       — Возможно, — согласилась Элла. Картошка волчком крутилась в её руках, выпуская из-под ножа длинную стружку, как карандаш в точилке. — Но мне кажется, этого ей и не хватает — простоты. Чтобы себя уравновесить, чтобы баланс был.       Тут я ничего предположить не мог и промолчал. А Элла проронила, как бы вскользь, с ноткой сожаления:       — Не было бы у вас ничего с Варей, всё стало бы гораздо проще.       Мы наконец посмотрели друг на друга. Я твёрдо подтвердил:       — У нас и не было ничего с ней.       И пересказал наш с Варей диалог — и про её ложь Ане, и про нежелание выглядеть глупо, и про отказ признаваться. На что Элла, как и Лиза неделю назад, смерила меня глубоко задумчивым взглядом:       — Не представляю, зачем ей такое придумывать.       — Я тоже, — коротко бросил я, дорезая остатки кабачка. Скинул его с доски в миску, кубики застучали по дну крупным градом.       Продолжая неторопливо и дружно заниматься кухонными делами (я вымыл руки и доску с ножом, Элла продолжала разбираться с картошкой), мы немного помолчали. А затем она, стоя с ножом в испачканных в земле руках — будто закапывала кого-то ей убитого, — начала:       — Мне жаль, что тогда с Васей я…       Я, невольно поморщившись, перебил:       — Да брось. Ты не должна за него отвечать.       Элла качнула головой, отвела взгляд. Я понимал, что попросив меня остаться, она рано или поздно заведёт разговор и о нашем с Васей конфликте, и старался к нему подготовиться, но начинать всё равно было нелегко. Элла горько усмехнулась:       — Но за себя-то должна?       Она один за другим отбрасывала землистые клубни к остальным таким же в раковину, но когда я приблизился, чтобы промыть их, махнула на меня рукой, мол, сама справится, и я встал рядом, привалившись к тумбе.       — Да что ты могла сделать-то? От споров с криками никому легче бы не стало. А Васю остановить и сам Вася-то не смог бы.       — Я думала, что смогу. Надеялась, что получится сдержать его, — устало произнесла она. А после, поколебавшись в недолгом молчании, замешкавшись, будто ребёнок перед полной ложкой горького лекарства, набрала в грудь побольше воздуха и приступила к началу сложного для себя откровения: — Я с самого начала знала, что Вася такой. Знала о его закидонах. Он, конечно, не на первом свидании об этом начал говорить, но всё равно быстро понятно стало. Фразочки эти гомофобные… А у меня в окружении одни квиры, есть и подруги, и друзья-геи, да всё наше училище… В моих глазах это такая обыденность. Я привыкла, что никто и внимания не обращает. И тут вот Вася такой.       Закусив губу, Элла потёрла лоб запястьем той руки, в которой держала нож, и остриё мутно, запачкано блеснуло над её головой. Не дожидаясь от меня ответа, продолжила:       — Ему, в общем-то, плевать было на моё окружение, главное — чтобы с ним не соприкасалось. И я удивлялась… В Васе вообще одно с другим не уживалось. Он же умный, эрудированный, учился на гуманитарном и столько знакомых в сфере искусств, писатели всякие и фотографы, и тут такая позиция. Ну и скажи мне — как можно читать Берроуза и быть гомофобом? Бред же.       Вопрос, заданный без цели, не требующий моего вмешательства. Но если бы она захотела знать моё мнение, то я бы поделился, что вижу увлечение Васи контркультурной литературой, в его чтении кого-то вроде Паланика, не больше, чем исследовательское, зудящее любопытство мальчишки, препарирующего дождевых червей — мерзко, противно, а оттого так интересно. Элла, принимаясь за очередной клубень, продолжала:       — Мы об этом много говорили, меня ужасно отталкивала его позиция. Даже пугала, наверное. Я расстаться хотела. Не представляла, как делить жизнь с человеком, с которым такие фундаментальные ценности не совпадают. Гомофобия же очень показательная штука… Она не только о неприязни к определённой группе людей, но и про нетерпимость ко всему новому, про распределение власти и силы, про отношение и к женщинам, к женственности… Да и банально — я не представляла, как буду с ним приходить к своим друзьям в гости, например? Или к нам их приглашать? Мы ещё тогда и не планировали съезжаться, но я думала о будущем, представляла, что может нас ждать. И вот когда он понял, насколько мне это важно, то смог открыться. Объяснил свои взгляды, но… без деталей, так — в двух словах… Рассказал, что с ним произошло в детстве.       Последние фразы дались Элле с трудом. Она отложила нож. Постояла недвижно, пустым взглядом осмотрев свои испачканные ладони — бурые разводы, набившиеся землёй линии жизни. Но собралась, с усилием разомкнула сжатые губы:       — Ты прости, что я так обтекаемо говорю, как-то глупо всё, намёки эти… Но я не могу вдаваться в детали. По-хорошему, Вася сам должен рассказать, и я надеюсь, он когда-нибудь решится объяснить, доверится тебе. Но, думаю, ты и так догадываешься. Я не хотела говорить, но тогда, возле лифта… Само вырвалось.       Я с трудом заставил себя отреагировать, расшевелить застывшую, оглушённую голову и кивнуть, не требуя подробностей. Отчасти соглашаясь с ней, отчасти боясь выспрашивать, боясь лицом к лицу столкнуться с неприкрытой правдой. То неуместное, случайно оброненное Эллой слово — «санаторий», — не сообщившее мне в тот день ничего, вернулось сейчас, закрутилось подле каждого воспоминания о Васе, прошло шлейфом за его образом, подталкивая к тягостным, пугающим догадкам. Мы все знали, что Вася добрую половину детства провёл в санаториях для астматиков, для сколиозников, для бог ещё знает кого — список болезней внушительный, объёмный; он часто делился забавными историями оттуда, потешался над дурацкими распорядками и врачами, описывал смешные случаи, заражая и нас этой почти детско-лагерной, привычной ему кутерьмой, но факты так и оставались фактами, сквозили между слов устрашающими тенями, сколько бы он ни пытался высветить их небрежностью, насмешками. А факты состояли в том, что Вася был оторван от родителей будучи уязвлённым, хилым ребёнком. Он был беспомощен и слаб. Он был одинок. Он ненавидел эти места.       Думать о том, что могло там произойти, выходило чудовищно тяжело. Невыносимо.       Элла переместилась к раковине. Принялась промывать картошку и чуть повысила голос, чтобы перебить шум включенной воды:       — Такого объяснения мне оказалось достаточно. Я поняла, что это не от глупости, не от каких-то пацанских убеждений, а психика так сработала, защищает его, не даёт думать логически. Дистанцирует от детской травмы. Проще верить в чудовищ, от которых можно держаться подальше, чем осознать, что у жестокости нет рамок и она может скрываться в любом человеке. Даже в том, кому доверяешь.       Элла ненадолго прервалась. Она закончила с картошкой и переключила внимание на помидоры, вымыла и их тоже, а меня попросила поставить чайник — наполненный водой, он стоял практически под рукой, и от меня требовалось ткнуть кнопку включения. Элла сложила помидоры в миску и, принявшись протирать столешницу, вернулась к прерванному монологу:       — Я хоть и не знала подробностей, но поняла, почему он так мыслит. Приняла. Я его очень просила довериться, поделиться тем, что произошло тогда, и тем, что тревожит сейчас. Всегда становится легче, когда открываешься, когда проговариваешь. Я думала — смогу поддержать, помочь осознать и пережить, отпустить наконец. Но он не сумел. Упомянул один раз и закрыл тему, ты знаешь, как оно у Васи, железный занавес — и всё. О психотерапии он и слышать не хотел.       Мы снова провалились в тишину, разбавленную урчанием закипающей воды.       — В общем… Я хотела сказать, что у него такое отношение не просто так, — и она тут же досадливо скривилась: — Нет, я не оправдываю. Нужно всегда оставаться людьми, что бы ни произошло, что бы ни пришлось пережить — ничто не снимает ответственности за поступки. Но я считаю, что причины тоже важно знать.       Чайник щёлкнул, затих. Элла подхватила его с подставки и залила помидоры кипятком.       — Знаешь, Вася вас с Андреем долго подозревал…       Я застыл, ощутив, как по спине пополз неприятный холодок.       — …как-то раз спросил — так, мимоходом, — не кажется ли мне, что ты с Андреем слишком уж сблизился. А я значения не придала, не помню, что ответила. Внимания не обратила, когда он посмеялся, что ты чересчур с ним носишься. Он так говорил спокойно, без негатива, шутил и всё такое, я и подумать не могла, что он может вот так всё перевернуть. Но в ту ночь… Сорвался. Сказал, что видел что-то между вами на балконе, ещё в твой день рождения, но надеялся, что, ну — вы друзья, но когда вы спали…       Голос завибрировал, истончился, она ненадолго замолчала и привалилась к тумбе так, будто та подхватила её в падении. Но руки Эллы, продолжающие механическую работу, двигались уверенно, чётко. Она вытащила ошпаренные помидоры и начала снимать с них кожицу, аккуратно поддевая её лезвием ножа, стягивая медленно, осторожно. Тонкая плёнка, мясисто-красная прозрачность — будто оголяют живую плоть.       — Вот тогда… тогда он всё и выложил, как я и хотела. Как я и просила. За что боролась, на то и… — Горькая, кривая усмешка, нахмуренные брови — напряжение мышц, едва удержавших гримасу боли. — Всё в подробностях передал. В деталях. Всё, что с ним сделали, всё, что он чувствовал. Это было так… — Элла сглотнула, сжала рукоятку ножа до побелевших костяшек. — Это было страшно. То, что они с ним совершили… Ужасно.       «Сделали». «Страшно». «Они». Горло будто стиснуло ледяной, жестокой рукой. Перед глазами — он. Ещё недавно мой лучший друг, незыблемая опора, а в его лице счастливые дни, безбашенные, пылкие, бесценные времена. Впервые познанная и незабываемая дружба. Непробиваемый, по-звериному независимый, решительно взрослый и ответственный — Вася. И за всем этим похороненный глубоко-глубоко, покалеченный, покорёженный, испуганный мальчик, так и не выросший, так и не принятый самим собой — и всё тот же Вася.       — Он всякого тогда наговорил. У него как будто рубильник в голове переключили, — Элла щёлкнула мокрыми пальцами, капли брызнули в стороны,— и понеслось. Всё говорил, говорил… Шёпотом, чтобы вы не слышали, интонацией такой спокойной, знаешь, как будто за кружкой чая обычные вещи описывает, про то, как на работе дела или как в бар сходил… а у меня ощущение, будто на куски меня распиливает. Так жутко.       О, я отлично знал эту Васину способность выкорчёвывать из человека всё нутро одним лишь взглядом, поддевать и вскрывать, как консервную банку, словами — расчётливые и выверенные, будто тактические планы военного наступления, фразы, атакующие паузы, окружающие интонации. Умение сохранять психопатическое спокойствие, когда внутри бушует и бурлит. Элла наверняка наблюдала его в подобном состоянии впервые, а вот я — насмотрелся вдоволь, хоть и происходило на моих глазах всего-то пару-тройку раз, но хватило на всю жизнь. Последний раз он был таким в то утро, со мной.       — …он не мог вынести поблизости того, что могло напоминать, — продолжала Элла. И сошедшим в шёпот голосом произнесла, с надломом подражая Васиной интонации: — «И теперь ты хочешь, чтобы я с такими же людьми в одной квартире находился»… Как будто в том, что с ним произошло в… все виноваты.       Слова «вы» не прозвучало, но я ясно его услышал. Я решился поднять голову, наши взгляды пересеклись, и стало понятно, что Элла едва ли может хорошо разглядеть меня из-за слёз. Она отложила нож, стиснула пальцы одной руки в другой.       — У меня шок был. Не знала, что делать. За Васю было ужасно больно, и за то, что перенёс в прошлом, и за то, что проходил тогда, передо мной. Он же никогда никому не рассказывал, мне кажется, он и себе-то запрещал вспоминать, хоть мельком об этом думать. А тут разом вывалил, и на меня, и на себя — всё равно, что заново весь ад пережить… Я понимала, что в таком состоянии он не сможет пойти на нормальный диалог. Но надеялась, что уговорю поступить правильно, успокою. Мы договорились, что он ничего не скажет, позавтракает и уйдёт в комнату, а позже разберёмся, договорились, что он не будет сгоряча… Но у меня ничего не…       Из-под её век выкатились и сбежали по щекам две крупные капли, она быстро промокнула их подтянутым к запястью рукавом.       — Элла, — мне пришлось помолчать, прочистить горло, чтобы говорить, а не хрипеть: — Ты не… никто бы не смог разом всё починить.       Больше всего мне хотелось ей помочь, успокоить, но слова подействовали в обратную сторону — она издала гортанный, странный звук, похожий одновременно и на всхлип, и на кашель, и отвернулась, подняв ладони к лицу. Я подошёл, осторожно повернул её за плечо, и обнял. Она упёрлась лбом мне в грудь, сжалась, будто смятый лист:       — А я думала, что могу. Идиотка. — Элла яростно утирала пальцами глаза, стыдясь подступающих рыданий. — Думала, что смогу ему помочь. Что помогу справиться со всем, через что он прошёл… и проходит. А стало только хуже.       Обхватив плечи Эллы, я мягко прижимал её к груди, находя в этих объятиях успокоение и для самого себя, а она, сдавшись перед охватившими её слезами, вцепилась в меня обеими руками и уткнулась в грудь — лицо горячее, влажное от слёз, как пар, поднявшийся над закипевшей водой. Мы словно стояли одни в пустыне, посреди страшной бури, и если бы не держались друг друга, то непременно бы сдались перед её силой.       Спустя несколько минут Элла немного успокоилась, окрепла, нашла в себе силы выпрямиться и вышла в туалет, чтобы умыть лицо, оставив меня ненадолго одного. Я огляделся: на улице полнится тьмой, скругляется к высоте арочных окон вечер, сыпется от светильников песочный свет, сидящая на стеллаже кошка помахивает кончиком чёрного хвоста — беспечная, расслабленная. Посмотрел себе под ноги: паркет ёлочка, тёплое рассохшееся дерево, застарелое пятнышко синей краски. Будучи выброшенным из разговора, из тяжести чужих страхов и горя, было странно, даже как-то неловко видеть, что мир на самом деле такой осязаемый и детальный, живой, красивый.       Элла вернулась с покрасневшими глазами и припухшим, невытертым лицом, предложила сделать перекур. Мы устроились под открытым окном, я достал свой Честерфилд, она — мундштук и портсигар, и в нём, среди небрежно свёрнутых ею самокруток, выделялась одна идеально ровная, будто проштампованная на специальной машинке, сигаретно-прямая, какие умел сворачивать один Вася. Элла не тронула её, взяла одну из своих и затянулась.       — Дим, — обратилась она ко мне. Сидя на маленьком пуфе, согнувшись и подтянув колени к груди, обхватив их, Элла напоминала проснувшийся подснежник, выбравшийся из-под давящей толщи, припыленный талой водой. — Что у вас с Андреем?       Ни о чём не подумав, я автоматически уверенно ответил:       — Мы друзья.       — Мне кажется, — выдержав паузу, начала она, — что он к тебе…       — Я не хочу это обсуждать. Прости, — оборвал я, и Элла понимающе кивнула.       Обсуждать Андрея я действительно желал меньше всего. Её откровение про прошлые отношения и рассказ о круге общения, где нетрадиционная ориентация — обыденность, могли бы казаться успокаивающими, располагающими к доверию, но меня, наоборот, оттолкнули — почему именно, я и сам точно объяснить не сумел бы, лишь смутно понимая, что соотношение с какой бы то ни было группой меня не устраивает, объединять себя с некими «друзьями-геями» и входить в их число я не стремился. Да и поделиться с Эллой, раскрыться перед ней я всегда бы успел, но делать это без согласия самого Андрея мне, переживающему за его реакцию насчёт Сёмы, совсем не хотелось.       Мы немного поговорили о Варе — я видел, что Элла ещё сомневается, но надеялся, что сомнения продержатся до их первого личного разговора, ведь какими бы актёрскими умениями Варвара ни обладала, а навыки психолога в Элле были развиты куда лучше, — и чуточку о Лизе — Элла поделилась тем, как раньше мечтала, чтобы мы с ней сошлись, как это могло быть здорово, два лучших друга, две лучшие подруги. А следом открыто, но сдержанно, с вернувшейся к ней стойкостью, поделилась последним:       — После той ночи Вася больше не смог мне в глаза смотреть. Отстранился, замкнулся, постоянно нервничает. Я много читала на эту тему, я понимаю — мужчины проживают такое иначе. Вася не умеет отличать сочувствие от жалости, думает, что я изменила к нему отношение, что вижу в нём жертву, что при любом взгляде на него вспоминаю всё то, что произошло с ним и… да, я не могу сказать, что это не так, как бы мне ни хотелось. Но это не значит, что я люблю его меньше или уважать перестала, нет, конечно… А он не понимает. Не поймёт. Для любого человека открываться и показываться таким уязвимым — огромное испытание. А для такого, как Вася… Сам понимаешь. Теперь он не может быть в моих глазах тем, кем хочет быть, не способен выглядеть таким, каким привык казаться. И не в состоянии это вынести. Он сбегает от меня. И, наверное, я не смогу его вернуть.       Воспринять поражение Эллы казалось невозможным. Я ценил Васину любовь к ней и её любовь к Васе, восхищался, радовался её проявлению каждый, даже самый незначительный раз, и потерять их взаимность друг к другу было всё равно, что лишиться и собственной любви. Во мне слишком долго жило стойкое ощущение, что они — вечные, а их союз — константа, что-то торжественно-финальное, как последний кадр фильма с хэппи-эндом, за окончанием которого героям остаётся лишь жить долго и счастливо, и фактически всё к тому шло — совместный быт, обустройство квартиры, планы о свадьбе. Меня так и тянуло возразить, запротестовать — ну может же всё обойтись, чудесным образом исправиться; хотелось надеяться на то, что Лиза окажется права и, побыв на расстоянии, они соскучатся друг по другу, поймут, что по отдельности им никак, пойдут навстречу. Детское упрямство, переживание сына, обеспокоенного разводом родителей — Андрей точь-в-точь так же надеялся, что в его семье всё наладится, инфантильно игнорируя горькую правду о том, что порознь всем будет лучше.       Гораздо позже, очень постепенно я начну лучше осознавать механизмы Васиного поведения, природу его чувств, узнаю, что старая травма часто тянет к себе причину своего возникновения, и его погружение в чтение «грязной» литературы (открыто, издевательски цитируемое «Голубое сало», втихомолку скачанный с Флибусты Жан Жене, а ещё — и об этом Элла упомянет спустя несколько лет — неосторожно оставленные ссылки на несколько видео, случайно ей обнаруженных) являлось не обычным любопытством, а своеобразной попыткой пережить произошедшее, осмыслить его через призму чужих взглядов, через художественную, подконтрольную выдумку, имея возможность перелистнуть страницу, когда захочется, нажать на кнопку стоп, так необходимую ему тогда. Я пойму, что чем дальше от Васи, чем эфемернее была эта тема, тем больше интереса она у него вызывала, а чем ближе — тем ужаснее, тем нетерпимее становилась, съедая его и разрушая изнутри застарелым страхом и невыпущенной болью, и насколько по-своему тяжёлым и страшным ударом стала для него моя потеря.       А пока ко мне пришло лишь окончательное осознание того, что я, как и Элла, Васю уже не верну. Он не изменит своих взглядов — не сейчас и не в ближайшее время. Скорее всего, ему потребуются годы и годы, за которые мы неизменно поменяемся, перестанем друг в друге нуждаться, а всё, что нас связывало, утратит свою силу и значимость. И отказ от пусть и крохотной, едва живой, но всё же существующей веры в то, что Вася извинится, что мы как-то сможем всё наладить, склеить, проходил болезненно — тонко сочившаяся во мне надежда на лучшее иссякала, пересыхала, оставляя за собой растрескавшуюся на шрамы глухую пустошь. Мы с Эллой оба теряли человека, которого любили и знали.       Выкурив по паре сигарет, мы вернулись на кухню. Я ещё немного помог Элле с ужином, мы дорезали все овощи и скинули их в кастрюльку, после чего она попросила меня остаться — через несколько минут должна была вернуться Лиза, а за ней прибывали и гости на новоселье. Но просьба Эллы прозвучала скорее из вежливости, она отлично понимала, что в присутствии меня, Вари и Лизы в одном помещении ничего хорошего не выйдет. И я, не дожидаясь готовности «солянки», на прощание постояв с Эллой в крепких объятиях и погладив Тыкву, вышел из мастерской. Мне как никогда сильно хотелось оказаться рядом с Андреем.