Правила
19 апреля 2025 г., 18:42
В последний раз за рулём я сидел год назад и ещё ни разу не ездил здесь — мой родной, исследованный вдоль и поперёк городок ни в какое сравнение не шёл с широтой и сложностью развязок местных дорог, — поэтому для начала я сделал неторопливый круг по узким двухполосным улочкам студгородка, освоился и попривык, прежде чем выезжать на шоссе, а оттуда, через центр, к вокзалу. Время раннее, машин совсем немного, да и пару раз водить того же поколения Киа Рио (тесный седан, шестиступенчатый автомат, передний привод) мне когда-то доводилось. Поэтому, к моменту выезда на один из самых крупных проспектов города, я уже сполна наслаждался любимым, но редким, а потому особенно ценным чувством педали газа под ногой: плавный ход, прохладный, безлико вышколенный салон, слабый механически-металлический запах вперемешку с отдушкой хорошего чистящего средства — никакой «ёлочной» вони, бензинового душка, — приглушённым витринным свечением горят подсветка и экран на приборной панели. Невзрачно-приветливый голос навигатора, глоток кофе под красным огнём светофора. Пустые улицы плещут в лобовое стекло светом фонарей, прошивают и припечатывают нитями дорожных разметок и знаков; подталкиваемая рассветом ночь несётся мне навстречу, а я — к Андрею.
Предвкушение встречи набрасывалось на меня цветастым, разнородным калейдоскопом ощущений: вот захлестнёт волнением, вот окатит радостью, а то осыплет, как конфетти, восторгом, трепетом, беспокойством. С каждой минутой всё ярче, всё отчётливее. Я и не заметил, как перескочил от парковки к нужному вагону — замелькали обрывками вокзальная площадь, зал ожидания и информационное табло, запестрел лестничными ступенями переход к перрону, — а когда Андрей показался в двери, когда соскочил с высокой подножки, меня переполнило чистым и искренним, почти празднично-новогодним счастьем. Он сказал: «Привет» и улыбнулся, а я улыбнулся в ответ.
Отчего-то я вспомнил, как увидел Андрея впервые, оглянулся и застал его возникшим на пороге комнаты — и как всё перевернулось уже тогда. Не умея делать комплименты даже мысленно, я не сразу признал выразительность его улыбки, грубым замечанием выделив одни зубы, посмотрел на него глазами Вари, лишь таким способом осознавая, что он может нравиться, и нравиться очень сильно — а то, что в первую очередь мне, так это дело десятое, — и моё беспокойство с ревностью, на самом деле, оказалось связано совсем косвенно. Не умея отмечать мужскую красоту (в случае с Давидом за меня это делали окружающие, балующие его восхищением и оставляющие принимать это восхищение как данность), привыкнув к общепринятым её проявлениям — знаменитые актёры, певцы, пользующиеся популярностью у девушек, да хоть тот же Давид, — я пытался вписать Андрея в рамки объяснимого: обаятельный, симпатичный, примечательный. Но ничего из этого не могло хоть сколько-нибудь ему соответствовать, и сейчас я отчётливо понял, что эта неописуемость и вся его неповторимость с лёгкостью выигрывали у всех существующих стандартов, становясь подлинной, некопируемой красотой.
Андрей всего-то немногословно протянул «Ого-о», когда узнал, что возвращаться мы будем на арендованной машине, но это «ого» прозвучало с таким приятным удивлением, что я убедился в правильности принятого решения, правда, тут же немного смутился, когда он смешливо вскинул бровь на открытую перед ним дверь — я сделал это не задумываясь. Но запрыгнул в салон Андрей не медля, а пока я обходил машину и, сняв куртку, устраивался на водительском месте, успел закинуть сумку с рюкзаком на заднее сиденье и стянуть шапку, взмахом ладони растрепав смятые волосы, и сидел теперь, оглядываясь с таким любопытством, словно не в автомобиле находился, а на космическом корабле.
— Как доехал? — опередил он меня с началом разговора. — Как машина тебе?
Почти всё время от поезда до парковки мы молчали. На перроне, оказавшись в окружении таких же как Андрей, сошедших с поезда людей и выскочивших на перекур засидевшихся пассажиров, нам пришлось довольствоваться неловкими, скованными объятиями: « —Привет. — Привет» (со стороны можно подумать, что мы не больше чем дальние родственники, какие-то-там-юродные братья, проездом в городе, сто лет не виделись, как вести себя — непонятно), а после, сдерживая улыбки, поглядывая друг на друга я-так-рад-тебя-видеть взглядами, плечом к плечу зашагать к выходу с вокзала, встроившись в поток толпы. В машине же разговор мог быть свободным, но, как стало понятно, подступиться к нему мешали не только лишние уши.
— Да… Обычная, — я пожал плечами, неотрывно следя за тем, как Андрей изучает надписи на экранчике магнитолы, открывает бардачок, заглядывает туда — пусто, встряхивает стаканчик из-под кофе — тоже пусто. Я наблюдал, как он крутится, точно случайно залетевший, пронёсшийся по верхам сквознячковый ветерок — вот так откроешь весной форточку, а он ворвётся вихрем и обдаст свежестью, вздует тюль, прошелестит листами открытой книги. Я добавил: — Тесная, правда.
— Да тебе только в КАМАЗ-е тесно не будет, — резонно подметил он. Открыл-закрыл солнцезащитный козырёк, всмотрелся в значки на приборной панели, подкрутил регулятор кондиционера. Заведённая машина тихо урчала, обогревая успевший остыть салон.
Наконец я дождался, когда он переведёт глаза на меня, и по их выражению — попытка высмотреть в моём лице какую-либо реакцию, широкий размах взгляда, будто сачком по воде ведёт, вылавливая что-то, — понял, как он нервничает, скрывая это за напускной небрежностью, непрямым обращением. Я протянул руку к его ладони, лежащей на колене, дотронулся костяшками тыльной стороны:
— Я соскучился по тебе.
Даже от такого маленького, но совсем не поверхностного прикосновения — никакой нарочитой дружественности вокзальных объятий, никакой притворной отстранённости, — внутри всколыхнулась большая, непреодолимая тяга.
— И я по тебе.
Наконец-то Андрей был рядом — по-настоящему рядом.
Он поймал мои пальцы, сжал их, обернул плотным, надёжным теплом, и я сжал в ответ, согреваясь. Сердце билось, хлопало в груди, как вскинутый на ветру флаг, и его сигналу хотелось поддаться, рвануть вперёд, навстречу, но я сдержался, не рискуя оттолкнуть настойчивостью — всё ещё помнились его мягкие отказы от поцелуя в ту ночь. Мы посидели так, смотря друг на друга — рука в руке, подушечка большого пальца скользит по ладони, — пока я не спросил:
— Ну что, поедем? — Мне хотелось скорее добраться до общежития, до полноценного, не ограниченного пространством уединения, где я смогу обнять его.
— Поедем, — Андрей улыбнулся, отпуская мою руку для того, чтобы убрать со лба волосы, и отвернулся, сосредоточившись на ремне безопасности — проехалась с жужжанием лента, цокнул металлический язычок.
Я тоже пристегнулся, переключился на задний ход и отпустил педаль тормоза, приготовившись выезжать, как увидел, что Андрей возится с чем-то сбоку от своего кресла. Включил фонарик, высматривает.
— Ты чего там? — я притормозил, оставив скособочившийся зад машины выставленным в проход между плотными рядами. Несмотря на поздний час, место для стоянки было заполнено.
— Да как тут… — проворчал Андрей, но так и не разобравшись, посмотрел на меня: — Спинку поднять.
Я вернул селектор в режим парковки и, опёршись на подлокотник и придвинувшись, потянулся к правой стороне пассажирского сиденья. Андрей откинулся назад, чтобы не мешать мне — спинка и правда располагалась чересчур низко, заставляя принять чуть ли не полулежачее положение, — но мы всё равно оказались слишком близко друг к другу, схваченные теснотой салона.
— Вот здесь рычаг, — указал я. Но руку не убрал, а произнёс: — Тебе приподняться нужно.
Андрей послушно выпрямился, и мы застыли с ним лицом к лицу, примагнитившись взглядами. Не сводя с него глаз, я потянул рычажок, механизм привел спинку кресла в движение — она поднялась и мягко, будто заботливой ладонью, подтолкнула Андрея в лопатки, вперёд, ко мне. Расстояние от моих губ до его дрогнувшей улыбки сократилось до каких-то десяти-пятнадцати сантиметров. Меня опалило изнутри жаром.
— Так удобнее? — Голос просел, сошёл в полузвук, сразу же меня выдав.
Андрей отозвался не сразу:
— Ну, — краткость слова обдала теплом и глубиной дыхания, — можно ещё чуть-чуть приподнять.
Но я не стал снова искать рычажок. Подался вперёд, в противоход ремню безопасности, чувствуя, как он вгрызается поперёк тела, и аккуратно поцеловал Андрея. А он откликнулся долгим, тягучим движением, вовлёк в плавные, как медленный танец, прикосновения.
Влажный звук поцелуя. Прикрытые глаза, прижавшаяся к моему затылку ладонь, чуть шире, чуть более призывно приоткрытый рот.
Когда кончики наших языков соприкоснулись, меня всего встряхнуло и сковало, дыхание перебило, будто прошибло насквозь электрическим разрядом, и Андрей, кажется, испытал что-то похожее, потому что мы остановились одновременно, как от щелчка током — короткое замыкание, два горячих выдоха навстречу, вырвавшихся, как всполохи пламени из лопнувших окон горящего дома. Я почувствовал, как рука Андрея движется где-то сбоку, что-то нащупывая, затем услышал клацанье кнопки, и удерживающий меня ремень безопасности ослаб. Освободившись, я придвинулся ещё ближе, приподнялся, упёршись коленями и в своё кресло, и в центральную консоль (неудобно, тело сковано, движения сжаты, ощущение, как при попытке выбраться из гидрокостюма, но — плевать, сейчас важнее другое), почти всем корпусом тела перешёл на сторону пассажирского кресла и склонился над ним, не отрываясь от губ Андрея, глубже и глубже проваливаясь в поцелуй.
И в нём, в этом поцелуе, отчётливо чувствовался мужчина — и в небритой коже, царапнувшей хоть и мягкой, совсем юношеской, но всё же ощутимой щетиной, и в твёрдости рта, и в крепости сжатых на моей шее пальцев. Но это не оказалось неприятным или отталкивающим, да и просто странным не было, а, скорее, волнующим, необычно увлекающим, затягивающим всё дальше. Одной рукой я опирался на подлокотник, зато вторую мог положить на лицо Андрея, огладить щёку и линию челюсти, а когда его ладонь очутилась под моей толстовкой, проехалась по животу к груди — и я пожалел, что надетую под низ футболку заправил в брюки и прикосновение пришлось поверх ткани, — я завёл пальцы под его голову, чуть сжал волосы. Андрей слегка прикусил меня за нижнюю губу, шумно выдохнув через нос.
Меня разомкнуло с реальностью, выдернуло, как вилку из розетки, оставив сосредоточенным, сконцентрированным в одном месте — в его руках, в касаниях губ, языка. Распалённое сознание подталкивало вперёд, раскручивало по нарастающей, тянуло к продолжению, в котором каждое прикосновение ощущалось как закончившаяся на самом интересном глава книги, и больше всего хотелось узнать, что же будет дальше, перелистывать страницу одна за одной, торопиться, спешить к кульминации.
Но всё оборвалось задолго до неё. Закончилось на том, когда Андрей дёрнул мою футболку вверх, вытягивая её из-под ремня брюк, и он не успел меня коснуться, как раздался резкий звук, выбивший нас из забвения — пара нетерпеливых гудков автомобиля позади. Я вздрогнул, вскидывая голову, пальцы Андрея под моим затылком автоматически сжались крепче, будто он попытался удержать выскальзывающую из рук ношу, поймать наполненный гелием шарик, который взмоет вверх — и не достанешь. До меня дошло с опозданием — машина-то осталась стоять поперёк узкой дорожки, загораживая проезд, и я тихо, почти про себя ругнулся. Перед тем как занять своё место, я коротко поцеловал Андрея ещё раз, затем привёл машину в движение, вернув её в исходное положение, чтобы пропустить выезжающий с парковки возмущённый Мондео — тот выскочил пулей, напоследок сердито газанув.
— Спорим, там за рулём Женя была, — насмешливо сказал Андрей и повернулся ко мне, проводив взглядом задние огни уехавшего авто. Он поправил куртку, одёрнув её ниже.
— Ага. Торопится вино открыть, — я попробовал расслабленно улыбнуться, но вышло не слишком убедительно, всё моё тело гудело напряжением — губы горели поцелуем, в паху тяжело, ноюще распирало от возбуждения. То, что нам снова помешали, нисколько не удивляло, к этому стоило быть готовым — уединение оказалось совсем мнимым.
— Ну, в комнате-то точно Жени не будет. — И Андрей, откинувшись на спинку и повернув голову, внимательно на меня посмотрел. В глазах блики — мелькнули и пропали в темноте салона, как огоньки спутников в ночном небе. И я не удержался от того, чтобы ещё раз коснуться губами уголка его рта перед тем, как вывести машину от вокзала на дорогу. Мне не терпелось вернуться в общежитие.
Но по пути нужно было ещё сделать небольшой крюк по городу (мимо проносятся деревья и столбы, тянутся жилы проводов между ними, мелькают здания — нагромождения серых, тяжёлых махин, архитектурной скудости) и заехать за едой, поэтому, после того, как мы немного посидели в тишине, переводя дыхание, успокаиваясь, я поинтересовался:
— Ты в поезде ужинал?
— Да, — Андрей откликнулся сразу, хоть и смотрел не на меня, а в окно, углядев что-то интересное на противоположной стороне улицы. Но быстро вернулся вниманием ко мне, заговорил легко, непринуждённо: — Лапшу брал и пиццу. Правда, пицца такая дерьмовая была. Типа с курицей, но курицы — три огрызка. Сыра нет, один мазик. Короче, половину выбросил.
— Охеренный у тебя спортпит, — я с трудом подавил вздох. — Проголодался?
— Ещё бы. Сейчас бы всю пачку пельменей… А у нас есть что поесть?
— Не-а. Заедем возьмём, — я коротко глянул на него. Оторвавшись от бокового окна, он теперь смотрел в лобовое, расслабленно откинувшись затылком на подголовник, постукивал пальцами о колено, выбивая слышимый ему одному ритм.
— В КФС? Нам не по пути, наверное.
— Ну… почти, — уклончиво ответил я. Не стал говорить о том, что мне пришло сообщение о готовности заказа из выбранного накануне ресторанчика: запечённый лосось с картофелем и овощами, сашими из тунца, шашлычки из сёмги, салаты — тёплый с ростбифом для Андрея и с говядиной мачете для себя, для себя же и бефстроганов. На всё ушла немаленькая часть недавно пришедшей стипендии, и если бы я уведомил об этом заказе Андрея заранее, он бы отказался наотрез.
— Ладно. Только давай не в Мак. Можно в наш магаз круглосуточный, — предложил он и, помолчав, но не дождавшись ответа, спросил: — Я музыку включу?
— Конечно.
Он достал телефон, подключился, открыл список избранных треков и запустил рандомное воспроизведение. Заиграла Paradise Circus, и я вспомнил, как Андрей добавлял Массив Атак в свой плей-лист, когда мы с ним по вечерам, ещё в ноябре-декабре, во время ужинов и игр в шахматы, пересматривали «Отбросов» — много смеялись над филигранным переводом Омельченко, болтали о всякой ерунде, придумывая дурацкие суперспособности и споря о сюжете, — и тогда не было между нами ни тени напряжения, подкреплённого недомолвками, ни отголосков неопределённости, и в то время я мог бы сказать, что полноценно с ним счастлив, наслаждаюсь дружеским неведением, но сколько бы себя ни убеждал в этом, а всё же в моём к нему отношении торчали отовсюду занозы, оголялись шероховатости, как их ни шлифуй запретами думать о чём-то большем, и это сейчас я понимал, как сильно, как неразрешимо саднило у меня от ревности, болело от невозможности выйти из тупика, осознать, принять.
Теперь музыка связывалась с новыми ощущениями. Я прибавил громкость, и салон заволокло глубинным, вкрадчивым звучанием, размыто-сияющим, как увиденное из-под воды солнце; машина набрала ход по длинной прямой, рассекая дорогу с неощутимой скоростью летящей в океанской толще рыбы парусника. Оставив левую руку на руле, я протянул правую к Андрею, взял его ладонь в свою, и он откликнулся ответным жестом, переплетая пальцы. Меня то и дело окунало в необъяснимое чувство нереальности, вдохновенного наваждения, словно происходящее — вставка из другого мира, пропитанный киношной сценарностью момент: завораживающий саундтрек, ночь, машина, рука в руке. Не моя жизнь — а намного лучше.
Но руку вскоре пришлось вернуть на руль — дедовские наставления ни в коем случае не управлять при поворотах одной рукой слишком остро всплыли в памяти, когда я съехал с магистрали в переплетение улиц, завилял между зданиями, чтобы подобраться к нужному заведению. Андрей вышел из машины со мной, и мы заскочили за заказом вместе, о чём я чуть позже пожалел — он успел заглянуть в меню и посмотреть на цены и, когда мы вернулись в машину, расстроился, мол, не нужно было здесь брать, могли бы за сэндвичами заехать — пришлось заверить его в том, что он сможет вернуть мне половину стоимости сразу, как появится возможность, зная, что принимать подарки и угощения Андрею бывает сложно (деньги я, разумеется, забирать не собирался).
— Ты мне на сигареты больше потратил, — в итоге отмахнулся я, принимаясь петлять по улицам в обратном направлении. — Так что считай, что мы в расчёте.
— Ладно, — как-то слишком легко сдался Андрей, но не успел я ничего добавить, как он поинтересовался: — Ты всю прошлую неделю снова свои Честерфилд курил?
— Ага.
— Они больше нравятся?
— Да нет… по привычке взял. Пробовал к старому вернуться.
— И как?
— Не очень. Мальборо лучше, — ответил я, подумав о том, что речь, возможно, не совсем о сигаретах.
— Тогда буду их брать.
Андрей склонился над бумажным пакетом, в каком нам выдали заказ и, изучив содержимое, убрал его на заднее сиденье — вытянулся между креслами, чиркнул рукавом куртки по моему плечу, пронёсся рядом запах его парфюма, шампуня, — снова поудобнее устроился в кресле, опустил немного спинку, но спустя минуту поднял обратно, поёрзал. Посмотрел в боковое окно, посмотрел в потолок, затем открыл на телефоне фронтальную камеру и быстро глянул на себя, покрутив головой. В конце концов, не выдержав, спросил:
— У меня на лице что-то?
— М? В смысле?
— Ну, что-то не так? — взмах ладони от подбородка ко лбу, нырнувшие в волосы пальцы. — Смотришь, как будто… не знаю, как будто у меня гречка в зубах застряла.
Я рассмеялся. Такое определение мне понравилось куда больше, чем сказанная в коттедже тем странным пацаном фраза — «сожрать хочешь», хотя она находилась куда ближе к правде. Но признаваться в этом я не стал, а ответил:
— Нет. Всё в порядке. Просто э-э… интересно на тебя посмотреть.
Возможно, я и вправду слишком пристально поглядывал на Андрея, каждый раз с трудом отводя от него глаза, радуясь тому, что могу не скрывать своего восхищения. Падающий через лобовое окно свет перемежался с тьмой, они мелькали по очереди, как полосы зебры, то выбеливая лицо Андрея, то расстилаясь по нему грубыми тенями, реагируя на каждый поворот головы, подстраиваясь под каждое движение — и в этом была вся его красота, живая, беспокойная, летучая, переходящая от падения к взлёту и обратно, то прячась, оставляя за собой лёгкий, едва уловимый намёк, то загораясь с такой силой, что дыхание перехватывало, но никогда не становясь полной и совершенной, не давая поймать себя, задержать надолго. Однажды Давид, отсматривая сделанные фотографии, обронил: «Буду считать себя хорошим фотографом, если смогу передать Андрея таким, какой он в жизни», и это действительно оказалось задачей не из простых, он неплохо получался разве что на смазанных, размытых динамикой кадрах, способных сохранить хотя бы слабый отпечаток его настоящности, а на постановочных фото Андрей, неестественно замирая, приобретал какую-то восковость, мёртвую бальзамированность. Может быть, то же самое он видел и в зеркалах, может быть, поэтому не любил своё лицо, пряча его сейчас от меня отворотом головы в сторону. С неловким смешком он посоветовал:
— На дорогу смотри. Там поинтереснее. — И перевёл тему: — Ты поспать-то хоть успел?
Для шести утра Андрей выглядел слишком уж энергичным, он проспал практически все двенадцать часов пути, убаюканный усталостью и покачиванием вагона, поэтому чувствовал себя бодрым, особенно в сравнении со мной, так и не сумевшим задремать хотя бы на полчаса — до самого выезда я варился в мыслях о разговоре с Эллой. Я ответил:
— Не-а, — и картинно, на секунду зажмурившись, зевнул.
— Вовремя ты за руль сел, — весело поддел Андрей, предоставив возможность подловить:
— Чего, боишься со мной ехать?
— Нет. Я тебе доверяю, — со внезапной серьёзностью отозвался он. Но тут же с подколкой ввернул: — Тем более, мы еле тащимся.
— А ты дохера хороший штурман, я смотрю, — в тон ему ответил я, взглянув на спидометр. После знака с обведённой в красный круг цифрой сорок я старался удерживать стрелку у шестидесяти. — Тебе навигатор зря про ограничение скорости говорил?
— Да-да. Отмазывайся. — Заострённая уголком бровь, ехидный вызов в голосе. Я, поддавшись на нехитрую провокацию, обнадёжил:
— Сейчас перекрёсток проедем, и можно будет прибавить, — и как только миновал пересечение дорог, поддавил педаль газа. Мы приближались к окраине города — дорога уходит в ровную, сплошную ленту, дома и обнесённые заборами стройки сменяются деревьями, стелются по бокам линии отбойников. Стволы высоких сосен зарябили с утроенной скоростью.
— Ну вот, можешь же, когда захочешь, — Андрей одобрительно похлопал меня по плечу, уткнувшись в телефон: — Ща, погоди…
Пара свайпов, вбитое в строку поиска название, и он включил Терияки Бойз, саундтрек к «Токийскому дрифту», выкрутив звук так, что музыка заглушила мой смех, а бас задрожал в сжатом воздухе, застучал бит, в такт которому Андрей, не отрывая спину от кресла, принялся двигаться, размахивая руками, в каком-то смешном, карикатурном танце — и всё равно пластичном, умелом при всей своей комичности. Выехав на шоссе, мы неслись под дурацкую музыку из Форсажа, как два школьника, отважившихся угнать отцовскую машину, чтобы с опущенными окнами и включенными дворниками с размахом колесить по деревне, куда их сплавили на летние каникулы, — в детстве я завистливо провожал взглядами такое лихачество незнакомых мне пацанов.
И пока мы отъезжали от города всё дальше, Андрей перебирал старые песни, включал саундтреки из «Трансформеров» и разных частей Need for speed, и мы, перекрикивая музыку, обсуждали, какие нам нравились миссии и какие марки тачек выбирали чаще всего, я вспомнил, что одной из моих первых детских влюблённостей стала Никки из Карбон, на что Андрей выразил мнение, что Рэйчел гораздо круче, хоть и во второй Андеграунд он сам не играл, а смотрел, как гоняет старший двоюродный брат, повспоминали и другие старые игры, и не только компьютерные — я, протянув ему левую руку, рассказал, что у меня на одной из костяшек, если приглядеться, можно увидеть отметину, доставшуюся от жестокой игры в монетку, которую мы раскручивали на столешницах школьных парт во время перемен (отголоски развлечений из девяностых в провинциальной школе), и Андрей протянул: «А-а, а я всё гадал, откуда у тебя этот шрам» и бережно погладил косточку над средним пальцем, и я, улыбнувшись и ненадолго сжав его ладонь, про себя удивился, ведь заметить маленькое белое пятнышко рубца в том месте, куда несколько раз угодило ребро копейки, ещё нужно постараться. Подъезжали мы к студгородку под «Like a G6», перебивающей мой смех — ужасно забавляло то, как идеально Андрей подпевает, зная текст от первого и до последнего слова. Музыку-то он любил разную, а всё-таки сложно было представить, чтобы Андрей часами слушал Фар ист мувмент.
— Да блять, — отмахивался он, — пацаны в детстве на тренировках включали, заедало потом. Так ржёшь, как будто про Винкс ни разу не пел.
— Было бы у тебя две сестры, ты бы и не такое запел, — парировал я. У меня до сих пор в голове порой крутились надоедливые, как прилипшая к подошве жвачка, заставки Чародеек или Ханны Монтаны, иногда вырываясь внезапными обрывками вслух во время готовки или уборки, будто из сломанного магнитофона.
— Да куда мне сёстры. Мне и тебя с такими багами хватает.
Я вырулил к пустой парковке возле столовой, вот уже какой год безуспешно старающейся переквалифицироваться в кафе — я часто забегал туда перекусить на первом курсе, пока не научился экономить и готовить самостоятельно, — которая находилась на самом краю зоны, где разрешалось оставить автомобиль, в пяти минутах от общежития. Заглушив мотор и оставив нас в полной темноте, я пожал плечами:
— Ну сорри. Баги входят в стандартную подписку «сосед по комнате».
Андрей, отстегнув ремень безопасности и подцепив дверную ручку, остановился и покосился на меня:
— Стандартная? — Он вскинул подбородок, с шутливым любопытством поинтересовался: — А какие ещё есть?
— Расширенная — такси, курьер и пиво по вечерам.
— А есть вариант премиума с полным доступом? Без ограничений.
Мне почему-то стало жарко, хотя кондиционер не работал, а по лицу Андрея гуляла дурашливая ухмылка, болтались во взгляде беспечность, неподдельное простодушие. Меня подмывало пошутить, выдать что-нибудь идиотское — какой способ оплаты выберешь? как подключать будем? — но я лишь потёр нос, с сожалением усмехнувшись:
— Есть. Но, ммм… Там баги такие, о каких даже разрабы не подозревают.
— Сойдёт, — безмятежно кивнул он. — Если будет возможность апгрейда.
— Обязательно, — окончание слова я договаривал в губы Андрея, вытянувшегося ко мне за беглым касанием (мимолётный контакт, а в голове так и полыхнуло бездумным, счастливым забвением), после чего он выскочил из машины, сразу же появившись в двери со стороны задних сидений, откуда забрал свою сумку с рюкзаком.
Странно и восторженно, до невероятного хорошо было осознавать, что и вместе с таким прикосновением, и одновременно с теми поцелуями на парковке у вокзала, мы всё ещё друзья, всё ещё остаёмся людьми, которым легко и спокойно вместе, ведь после той ночи с признанием в мыслях невольно мелькало — а не выдавит ли вот это большое и глубокое чувство, смешанное с силой и горячностью влечения, нашу близость? не отстранит ли друг от друга? возникал вопрос — не сможет ли оно вытеснить своей важностью и колоссальным весом всё то лёгкое и ненапряжное, сердечно-доверительное, что связывало нас, как своей массой вытесняет воду из ёмкости погружённый в неё металлический шар, потому что я с лёгкостью мог представить, что мы, находясь наедине, всё мнёмся, не находим слов, настороженные и взволнованные новым статусом, чрезмерно аккуратные из-за совершённых мной ошибок. Но сейчас эти опасения становились всё менее значимыми — прошлое и настоящее сливалось в одно, переплеталось между собой и смешивалось в неотделимое.
Во время перебежки от машины к общежитию, шагая по безлюдной, вымерзшей в утреннюю пустоту и черноту улице, я закинул свободную руку (другую оттягивал пакет с едой) Андрею на плечи, привлёк к себе, а он обхватил меня за талию, и со стороны мы — два хороших приятеля, может, не совсем трезвых, спешащих по домам в завершении бессонной ночи, но я наконец мог смотреть на него почти не отвлекаясь, касаясь пальцами лица и поглаживая охваченную румянцем щёку, а он проводил ладонью вдоль моих рёбер, и даже сквозь плотные слои одежды я ощущал в этом поглаживании нежность, ласковую бережность. У крыльца нам пришлось разъединиться, мы проскочили в двери и быстро, наперегонки — перескакиваем через ступеньки, стараясь сохранять тишину в спящем общежитии, толкаемся и сдавленно сопим в попытке сдержать смех, — взлетели на пятый. Войдя в блок, принялись разбираться с обувью, и когда Андрей, привычно стоя на одной ноге, стягивал со второй ботинок, я подтолкнул его, заставив покачнуться, как делал это всегда, стоило только подловить его в этом положении, и обычно он, коротко и нецензурно возмутившись, хватался за всё подряд — особенно забавно было когда Андрей зацепился за ручку продуктовой тележки, та покатилась на него, а он, шатаясь, попятился, и их двоих по инерции вынесло в коридор, — но сейчас я Андрея подхватил, не дав упасть, притянул за локоть к себе и, поддавшись порыву, поцеловал — коротко и настолько тихо, насколько это возможно, помня, что в соседней комнате наверняка спят лингвисты, а Андрей, раздразненный моим толчком, разулыбавшись, схватил меня за подбородок, задержав у своего лица, и вдруг укусил за кончик носа, не пожалев силы. От неожиданности и боли у меня заслезились глаза и я, проскрежетав ключом в замке комнатной двери и распахнув её, громко чихнул, переваливаясь за порог. И тут же дёрнулся от внезапного:
— Будь здоров. — Приглушённый голос донёсся с кровати Давида, да и принадлежал, однозначно, самому Давиду.
— Спасибо, — машинально поблагодарил я, включая свет и пропуская вошедшего следом за мной Андрея — он всё ещё сверкал улыбкой, возможно, не до конца осознав, что побыть наедине у нас не получится. Давид лежал под одеялом, оставив снаружи телефон и верхнюю часть головы, украшенной плотным, мелким наслоением отросших кудрей, и я растерянно у него поинтересовался: — А ты чего тут делаешь?..
— Живу здесь, если ты не заметил, — устало съязвил Давид.
— Да тебя не заметишь, — той же интонацией возразил я, подбирая со стола принадлежащую ему шапку, брошенную поверх моего ноутбука, и запуская её к нему на постель. — Ты ж у Лизы остаться хотел.
Давид ничего объяснять не спешил, убрал шапку на стол рядом с кроватью и коротко отговорился:
— Там спать негде. — И посмотрел мне за спину: — Привет, Андрюх. Чего, как съездил? Как соревы твои?
Андрей на выдохе ответил приветствием. Он вовсю стягивал с себя куртку, устраивал её на крючке вешалки, переодевался как ни в чём не бывало, пока я, забыв о верхней одежде, растерявшись и расстроившись, принялся выкладывать из пакета контейнеры с едой, слушая, как Андрей рассказывает то, что мне уже было известно в мельчайших подробностях:
— Да нормально. Хорошо, можно сказать. На шестёрке четвёртым пришёл, на сотке тоже. Остальное всё так, — он покачал в воздухе выставленной параллельно полу ладонью, — но сойдёт. На двухе шансы были, стартовал прям хорошо очень, но на выходе слил, обидно — пиздец. А на четвёрке без вариантов, там свои бегали. Короче, квалифицировался и ладно.
— Заебись же, — не слишком-то воодушевлённо, но вполне искренне произнёс Давид. — Поздравляю. А… на выходе — это как?
— Спасиб, — поблагодарил Андрей, проглотив окончание. Остановился, подумал: — На выходе… ну-у, на двухстах метрах же поворот идёт, — он прожестикулировал, сложив ладонь одной руки полукругом и пальцем второй прочертив отрезок. — Это самая важная часть. Там определённый баланс держать приходится, так как корпус в наклоне, стараться темп контролировать. А потом с поворота идёт выход на прямую, и вот здесь стабилизироваться нужно вовремя. Вот у меня с этой хернёй проблемы бывают.
Эти и многие другие тонкости Андрей мне уже объяснял, поэтому я слушал вполуха, вспомнив о куртке и стягивая её с себя. Снял и толстовку — футболка всё это время оставалась полузаправленной, выбросив подол за ремень брюк, точно свесившийся язык. Я вытянул её полностью, с сожалением, перемешанным с раздражённостью, подумав о том, что руки Андрея всё равно под неё не попадут — по крайней мере, не в ближайшее время.
— А-а, вот как, понял, — Давид аж высунулся из-под одеяла, приподнялся на локте, чтобы посмотреть. Немного оживился: — А когда у тебя следующие соревнования?
— Через полторы недели, — не вдаваясь в подробности ответил Андрей. Почему-то не упомянул о том, что будет бегать на региональном первенстве среди юниоров, на местном стадионе, куда нам всем, как зрителям, можно было бы прийти.
— О. И куда пое… — начал Давид, но Андрей его перебил:
— А чего, как там Тыква поживает?
— Хорошо. Шикует, — повёл плечом Давид, укладываясь обратно на бок и натягивая на себя одеяло, отстраняясь от нас съёживающейся в своей раковине улиткой. — Лиза её кормит лучше, чем себя.
— Там хоть места побольше чем здесь, ей хорошо, — я встрял в разговор. Фотографии кошки я скидывал Андрею, когда вышел из мастерской от Эллы, но толком что-то рассказать про неё так и не успел — к тому времени Андрей сидел в поезде без связи. — Она побегать нормально может, скачет как кузнечик.
— Ага, — подтвердил Давид и, прежде чем окончательно скрыться в своём логове, поделился: — Мы вечером, пока там сидели, обмотали верёвкой лестницу, которая на второй ярус ведёт, как когтеточки обматывают, вокруг вот так, — высунутый из-под одеяла палец, движение по спирали. — Она с неё не слезала всю ночь.
— Круто, — восхитился Андрей, бросив на нас с Давидом завистливый взгляд. Ему не терпелось тоже увидеть кошку в её новом доме.
— Лиза говорила, что когда потеплеет, будет её выводить гулять, — вспомнил я. — И сетку какую-то специальную на окна заказать хочет, мастера ищет. У неё же окна не стандартные, а такие, типа параболы, — я описал в воздухе дугу, — там хрен пойми какая конструкция нужна. Поэтому все отказываются делать.
Андрей повернулся ко мне, замер, комкая в руках снятую кофту. Его волосы, прошедшие через шерстяную горловину, наэлектризовались и торчали теперь тонкими лучиками в разные стороны, напоминая плазменные разряды в Тесла-лампе, какая стояла у Лизы на журнальном столике. Он спросил:
— Она всё-таки решила себе Тыкву оставить? Насовсем?
— Наверное. Ну, она прямо так не говорила, но судя по планам — да.
— Это хорошо, — задумчиво резюмировал он.
Перед тем, как приняться за еду, мы вместе вышли вымыть руки. Склонились над раковиной, одновременно опустили ладони под воду — пальцы сомкнулись сами собой в пенном, мыльном поглаживании, заскользили ладонь к ладони, будто по глине на гончарном кругу. Андрей ткнулся носом мне в плечо и, глубоко вдохнув, пробормотал:
— Лучше бы Женя пришла. Её хоть можно было бы выгнать.
В этот момент я понял, что на самом деле он расстроен не меньше моего — просто держаться умеет куда более оптимистично. Я коснулся губами его лба, пообещал:
— Ничего, когда-нибудь и Давида выгоним. Придумаем что-нибудь.
В ответ Андрей, выкрутив кран на максимум и придерживая дверь за ручку, крепко поцеловал меня под шум плещущей воды, прежде чем мы вышли, пересмеиваясь, брызгаясь водой с невытертых пальцев.
Давид, в общем-то, не являлся такой уж сложной помехой — нашего тихого конфликта он, кажется, все эти дни не замечал, а сейчас не стал спрашивать, почему вдруг я решил встречать Андрея на вокзале, не поинтересовался, в честь чего устраиваем такой пир, когда мы сели за стол и, схватив вилки, открыли контейнеры, пустив по комнате насыщенно-тёплый, чужой в этих стенах аромат хорошей, сытной еды. Ему просто-напросто было неинтересно. Замолкнув ещё на разговоре про кошку, Давид так и выпал из взаимодействия с нами, выполнив минимальную норму, полагающуюся добрососедскому общению, и уставился в телефон, явно пребывая не в лучшем расположении духа, грозясь заразить этим и меня, и без того разочарованного срывом планов. Но Андрей, устроившись рядом со мной, улыбнулся так, что все складывающиеся не в нашу пользу обстоятельства измельчились, сдались под силой его бодрости и показались пустяком, а после того, как он незаметно положил мне ладонь на колено и сжал, растворились вовсе.
Мы с наслаждением и жадностью набросились на еду, перетаскивая из разных контейнеров кусочки рыбы и мяса, пробуя друг у друга блюда, и Андрей, не прожевав, с набитым ртом на всё восторгался: «Охренеть, очень вкусно, на — вот это попробуй». Поначалу мы ели молча, но чуть насытившись, обсудили начинающийся через полтора часа у Андрея экзамен, а потом разговорились на тему ресторанов — я в сотый раз принялся вспоминать, как летом перед первым курсом, в преддверии переезда пытался подзаработать в маленькой районной кафешке, принимая заказы на баре и разнося блюда, и Андрей советовал заткнуться, стоило мне начать вспоминать об увиденных мной нарушениях норм СанПиНа (просрочка, битком набитые клеевые ловушки для тараканов, бессменное масло во фритюрнице), — и одновременно с этой поверхностной болтовнёй мы соприкасались под столом ногами, подталкивая друг друга коленями, прижимаясь бедром к бедру, а иногда я опускал руку, каждый раз натыкаясь на металлическую прохладу кольца на указательном пальце, ненадолго сцепляясь с ним.
***
Экзамен Андрей ожидаемо провалил: во-первых, вытянул один из самых сложных билетов, а во-вторых, отношения с Романовой после его предновогоднего подвига хоть и улучшились, но хорошими их назвать никак было нельзя, и это чётко обозначилось фразой «А, спринтер. Ну, посмотрим, хватит ли вас на дистанцию вашего ответа», брошенной Андрею в лицо, как только он сел перед преподавательским столом, и выводом, озвученным вдобавок к пометке о пересдаче: «Вы, как я погляжу, и по билетам по привычке пробегаете секунд за десять». Андрей цитировал её, пока мы отходили от ворот спорткомплекса в сторону залива — после экзамена он сразу же убежал на тренировку, по окончании которой мы договорились прогуляться (в комнате по-прежнему не вылезая из постели торчал Давид), и я, успев за время отсутствия Андрея поспать и поработать, встретил его у выхода со стадиона. Мы шли по улице вдоль вереницы общежитий к перекрёстку у торгового центра, с каждым шагом глубже погружаясь в вечерние сумерки. Хоть день и устремился на возрастание, но ночь всё ещё наступала намного раньше своего часа и, несмотря на раннее время, темнота падала на город быстро и резко, глухо — будто наброшенная на клетку с птицей плотная ткань. Тем не менее, на улицах было достаточно людно — тёплый, насколько это возможно в конце января, день, сессия понемногу подходит к концу, прятаться от зимы уже никаких сил нет, — мимо небольшими компаниями маршировали такие же как мы обитатели общежитий, летели, сбившись в стайки, ошалелые первокурсники, размеренно вышагивали жители студгородка: мамы с детьми, мужчины, громко разговаривающие по телефону, старички в ушанках и группки немолодых женщин с палками для скандинавской ходьбы (и многие из них — потомки академиков и учёных, получивших квартиры в здешних домах во второй половине прошлого столетия). Поэтому-то, сойдясь у ворот спорткомплекса, мы с Андреем снова всего лишь коротко обнялись. И во время объятий меня, помимо радости, впервые окунуло в пустоту упущенной возможности — мысли об этом мелькали и раньше, но лишь сейчас со всей ясностью начинало доходить, что я никогда не смогу поцеловать Андрея при встрече или обнять так, как мне того хотелось бы, не сумею провести этот обыденный, казалось бы, ритуал, встроенный в будничность каждой пары так крепко, как врезанное в стену окно — можете заглянуть, подсмотреть краешком глаза, нам скрывать нечего, — и я повторял эту церемонию в прошлых отношениях сотни раз, действовал с таким автоматизмом, что и подумать не мог, как важна эта часть, насколько ценным может быть такое право. Но грусти или сожаления я не испытывал. Скорее, тяжесть принятия, последовавшую за очередным шагом через очередной порог в новый для меня мир — ну, что ж, вот такие здесь правила. Всё-таки меня порядком закалили и прошедшая годичная невзаимность, и давние одиночества, укрепили те времена, когда я не то что кого-то поцеловать прилюдно не мог, а рассчитывать на ответ какого бы то ни было поцелуя не осмеливался. Сейчас мне оказалось достаточно идти рядом с Андреем. Слушать его. Смотреть. Улыбнуться тому, как он забавно поморщился, когда сказал: — Да и похер на эту философию, — и потёр кончик покрасневшего от холода носа такими же покрасневшими пальцами — забыл взять перчатки. Убрал руку в карман, покачнувшись на узком бордюре. — Пересдам как-нибудь. Я сейчас хоть не один такой, у нас почти половина группы завалила. — Лучшая половина, судя по всему. — Ну, — утвердительно фыркнул Андрей. — Особенно учитывая тех, кто сдал. — Маша-то? — Естественно. — Андрей соскочил на тротуар, оказавшись ближе ко мне, и я чуть придвинулся, смыкаясь с ним плечом к плечу (вот бы взять его за руку). — Хрен знает, как это у неё получается. Она ж не шарит особо. Знаний, по сути, не больше, чем, например, у Лиды. Посидела, что-то про Гегеля поорала. Задвинула, типа, истина — это результат диалектического процесса, противоположности всегда приводят к новому пониманию. Терминов рандомно вбросила. Антиномия, детерминизм, онтологическая тоска — как по словарю, блять. И всё — «отлично». Пока он говорил, я прикурил на ходу — сигарету достал из пачки Мальборо, которую Андрей успел купить где-то в перерыве между экзаменом и тренировкой и при встрече сразу вручил мне, — и оставил фильтр болтаться в уголке рта, спрятав руки в куртку. Перчаток у меня тоже не было. — А Лида чего, не сдала? — Не-а. Теперь с ней ещё и на пересдачах пересекаться. — Усталый, сдавленный вздох, отдающий не то сожалением, не то раздражением. Я осторожно полюбопытствовал: — И что, это плохо? — Да не, — Андрей неопределённо пожал плечами, его рукав прошуршал вдоль моего. — Но… тупо всё как-то. Игнор этот показушный. Она так морозится от меня, будто я за её спиной жениться успел. Даже здороваться бесполезно, она от меня отворачивается. И написать не могу — в чс кинула. Осознание того, что Андрей пытался (или хотел попытаться — невелика разница) написать Лиде, отозвалось во мне неожиданной тяжестью, и желчное, кислотно-разъедающее чувство расплескалось внутри одним взмахом, как если бы окатили из ведра грязной, едкой жижей и оставили стекать — медленно, мучительно. До меня дошло: — Ты хочешь продолжать с ней общаться? — Хочу, — открыто и невозмутимо произнёс Андрей. — Нам ещё учиться вместе, да и друзья общие. Вместо ответа я качнул головой, неразборчиво помычал, дескать, ясно-понятно, и затянулся покрепче. По сто раз возвращаясь воспоминаниями к словам Сёмы о том, что Андрей с Лидой «не просто так», я много размышлял над тем, как бы подступиться к разговору об их отношениях, но когда этот разговор зашёл сам собой, оказалось, что у меня нет на этот счёт ни чёткого плана, ни заготовок для обсуждения. Да и что бы я спросил? Любит ли он Лиду, скучает ли по ней, хотел бы снова сойтись, представься ему удобный случай? Я поймал себя на мысли, что не совсем готов услышать честные ответы. А Андрей, не выдержав и минуты, подкинул ещё повода для беспокойства: — Кстати, помнишь Тасю? С которой в коттедже на Новый год… — Помню, — чуть резче, чем нужно, перебил я. — Я во вторник с ней виделся. Она через Варю меня нашла, ещё на тех выходных подписалась, полайкала, ну, я её тоже. Потом она мне в личку написала, предложила прогуляться, сказала, что мастерку мою вернёт. Она же так у неё и осталась… Если Лида казалась разлитым горючим, то упоминание Таси стало пусть и маленькой, но вспышкой, способной поднять всё с ног на голову мощным взрывом, и я поспешно втянул носом холодный воздух, стараясь успокоиться, остыть — вполне успешно. Но это всё равно не спасало от расползающейся горечи, от ощущения, будто в один миг разросся и обвил внутренности ядовитый плющ, сжал их переплетением стеблей так, что меня замутило. Я сбился с шага — сделал вид, что приостановился выбросить окурок в ближайшую урну, — взглянул на Андрея, пока он договаривал: — …Оказалось, что она недалеко от моего одногруппника живёт. И когда я к нему ночевать ездил, мы с ней пересеклись — там парк рядом… Не дожидаясь перехода к деталям, желая разделаться с этой информацией как можно быстрее, я выпалил: — Ты что, с ней?.. — и оборвался на полуслове, не закончив вопрос. Андрей отмахнулся: — Да не. Говорю же, по парку прошлись, кофе попили. — Пара-тройка шагов в тишине, и он пояснил: — Просто хотел, чтобы ты был в курсе. — Хорошо, — кивнул я, хотя в данный момент предпочёл бы не «быть в курсе», так как удержаться от необоснованной ревности, непозволительной мне после всего, что я сам сделал, оказалось непосильным трудом. Тем более, когда он добавил: — И она ещё тут… В общем, она мне фотки скинула, сегодня. — Э-э, в смысле? — растерялся я, почему-то вообразив какие-то семейные фотоальбомы, что-то по-дурацки личное. — Ну, фотки, — Андрей многозначительно надавил на слово. — А. Типа… нюдсы, ты имеешь в виду? — Вроде того. — Блять, — я не удержался от смешка, хоть и кривоватого, прозвучавшего с нервным подскоком. — Это ты так выёбываешься сейчас или что? — Да иди ты, — смешавшись, отбился он и ткнул меня локтем. — Я тебе говорю, потому что… Ну. Мне, например, было бы хреново, если бы ты с кем-то гулял, а я не знал об этом. И если бы тебе фотки скидывали. Проглотив вставший поперёк горла ком, крепко-накрепко спеленав в себе ревность, царапающуюся не менее яростно, чем Тыква во время попыток поставить ей укол, я постарался как можно более ровным, насмешливо-невозмутимым тоном произнести: — Да ладно. Если ты на них дрочить не собираешься, то и похер. У Андрея вырвалось взрывное, колкое: «Ха!», и он развернулся ко мне лицом, пошёл спиной вперёд, опережая меня на пару шагов, вскинул голову так, что подбородок вздёрнулся над шарфом, открывая губы — напряжённая прямая черта, скрытая в ней улыбка, ярким отголоском мелькнувшая в глазах. — А если… — с брызжущей в голосе иронией начал он, но я перебил, зная, что может последовать за этим «если»: — Хуесли. — И, вытянувшись к нему, поймал в полуобъятие, подтянул к себе, под бок. Перекинул руку вокруг шеи точно так же, как утром, когда мы шли от машины до общаги, прижал поближе и, коротко прильнув щекой к его голове (точнее, к плотному подвороту шапки), негромко проговорил: — Спасибо, что сказал. В ответ уголки губ Андрея дрогнули вверх. Во мне действительно теплилась благодарность за его открытость, с помощью которой становилось чуть яснее, чуть понятнее то, что устанавливается между нами, очерчивались границы, обозначающие, кем мы хотим быть друг для друга. Он тоже обхватил меня рукой, уцепившись ладонью за плечо, идя со мной шаг в шаг. За разговорами я и не заметил, как мы миновали три контрольных точки — торговый центр, половину рощи, где совсем недавно мы с Сёмой закусывали водку снегом, и пятачок с круглосуточными ларьком и магазином, — и до залива нам оставалось пройти лишь оставшийся отрезок рощи. Я спросил: — А с ней ты хочешь продолжать общаться? Он посмотрел на меня искоса, с напускным осуждением, таким взглядом, каким смотрят на ребёнка, пытающегося в отверстие в форме треугольника впихнуть кубик — с сочувствием к чужой несмышлёности. Вздохнул: — Нет, естественно. — Снова пряча руку в тепло и разомкнув объятия, но продолжая идти со мной вровень и соприкасаясь локтем, он объяснил: — Я не собирался с ней ничего продолжать. Да и переписываться-то не особо планировал. Но… Сессия, у родаков проблемы, ещё с кошкой вся эта хрень. Короче, хотелось отвлечься, сходить куда-нибудь, может. — (Говорил Андрей без пауз, но я отчётливо углядел среди перечисленных поводов место для куда более веской, так и оставшейся неозвученной причины). — Ну, и договорился с ней увидеться, снова кофе попить. Пообещал, что напишу после соревов, — и не написал. А она сама сегодня начала строчить, прям с утра. Скидывала какие-то кафешки, давай сюда сходим, давай туда. А когда я сказал, что не получится, она фотки отправила. Просто с нихрена. Я аж выпал. Несколько метров мы прошли молча, пока я пытался понять — напрягает меня ситуация с фотографиями или всё-таки больше веселит. Не удержавшись, усмехнулся: — Норм фотки-то хоть? Андрей поразмыслив — вряд ли над ответом, а скорее всего над тем, нужно ли мне его знать, — зарылся лицом в шарф и покрутил головой так, чтобы он полностью закрыл нос, и приглушённым голосом признал: — Ну да. Классные. И за эту правду я тоже был ему благодарен. Парадоксально, но чем более открыто он говорил, тем тише шипела и скворчала разогретая ревность, тем слабее становились её тиски; честность работала как вправленный на место вывих — сначала больно, а потом ничего, с каждой минутой всё легче и легче. И я вполне спокойно попробовал его поддеть, хмыкнув: — Не будешь жалеть, что такое упустил? Но Андрей не повёлся, а бесстрастно, без свойственного ему стеснения предложил: — Не буду, если ты мне такие же скинешь. Я засмеялся и с преувеличенной участливостью, постаравшись изобразить интонацию продавца, объявляющего об отсутствии нужного товара, протянул: — Думаю, у меня нет того, что тебя порадует. — Меньше думай, — Андрей снова развернулся ко мне лицом, освобождая из-под шарфа свою улыбку, линия которой насмешливо и очень по-мультяшному съехала в одну половину лица: — Это не твоё. А я снова притянул его к себе, но уже не под бок, а лицом к лицу. Роща пустовала на много метров вперёд и назад, лишь вдали, путаясь за поворотом среди деревьев, маячили фигуры, едва различимые для нас так же, как и мы для них. И я прижался губами к его губам, по всем вмиг оголившимся нервным окончаниям проискрило, просверкало ликующее «наконец-то!» — я не мог дождаться момента, когда снова смогу поцеловать его, и всё время, едва ли не каждую секунду, так или иначе ловил себя на этом желании, забирающемся в мелькающие на фоне мысли и застилающем взгляд, стоило мне посмотреть в сторону Андрея. Он поцеловал тоже, сразу же глубоко, как мне того и хотелось, потому что времени на подготовительные, томные касания не оставалось — один краткий момент, и мы снова шагаем по роще, притихшие так, будто хотя бы одно произнесённое слово может спугнуть фантом поцелуя, приставшего к губам мягким, обжигающе-влажным ощущением, а ощущение это хотелось задержать как можно дольше, ведь неизвестно было, когда оно сможет повториться. Но я всё же заговорил. О том, что стоило сказать ещё утром, в машине, но я не решился, отложил, да и теперь всё думалось — не время, неподходящий момент, можно позже (и ещё позже, и ещё чуть-чуть позднее), но я понимал, что если не сейчас, то так и протяну до тех пор, пока оно само не всплывёт в совсем уж неловких обстоятельствах. И я начал: — Слушай… Андрей вскинул голову в мою сторону. Глаза внимательные, в их выражении настороженное «что?» — столкнувшись с ним я невольно отвернулся. Тёмный, холодный лесок, зигзаги и путанные заострения кустарников, навстречу нам идут парень и девушка — те далёкие фигуры приближались, приобретали очертания. Я сдержанно продолжил: — Так получилось, что Сёма узнал. Ну — про нас. Он сам догадался, я не собирался рассказывать. Это случайно вышло. Андрей увёл взгляд себе под ноги, о чём-то раздумывая. Спросил: — И как отреагировал? — Хорошо… Хотя… Наверное, «хорошо» не совсем подходит. Скорее, ему всё равно было. Мы поравнялись с фигурами. Ими оказалась парочка — держатся за руки, оба раскрасневшиеся и запыхавшиеся, только что катались на лыжах; он несёт оба комплекта и лыж, и палок, она с игривой заботой поправляет ему сбившуюся шапку, а потом смеётся, хватает за локоть и прижимается, воссоединяясь с ним после того, как расходится с нами на узкой тропинке. Я невольно вздрогнул от мимолётной, но ослепительной вспышки зависти. Заметил, что и Андрей дёрнул головой в сторону парочки (взглядом не проводил, не оглянулся, лишь ухватился вниманием на короткий миг — будто нитка на одежде зацепилась за что-то, но тут же лопнула), но ничего не сказал. Когда мы отошли дальше, я продолжил: — Он не удивлялся, не стал подбадривать или задвигать что-то… Нет, ну то есть он, конечно, как обычно пиздел без остановки и расспрашивал всякое, но не из-за того, что ему интересно про… — пришлось подумать над тем, чтобы подобрать нужное описание: — Такие отношения. А типа по-дружески узнавал. Он раньше у меня так и про Вику всё выяснял, и про Яну. Мы вышли наконец к берегу. Бескрайнее поле льда под снегом, иссенённым темнотой и налившимся ночным холодом небом, а в нём — прокатанные нити и петли лыжни, хаотичные и путанные, словно разметавшиеся по белоснежной наволочке длинные волосы, и линии вытоптанных дорожек, по одной из которых мы двинулись дальше. Помимо нас по замёрзшей реке гуляли и другие люди, но их было гораздо меньше, чем на улицах студгородка — несколько лыжников, парочка «пешеходов», да вдалеке мужчина, выгуливающий толстого чёрного лабрадора, переваливающегося с лапы на лапу, как небольшой увесистый бочонок; по вечерам с залива прохожих отпугивали бродившие по необъятно открытому пространству и ничем не стеснённые ветер и мороз. Прежде чем нарушить повисшее молчание, Андрей подцепил губами бегунок на замке куртки, стиснул его в зубах и, ещё немного подумав, не совсем внятно проговаривая слова, уточнил: — А давно Сёма знает? — Нет. С той ночи, когда я к тебе пришёл. — Понятно. — Он выплюнул бегунок, переключившись на попавшийся под ноги кругляшок льдинки, подтолкнул его носком ботинка, и тот закружился, с лёгкостью скольжения отлетев на несколько метров вперёд, после чего, с такой же лёгкостью отбросив от себя слова, Андрей заключил: — Ну и ладно. Пусть знает. — И не поворачивая головы поинтересовался: — А ты думал о том, чтобы ещё кому-то рассказать? — Нет. Я бы… Мне бы не хотелось, чтобы кто-то знал, — честно признался я. Он кивнул, подтягивая плечи к ушам, укрываясь от порыва ветра, и снова подтолкнул льдинку, проскользнувшую вдаль по дорожке, провожая её внимательным взглядом — брови сходятся к переносице, между ними тонкая впадинка. Задал очередной вопрос, всё ещё не смотря на меня: — А Вася? Он разве не в курсе? Я думал, вы тогда из-за этого посрались. — Ну, как сказать — в курсе… И да, и нет. — Кусочек льда оказался у подошвы моего ботинка, и я тоже пнул его, но получилось слишком сильно, и он угодил в снег за пределы дорожки. Я вздохнул. — Вася тогда не мог знать точно, потому что я и сам не знал. Не понимал. Я в то время не думал, что такое возможно, мне просто хотелось… как-то ближе с тобой быть, что ли. Рядом. И поэтому я тоже тебя обнял, когда… ты помнишь? Может, не почувствовал, ты спал вроде крепко. — Я помню, — улыбку Андрея за шарфом я разглядеть не мог, но верхняя часть его лица преобразилась, озарилась её светом и силой, чёрточка между бровей разгладилась. — Я просыпался пару раз. Перевернуться хотел, но не стал. — Хорошо, что не стал, — я тоже улыбнулся. Мысли о том объятии разлились по телу теплом, согрели, смягчили последующие за ними воспоминания. — В общем, Вася увидел, как мы вместе лежим, и выбесился. Ему тяжело с этим, он… Короче, захотел, чтобы мы ушли. Больше мы с ним не разговаривали. При слове «тяжело» рука Андрея поспешно взлетела вверх, ко лбу, и он потёр его, скрыв за этим жестом пробежавшую по лицу тень, попытавшись замаскировать гримасу неприязни. Но произнёс открыто, твёрдо: — Как-то это по-уродски. — Ну. Всё сложнее, чем кажется, — возразил я, мысленно скривившись от пафоса заезженно-поверхностной фразы и пожалев, что не подобрал что-то менее размытое и более убедительное, хотя ничто кроме правды объяснить ситуацию не смогло бы, как ни старайся, но и правду огласить я не имел права. И Андрей со своей точки зрения вполне справедливо отрезал: — Как по мне — всё очень просто. Ответа я не нашёл, и мы ещё долго шли не говоря ничего (стоптанный снег неохотно похрустывает со звуком раскрошенного стекла, басовито и раскатисто лает оставшийся за нашими спинами лабрадор), пока Андрей не начал разговор заново, с чистого листа, принявшись расспрашивать меня про всякие мелочи, узнавая то, чем я не мог поделиться с ним всю прошлую неделю, и получая в ответ короткие рассказы про моих родственников о том, что мой брат победил на шахматном турнире, дядя, в чьей фирме я работал, собирается понемногу расширять свой бизнес, а Дина намеревается переезжать к своему парню, к которому я до сих пор не проникся ни симпатией, ни доверием; и про экзамены, поддающиеся мне в эту сессию подозрительно легко и так незаметно, что я толком не осознал, как осталось сдать последний. Я поделился надеждами: — Закрою сетку на отлично — буду повышенку получать. Заживём. Третий курс остался пройденным мной в хорошистах — всё забиралась в зачётку какая-нибудь пакостная четвёрка, не позволяющая мне добиться пары-тройки лишних стипендиальных тысяч, но на этот раз всё должно было пройти успешно. — О-о, круто, — с уважением протянул Андрей, а потом ехидно полюбопытствовал: — А готовиться-то тебе не нужно, случайно? — Кто сказал, что я не готов. — Я к философии тоже был готов, — с самокритичной ухмылкой подметил он. — И где мы теперь. — А пересдача-то у тебя когда? — решил я выяснить, а заодно обнадёжить: — Может, ещё сдашь до того, как со стипендиальными начислениями будут разбираться, до перерасчёта. Часто так делают, назначают пересдачу ближе к дедлайну, и всё, стипа сохраняется. — Да ну, мне раньше весны у Романовой точно ничего не светит, — досадливо заверил он. — Так обидно, блять. Сейчас деньги вообще не лишние. Мой отец же на съёмную квартиру съехал, — слегка замявшись, поделился Андрей, не подозревая, что я про эту ситуацию знаю, — а мама работу найти не может нормальную. Одни подработки. Ей самой еле хватает… Ну, короче, они мне сказали, что теперь станут меньше отправлять. — А затем, поднабрав бодрости, сообщил: — Но если я сейчас на соревнованиях, на юниорке этой выйду в призы, то меня могут взять в сборную региона. Хотя бы в запас. И тогда проезды с перелётами и проживание начнут оплачивать процентов на семьдесят-восемьдесят или вообще полностью, уже легче будет. — Ого, заебись, — неподдельно обрадовался я. — А со спортивной стипендией-то, кстати, что? — Да её начисляют, если стеку без троек закрываешь. — Дерьмово. Ну, можно будет попытаться после этого семестра. — Ага. Если ещё какая-нибудь Романова не высрется, — вполне оптимистично заключил Андрей. Он поднёс ладонь к лицу, подышал в неё, согревая замёрзший нос, и заговорил: — Я вот тоже думаю какую-нибудь подработку найти. Но хрен знает куда с таким графиком. Сезон начинается, соревов будет куча, готовиться нужно. Тем более если в сборную возьмут, то на тренировки придётся иногда в город выезжать. А это минимум два часа только на дорогу туда-обратно, если без пробок. Слова о поиске подработки меня немного озадачили. По моим быстрым подсчётам, если Дина переезжала к своему парню, и я бы смог отправлять ей меньше денег, а вместе с этим получать повышенную стипендию, выходило, что мы с Андреем смогли бы вполне комфортно жить на мои средства, даже если бы родители совсем перестали помогать ему финансово, и мне хотелось вот так поддержать его, сказать — тренируйся, сдавай свой экзамен, учись и не отвлекайся; я понимал, насколько может быть тяжёлой такая загруженность, ведь сам на первом-втором курсах и не задумывался ни о каком самостоятельном заработке, полагаясь на родителей и университетские выплаты, а иначе бы не вывез — и это у меня ещё никакой дополнительной нагрузки в виде спорта не было. Но Андрей вряд ли бы такую поддержку оценил, может, про себя даже обиделся бы из-за подобного покушения на его независимость. Поэтому я попытался начать с малого: — Давай буду тебя забирать с тренировок. — На карше-то? Да дорого это. И у тебя времени… — Нормально, — перебил я, обняв его за плечи, почувствовав, как он прижался, почти привалился ко мне, не сбавляя при этом ход. — Мне понравилось ездить. Я всё равно планировал брать машину покататься, а тут хоть повод будет. Ну и как раз с повышенки… Но Андрей меня тоже дослушивать не хотел, расфыркался: — При чём тут твоя стипендия. Я не хо… Спорить из-за этой ерунды я никакого желания не имел и не выдержал — бросив «Да забей ты», ухватил краешек его шапки и дёрнул вниз, стянув её к подбородку, закрыв ему лицо, будто рольставней дверной проём. Сердитое «Да блять!» — и Андрей отпихнул меня так, что я чуть не улетел с тропинки в снег, пока он поправлял шапку, открывая возмущённое лицо. Я не успел опомниться и как следует выровнять тело в пространстве, как он наклонился, зачерпнув снег и сжав его в горсти, слепил снежок и с силой запустил в меня. С такого близкого расстояния у Андрея не было никаких шансов на промах, но я всё же не зря попытался увернуться — так снежок разбился хотя бы о мою шею, а не как должен был, о лицо, зато осыпался за ворот так, что я аж подпрыгнул от острого, колючего холода, попытался вытряхнуть его из-под одежды, и эта моя секундная заминка спасла Андрея от того, чтобы оказаться поваленным в сугроб, когда я вытянулся в попытке поймать его — он успел отскочить, побежал вперёд, небыстро, поддаваясь. Я рванул за ним, оскальзываясь и рискуя упасть, но спустя с полминуты так безнадёжно отстал, что Андрей смог остановиться и слепить ещё один снежок, швырнуть им в меня, угодив на этот раз в плечо, после чего снова отскочил от моих рук, расхохотавшись, улизнул, оставляя между нами дразнящие, издевательские миллиметры, и проделал всё это ещё пару раз, попав мне и в живот, и в грудь, и промахнувшись у самой головы, пока наконец не позволил себя догнать, обхватить и приподнять — он лягнулся, больно угодил ботинком в щиколотку, — а затем оттащить с тропинки подальше и бросить в высокий снег, куда мы рухнули вместе, потому что Андрей, вцепившись в мою куртку, утянул за собой. Перекатываясь с боку на бок, опрокидываясь на спину, он ещё побарахтался, отталкивая меня и взметая ногами снопы снега, не позволяя мне собрать в горсть и сунуть ему за шиворот, но, выдохшись от хохота и борьбы, сдался, а я не стал доводить дело до конца, вместо этого упав рядом, улёгшись на лопатки и уставившись в чёрно-синее небо, застывшее над нами густо и крепко, как старая гуашь в баночке. Мы полежали так, шумно выдыхая остатки смеха, отплёвываясь сбившимся дыханием и не глядя друг на друга, но находя руки и соприкасаясь заледеневшими подушечками пальцев. — Андрей, — позвал я, сам толком не зная, что именно собираюсь сказать, наслаждаясь звуком его имени. — Да-а? — откликнулся он. И я озвучил то, что всплыло первым, точнее, крутилось беспрестанно весь прошедший день: — Охренеть как хорошо сейчас. С тобой. — И мне. Охуенно, — ответил он вполголоса. Мы, синхронно повернув головы глаза в глаза, улыбнулись, и я постарался передать поцелуй взглядом, получив точно такую же попытку в ответ. Наверняка мы могли бы пролежать так ещё очень долго, но из-за закоченевших спин пришлось подниматься, отряхиваться от снега, и пока мы пытались привести одежду в порядок, мимо нас, бодро передвигая палками, прошли три женщины, увлечённые какой-то сплетней и не обратившие на нас внимания, даже когда мы шумно, размахивая руками, снова вывалились на тропинку. И только тогда я заметил, что Андрей подрагивает — едва заметно, одними плечами. Я заволновался: — Сильно холодно? Замёрз? Погнали в общагу. — Да не. Руки только замёрзли, — Андрей растопырил локти, не вынимая спрятанных в карманы ладоней. — Из-за снега. Я встал спиной к удаляющимся от нас женщинам, спиной же и закрываясь от взглядов на случай, если им взбредёт в голову оглянуться и посмотреть на нас, расстегнул куртку — почти как в новогоднюю ночь, после бегства с коттеджа — и, взяв Андрея за запястья, не думая, а подчиняясь и спонтанному побуждению, и не отпускающему с самого утра желанию, сунул его руки себе под кофту, под незаправленную в джинсы футболку, в самое тепло, и прижал их к своему оголённому животу, невольно втянув его и дёрнувшись от обжёгшего меня холода, с усилием подавив прыжок сбившегося дыхания. — Ты совсем… — начал Андрей, попытавшись вывернуться, но, прикоснувшись ко мне, замер. Я поинтересовался: — Теплее? Андрей помолчал, вцепившись в меня тёмным, тяжёлым взглядом. И чуть охрипшим и упавшим на тон ниже насмешливым голосом произнёс: — Ты сейчас этим вообще не помог. Кровь не туда приливает, знаешь. — Знаю, — многозначительно хмыкнул я, чувствуя, как его ладони прижимаются к моему телу плывущим, наподобие рассекающей речную поверхность лодки, поглаживанием, и как всё во мне тает вместе со снегом на отогревающихся мокрых пальцах, медленно прошедшихся по животу.***
Мы простояли так не дольше, чем при поцелуе в роще — замаячили неподалёку лыжники, спугнула близость чужих взглядов, — но пальцы Андрея всё же успели отогреться, о чём он с благодарной радостью сообщил, на секунду сунув руку мне в карман, поймав там мою ладонь и сжав её, окутав своей привычной горячностью, пока мы быстро шагали по тропинке обратно к роще, в сторону общежития. На контрасте с разогревающей пробежкой и вознёй в снегу, усилившийся ветер показался невыносимо ледяным, сподвигающим искать тепла и надувающим мысли о горячем чае и полной тарелке пельменного бульона. И по дороге к общаге, не обсуждая вслух, но явно сходясь мысленно, мы надеялись на то, что Давид куда-нибудь ушёл, если с Аней и не помирился, то, может, к своим актёрам в гости уехал (целая ночь наедине — вот это была бы роскошь), но на крайний случай я подбросил другую идею, вскользь упомянув о вечно пустующем читальном зале, где мы могли бы просидеть вдвоём допоздна — правда, пришлось бы постоянно держаться настороже и прислушиваться к шагам в коридоре. Но перед походом в читальный зал нам всё равно предстояло заскочить в комнату, проверить Давида и переодеться, поэтому мы, вернувшись в тепло, заторопились вверх по лестнице. По стоящим в общем ряду ботинкам было понятно, что Давид никуда не уходил. Впрочем, это стало ясно гораздо раньше, и совсем не по обуви — ещё в коридоре слышалось, как из-за двери нашей комнаты доносятся громкие голоса. Прохладный, но напряжённый баритон и перебивающее его, восходящее девичье возмущение — ещё пара полутонов вверх, и это можно будет назвать истерикой. Мы с Андреем автоматически приостановились, замешкались, задаваясь немыми вопросами о том, стоит ли заходить, стоит ли нам соваться в гущу событий, но следующая секунда не оставила выбора — звонкий, хлёсткий звук удара, резко, будто отсечённый ножом, оборвавшийся голос и стук, как если бы рухнуло что-то тяжёлое. Сдавленный полустон-полувздох. Всё внутри меня сжалось в ожидании неизбежного, засвербело от предчувствия, назревающего уже очень давно, копившегося и растущего месяцами — хождение по ненадёжному, хлипкому полу, попытки прикрыть прогнившие доски самыми красивыми, цветастыми коврами, подстилание мягкого там, где оно совершенно бесполезно, и тревожное ожидание скорого провала. Не разуваясь, мы в один шаг заскочили в комнату. Все догадки враз подтвердились тем, как подскочила с пола и рванула нам навстречу Аня — глаза широко распахнуты, голова вжата в плечи так, словно всё тело сложило силой, как гармошку, — как быстро и отчаянно она вылетела из комнаты, не глядя оттолкнув нас с дороги вытянутой вперёд дрожащей рукой — ладонь второй она крепко прижимала к щеке. Нам с Андреем хватило мимолетного пересечения взглядов, чтобы понять друг друга без слов, и он вышел за Аней, а я остался один на один со ссутуленной, подрагивающей спиной Давида.
