Асимптота

      Я знал, каким будет лицо Давида до того, как он повернулся. Слишком хорошо знаком был с его злобой, затачивающей черты до остроты бритвенного лезвия, не раз наблюдал в нём ненависть, вычерняющую глаза до тлеющих углей, подёргивающую их непроницаемостью и жестокостью, как пеплом. Этими глазами он и посмотрел на меня в упор. Подтянул ко рту руку, утёр запястьем рот — заторможенный, смазанный жест, движение порядком поднабравшегося алкоголика, неаккуратно опрокинувшего в себя стопку водки; пальцы у него подрагивали, и он сжал их в кулак. С этим кулаком и пошёл в сторону двери, ко мне, но я понимал, что запрятанный в сомкнутой ладони гнев предназначен — пока что — не для меня. А если бы и оказалось иначе, я бы всё равно не сдвинулся с места, так и стоял бы, загораживая дверь, чтобы не дать ему добраться до ручки. Давид остановился передо мной, на расстоянии вытянутой руки.       — Уйди, а. — Голос раздражённый, но спокойный, просьба почти дружеская — с похожей он часто обращался к Сёме, когда тот, столкнувшись с ним на одном пути, в дверях или между кроватей, раскидывал руки-ноги звездой и в шутку прыгал из стороны в сторону, не давая прохода.       — Остынь, — сказал я. Неожиданно понял, что мне контролировать голос куда сложнее, услышал собственные гнев, разочарование и горечь. Малую долю того, что испытывал. — Не ходи за ней.       Мы постояли, просверливая друг друга взглядами. Давида потряхивало, раскачивало, весь он подрагивал, как в горячке, и казалось, что воздух вокруг него вибрирует, словно над раскалённой радиаторной решёткой, и хотелось сгрести его за шиворот и высунуть в открытое окно, на мороз — остудить, растереть лицо собранным с оконного отлива снегом (как однажды мы пытались освежить перепившего, чересчур развеселившегося Васю), а заодно сунуть и собственную голову в холод, потому что думалось — ещё чуть-чуть, одно неверное движение… Перед глазами слишком отчётливо стояло лицо Ани, обыкновенно улыбчивое, простодушное и открытое, по-цветочному синеглазое, причинить боль которому — преступление, достойное наказания. Но я подсобрался. Выпрямился. Хоть и знал, что Давид не отреагирует, всё же предложил:       — Иди, Давид, сядь. Воды себе налей, покури.       Я ощущал себя на переговорах не то с террористом, не то с самоубийцей, но кем бы Давид сейчас ни был, мне в любом случае требовалось самому сохранять спокойствие. Он изо всех сил старался следовать моему примеру, в ответ молча развернулся спиной, шагнул в сторону окна, позволив ослабить наблюдение, отвести от себя взгляд. Тогда я и заметил, что на полу лежит телефон — экраном вниз, глазки-камеры в обрамлении синего чехла, под ними наклейка с портретом Вирджинии Вулф. Я хорошо запомнил это длинное, элегически спокойное лицо благодаря тому, как часто Аня направляла в мою сторону линзы этих камер, смеясь и фотографируя нас с Давидом, поддушивающих друг друга в объятиях, снимая на видео наши соревнования в ловле шариков попкорна, подбрасываемых Андреем, забеги на продуктовой тележке, дурные даже на трезвую голову песни — падаем в прелую кучу палой листвы, закидываем друг на друга руки, ноги, орём радиохэдовскую Creep. Буднично тёплые, дорогие воспоминания. Тщательно собранные и задокументированные доказательства того, что Давид может быть весёлым и беззаботным, славным, любящим. Другим, не таким, как сейчас.       А сейчас его обезображивала ярость. До окна он так и не дошёл, метнулся обратно, приблизился ко мне; я по-прежнему сохранял бездвижность. Настойчиво, глядя глаза в глаза — потусторонне-жестоко, почти слепо и пусто, — отчеканил:       — Пропусти. Мне нужно с ней поговорить.       — Тебе остыть нужно, — повторил я. — Успокойся.       — Я спокоен. Я, блять, спокоен, как никогда.       И он снова прошёлся рукой вдоль губ — как если бы бешеная собака могла утереть от слюны свою пасть, — и зашагал по комнате из стороны в сторону. Слова начали рваться из него порциями, короткими скачками, как газ из баллона под давлением, который безуспешно стараются перекрыть, с таким же присвистом, исступленным шипением:       — Это… она. Истеричка. Она… делает эту хуйню специально. Мне назло. Она думает, что я не замечаю. Думает, что я слепой, что я не подозреваю, а сама… Нет, слушай, — он схватился рукой за голову, сгрёб волосы в кулак, снова посмотрел на меня внезапно испуганно, измученно, как ребёнок, прибежавший в спальню к родителям после очередного ночного кошмара: — Это же пиздец. Она всегда… Да она ведёт себя как шлюха. Каждый раз, когда мы приходим туда, в театр этот, она с Антоном… Ещё и переписывается с ним. И не хочет показывать мне сообщения, не даёт мне свой ёбаный телефон, даже диалог посмотреть не даёт. А сегодня у неё вдруг их чат пропал. Говорит — Антон сам удалил. Как в эту хуйню поверить вообще? Как после этого верить, что они просто общаются? — Два последних слова Давид произнёс с отчаянным надрывом, почти болью. — Она мне затирает, что про фарму у него спрашивала, узнавала про таблы эти, которые её сестра жрёт, и ни о чём другом они не переписывались. А какого хера он тогда почистил переписку, ответить не может. Говорит — наверное, он испугался, что там нелегал всякий, вот и удалил. Заебись отмазка, да только Антон никогда ничего не удаляет. У меня с ним весь диалог про такую херню, и ничего, целый висит, а с ней он вдруг всё потёр, ну да, конечно. Пиздит она, напрашивается она, а виноват я. Виноват всегда буду я.       Я не успел толком вспомнить, кто такой этот Антон — имя смутно вязалось с кем-то, высокий, темноволосый, рот — оскал Чеширского кота, а, ну да, пацан из театра, осенью накормивший Давида наркотой до полуобморочного состояния, — как Давид внезапно осёкся. Тщательно возведённая, выложенная по кирпичикам сдержанность рухнула окончательно (его «постройки» никогда не отличались прочностью), вспыхнула и взвилась ярость, рванула воспламенившимся газом:       — Твою мать. Твою мать! — Он замер, остановившись, как посреди заплыва на длинную дистанцию, и выдохнул сдавленно, с каким-то утробным бульканьем, тяжёлым, водяным отфыркиванием: — Она… Она сейчас уедет к нему. Она точно поехала к нему. — Приблизился вплотную: — Пропусти меня. Уйди, блять, отсюда.       — Нет.       Огонь перебросился на меня.       — Ты… Да отъебись уже, не лезь куда не просят, это тебя вообще не каса…       — Нихуя, Давид. Теперь это всех касается.       — Че… — задыхающаяся, запальчивая насмешка, — …го? С какого хера? Это наше личное дело. Давай-ка ты…       — То есть ты собираешься пиздить Аню и считать это личным делом? Удобно, блять, устроился.       — Я не… — он метнулся в сторону, к шкафам, затем снова к двери, вскружился по комнате. Длинная и ломкая чёрная тень, шатается и гнётся сухое дерево на ветру — и ничего от человека. Он снова остановился напротив, близко настолько, что я слышал его сладковато-шоколадное, сигаретное дыхание и запах дорогих, подаренных Аней духов, напомнивших сейчас почему-то сено: — Да хули ты-то святым прикидываешься, не тебе тут про удобство загонять. Сунул-вынул и съебался — нихуя не удобно? Это твоё личное дело, да? Когда у нас ты охуевший, то всем нужно помолчать, так получается? А то, что все из-за тебя… И Сёма с Варей, и Лиза… никого не касается, а?       В эту минуту я почти его ненавидел — почти. Не мог поддаться ненависти полностью, а если бы всё-таки смог, то лишь так, как ненавидят родных, уступчиво и оправдательно, и ничего поделать с этим не мог. Ответил я сдержанно, следуя намерению не вестись на чужую злобу, не вовлекаться в эту воронку.       — Не тебя уж точно.       — Так и тебя нихуя не касается. Вечно строишь из себя хуй пойми что, герой, блять, спасатель…       — Давид, завали уже. Успокойся, — в который раз произнёс я.       Он вдруг и вправду заткнулся и скривился, приняв поражение в одной из попыток вывести следом за собой и меня, но злоба в нём продолжала бурлить, подогреваемая безответностью, разочарованием. Мне почти слышалось, как в его голове, в повернувшемся ко мне затылке, кишат и ворочаются грязные, точно спутанный клубок дождевых червей, мысли. Он снова уставился на меня:        — Андрей где? Вы же вместе зашли.       Заподозрив, к чему он клонит, я попробовал отделаться неопределённым ответом:       — Он вышел.       — Он с ней, да? Он с Аней?       Я промолчал, но тут же пожалел, что не соврал, поскольку и секундной заминки хватило для того, чтобы воспалённый мозг Давида безотчётно, с саморазрушительной поспешностью сложил очередную бредовую картинку, заставил его ядовито, отравляя прежде всего самого себя, процедить:       — Ну, может, хоть он её выебет тогда, раз она так хочет.       Ожидая чего угодно, к такой формулировке я всё же оказался не готов. Меня передёрнуло, по натянутым нервам удивление проехалось смычком, резануло так неожиданно, что я едва не издал самый неожиданный в этой ситуации звук — смех.       — Ты чё несёшь? Ты себя слышишь вообще?       И Давид вдруг, глядя мне в лицо, выплюнул:       — Да пошёл ты на хуй, пидор.       Удар получился рефлекторный. Автоматический, безэмоциональный, будто Давид задел рычажок какого-то неживого устройства, нерабочего на его взгляд механизма, а тот — застоявшиеся шестерёнки, скрипящие винтики — возьми да приди в безупречно отточенное действие. Моя рука вскинулась сама собой, локоть отвело назад, как при натяжении невидимой тетивы, а кулак метнулся вперёд спущенной стрелой, хотя, наверное, всё же кувалдой, прошедшейся по идеальной, словно высеченной в мраморе своим законным создателем Микеланджело скуле, проехавшейся по ровным, острым зубам — я не почувствовал ничего, кроме приглушённого, кривого удовлетворения; все эмоции схлынули вместе с выпущенной силой. Давид отшатнулся, запоздало вскинув руку в попытке защититься, не удержался на ногах и упал, уткнувшись в выставленную вперёд ладонь. Медленно поднял голову. На его лице застыла покорёженная, изъеденная гневом маска удивления, а вперемешку с удивлением — тайное, почти мазохистское согласие. На губах — кровянистый, алый блеск.       Правую руку защипало холодком — закололи, запрыгали под кожей острые иголки, как дождевые капли по луже, — и не глядя на неё, я сунул кулак в карман.       — К комнате девочек не подходи, — предупредил я. Левой поднял с пола телефон и вышел за дверь.

***

      На третий этаж я спустился всё ещё ничего не ощущая, механически перебирал ногами в полной внутренней оглушённости, сжимая телефон в руке — корпус выгнут, ширится паутина разбитого стекла, царапает пальцы. Дверь в блок, где жили девочки, оставалась приоткрытой, и я заглянул за неё — комната тоже не заперта, оттуда доносится приглушенный Анин голос. Я прошёл дальше, остановился у входа в комнату, раздумывая, стучать или нет, и в конце концов, увидев рукав куртки Андрея — выступающий локоть, отрезвляющий, спасательный маячок, — подтолкнул дверь и заглянул внутрь.       Сам Андрей стоял у двери, вытянувшись, непривычно застывший, скованный. Движение рядом его встревожило, он дёрнул головой, вскинул руку к двери, но поняв, что это я, а не Давид, расслабился, коротко поприветствовал мягким взглядом, неозвученным «Как ты?», на которое я так же бессловесно ответил, что всё в порядке. Аня же встретила меня самым настоящим страхом, расплескавшимся по лицу, но куда отчётливее в нём промелькнула надежда — и сразу же улетучилась, разрушенная одним моим видом. Я протянул ей телефон. Она попробовала включить его, но экран лишь зарябил перекрестьем тонких линий, цветной муаровой сеткой, и айфон бесполезным ненужным кирпичиком улетел на ближайшую тумбочку.       До моего появления Аня, судя по всему, ходила по комнате, но теперь остановилась, встала у Вариной кровати, а затем опустилась на самый её краешек, будто это обрыв, а она с него вот-вот прыгнет. Больше в комнате никого не было, ни Варвары, ни Маши, но в том, что кто-нибудь из девочек вскоре подоспеет, сомневаться не приходилось — может, забегут Женя с Ксеней, или журналистки из блока напротив, а может и сама Варя влетит в комнату, откликнувшись на сообщение от Андрея — в том, что он его написал, я был уверен. А пока Анин голос зазвучал в тишине, возобновляя прерванный монолог; зазвучал тихо, как из-под толщи воды, из-под топящих его слёз:       — …С ним всегда так. Вечно всё не то, как бы я ни старалась. Аня, ты смотришь всякую хуйню. Аня, ты читаешь всякую хуйню. Аня, у тебя нет вкуса, ты глупая. Аня, не делай так, не делай сяк, не сиди, не лежи, не говори. И я всё жду, когда он скажет мне вообще, нахрен, не дышать, чтобы не мешать ему. — И она оборвала себя с резкостью захлопнутой двери, успев запереть в себе подступающие слёзы и не дав прорваться поверх слов другим звукам. Закусила губу, сморщилась, справляясь с удушливым спазмом.       Мне хотелось уйти. Я чувствовал себя первокурсником-новосёлом, который впервые спустился в подвал, не разглядел таблички да и свернул в женский душ, ворвался опрометчиво, наткнувшись на личное, интимное, увидел что-то не предназначенное для посторонних глаз, и не наготу даже, а более тайное и неловкое, как испачканное нижнее бельё. Но если в таком случае предполагалось выскочить и убежать как можно скорее, то сейчас встать спиной к чужому откровению, отвернуться от потребности поделиться и выговориться не представлялось возможным. Поэтому я стоял, неловко привалившись к дверному косяку, не глядя на Аню, пока она, справившись с собой, продолжила:       — Я не понимаю… Я не понимаю, зачем я ему нужна, если ему всё не нравится… Потолстела — плохо, живот некрасивый, ешь поменьше. Похудела — тоже плохо, груди нет, задницы тоже. Волосы длинные — задолбали, вечно мешаются, а когда подстриглась — пиздец, что ты наделала, тебе не идёт… Я же не дотягиваю, я рядом с ним как… — Она махнула рукой вдоль своего тела, провела ладонью-сканером, подтверждающим его неполноценность. — У меня Алёнка ещё тогда спросила… — и Аня горько, сквозь слёзы рассмеялась. — Однокурсница наша, Алёна, когда я с Давидом начала встречаться, подошла и говорит… «Такому, как он, соответствовать нужно, как ты собираешься это делать?» А ещё Катя — тоже училась с нами, у них с Давидом что-то на первом курсе было, ты, Дим, может, помнишь её, Катя Матвеева, которая на третьем отчислилась, после зимней сетки. Она на какой-то вписке с одногруппниками нашими напилась и прямо при всех разгоняла, что я с Давидом — сказочная пара, красавица и чудовище, только наоборот, и всё в таком духе и… никто её не заткнул. Правду же говорит.       Услышанное воспринималось с трудом. Привыкнув к Давиду и узнав его с разных сторон, я напрочь забывал о том, каким он видится всем остальным, что он может быть в чужих глазах не просто красивым, не одной лишь мелькнувшей картинкой — лайкнул и пролистнул, выбросил из головы, — а настоящим сокровищем, ведь к идеальному лицу прилагались ещё талант и ум, сокрушительное сочетание, с виду — так почти маленькое божество, и я мало думал о том, как быстро и бесповоротно им очаровываются, не обращая внимания на минусы, закрывая глаза на многое, а прощая и того больше, своими же руками воздвигая на такую высоту, что скатись Давид на пару ступеней ниже, так всё равно остался бы недосягаемым. И я никогда не рассматривал их пару с Аней со стороны, мне не приходило в голову оценивать саму Аню, принимаемую мной с безусловным, непоколебимым теплом, радушием. Не верилось и не хотелось верить в то, как жестоки к ней окружающие, а тот, кто должен её защищать, — топил ещё сильнее.       — Я его сто раз просила — уходи, найди себе другую, такую, которая будет полностью устраивать, и живи с ней счастливо. А он не хочет. Не отпускает, держит меня зачем-то. Наговорит мне всего, а потом просит прощения, клянётся, что любит, что жить без меня не может. Обещает, что в последний раз сорвался, что будет контролировать себя, а я верю, постоянно верю, как идиотка… Тысяча шансов — и каждый последний. А сама уйти не могу, не могу — и всё… если бы я могла…       Аня снова осеклась. Вовремя — по коридору застучала знакомая Варина походка, ускоренная в несколько раз. Не прошло и полминуты, как она вскочила в комнату — я едва успел отшатнуться от прохода, — ворвалась не разуваясь, в ореоле холодка и ароматного мороза, тяжёлого дыма вишнёвых сигарет, сжимая в обеих руках пакеты с продуктами, которые не глядя всучила мне, и подскочила к Ане. Села рядом, заглянув в глаза:       — Он что, снова?.. Из-за чего?       Пока я пытался устроить пакеты на заваленной безделушками тумбе, поверх разбитого телефона, Аня заговорила:       — Из-за того же… Из-за Антона, из-за того, что я вчера ему написала. Я же знала, что Давида это выбесит, и всё равно написала… Но я только спросила насчёт таблеток этих, Антон мне рассказал про них, пообещал достать, он только про таблетки и писал, ничего такого, никаких других сообщений. И вот когда мы сидели, для кошки лестницу делали, когтеточку эту… Давид увидел, что мне уведомления от Антона приходят, докопался, начал спрашивать, о чём мы переписываемся и всё такое, ну, ты видела, что он ко мне лез… А я показывать не стала, думала — ну и ладно, пусть побесится, пусть поревнует…       Молчание. Варя стянула шапку, повертела в руках, сжала. Спросила — не для того, чтобы узнать, а чтобы помочь Ане продолжить:       — Он из-за этого на ночь не остался?       — Да. Взял и уехал. И больше не писал мне, ни слова не сказал, не как обычно…       — Так и хорошо же, — вполголоса процедила Варя.       — Нет… ты не понимаешь… Я испугалась, вдруг он… В общем, я пошла к нему, хотела помириться, объяснить всё. Он попросил открыть при нём переписку. И я захожу, а диалог с Антоном пропал. Ни одного сообщения, пустой чат, Антон взял и удалил всё, целиком переписку стёр, сразу у двоих, и не предупредил. А я стою, как дура — мне показать нечего, и Давид… Он так разозлился. Взял у меня телефон и об стену его… а когда я попыталась его поднять, он меня толкнул, наступил на телефон, и в осколки его… мамин телефон, она же мне его в кредит… И я тогда стала на него орать, тоже взбесилась, хотела тоже толкнуть, а он…       Аня попыталась взмахнуть рукой, но та дрогнула, упала безвольно под внезапно вырвавшийся, заклокотавший вздох, и она глотнула ртом воздух и зарылась лицом в ладони, съёжилась под монотонным, успокаивающе-размеренным поглаживанием сидящей рядом Вари. Зацикленным движением проводя ладонью вверх-вниз по Аниной спине, Варя глядела перед собой, в никуда, уставившись в пространство невидящим взглядом. А затем вдруг повернула голову и посмотрела на меня — с таким выражением отчаяния и боли, с каким Аня выбегала к нам навстречу, будто сама получила сильнейшую пощёчину, и лицо её горело отпечатками удара, пылало болезненным румянцем. Она спросила:       — Он её?..       И я кивнул. Варя отвернулась, сжав губы, закрыв глаза, её рука замерла. Лишившись этой опоры, этого магнитика, удерживающего у границы осознания, Аня отняла руки от лица — мокрые щёки, мокрые ладони — и пробормотала:       — Ну какая же я дура, я же сама его вывела. Знала же, знала… Да нахрен мне эти таблетки, нужно было сначала с Давидом всё обговорить, через него всё решать, Антон же его друг. А я взяла и написала за его спиной, как будто собираюсь что-то… — Чем дольше она говорила, тем больше набирала уверенности, закреплялась в ней полубредовая, навязчивая идея. — Ну это же и правда выглядит так, что я зачем-то сама всё удалила. Естественно, Давид заподозрил, я бы на его месте вообще…       Кровать металлически скрипнула, когда Аня поднялась. Выпрямилась, решительно шмыгнула носом и обратилась ко мне, поинтересовавшись почти деловито, собранно:       — Давид говорил что-то тебе?       — Нет.       — Где он?       — Не знаю, — честно ответил я. Что-то мне подсказывало, что Давид правильно расценил предоставленную мной возможность уйти и не стал оставаться в комнате и дожидаться нашего с Андреем возвращения.       Варя перехватила Аню за запястье на полушаге вперёд:       — Ты что, к нему собираешься?       — Я… Да мне… — она растерянно оглянулась с видом разбуженного лунатика, лицо на секунду исказилось осознанием. Но она сразу же вновь провалилась в забытьё: — Нужно объяснить ему. Мы сейчас вместе позвоним Антону, и он всё расскажет. Давид поймёт, всё хорошо будет.       — Ты с ума сошла? Нет, подожди, так нель…       — Варя, пожалуйста! — и Аня вырвала руку из пальцев Вари. — Не сейчас! Ты не понимаешь, он… Если я…       Бросив неубедительные даже для самой себя попытки объясниться, она направилась к двери, ко мне навстречу, три шага — и стоит напротив, заплаканная, нервная, на побледневшей коже след от пощёчины алеет дымком сигнальной ракеты, а мне во второй раз за прошедший час приходится загораживать выход.       — Он ушёл уже, его в комнате нет, лучше здесь подожди, — я попробовал остановить её. Непроизвольно скопировал интонацию своей мамы, пытающейся успокоить своих маленьких пациентов.       Мой совет её не удовлетворил. Подумав, Аня развернулась к поднявшейся на ноги Варе:       — Дай, пожалуйста, телефон, я позвоню. — После того, как Варя непреклонно качнула головой, просящим жестом протянула руку Андрею: — Андрей, пожалуйста.       — Я дам тебе телефон позже, ладно? — он говорил примерно с тем же выражением, что и я. — Давиду нужно дать время. Пусть успокоится. Поговорите утром, когда он вернётся.       В попытке найти союзника хотя бы во мне, она развернулась с вопросительным взглядом. Я тоже собирался отказать, немного перефразировав Андрея, но мне не потребовалась и рта раскрывать для того, чтобы она всё поняла.       — Да вы ведёте себя как… Я что, в общаге телефон не найду! — сердито выкрикнула она. — Подвинься!       Аня бросилась вперёд, с упорством отталкивая меня от двери, и я от неожиданности выставил руку в сторону, чтобы не пошатнуться. И тут она вдруг схватила меня за предплечье — ледяные, чуть влажные пальцы, слабые тиски, — потянула к себе:       — Это… что? — уставилась на мои костяшки. На них грубым мазком подсыхала кровь. — Ты что… Ты ударил его?       Не произнеся ни слова, я осторожно высвободил руку из хватки, ставшей неоправданно крепкой, жёсткой.       — Ты ударил Давида? — Глаза Ани вспыхнули — в бездонную океанскую синеву плеснули горючего, подожгли. — Ты что, больной? Ты идиот? — И она с силой толкнула меня в грудь обеими руками.       — Ань, — негромко окликнул Андрей, выступая вперёд, и перехватил её за плечо, удержав от очередного выпада в мою сторону бережным движением. А вот Варя, не церемонясь, рявкнула:       — Аня, блять! В себя приди!       Аня запальчиво развернулась к ней, крутанулась на месте так решительно, что мне подумалось — ну всё, жди беды, но вдруг застыла (я не видел её лица, не мог узнать его выражение, смотрел лишь в макушку со спутанными, взлохмаченными волосами), а потом разом обмякла, подалась вперёд, к Вариным раскрывшимся рукам, и разрыдалась так отчаянно, громко и безысходно, что у меня вмиг скрутило нутро от неудержимо хлынувшей, заполнившей всё тоски, какая приходит с осознанием неизбежного конца. Глаза Вари тоже заблестели, сверкнули зеркально. Она тихо попросила:       — Ребят, вы идите лучше… Спасибо, что… Спасибо.       И мы с Андреем вышли из комнаты. Я смутно предполагал, что переступаю этот порог в последний раз.

***

      На лестничном пролёте между четвёртым и пятым Андрей спросил:       — Ты правда его ударил?       В ответ я лишь дёрнул плечом:       — Ну.       Оставшиеся ступеньки мы перескочили молча. Обуви Давида на месте не оказалось, как и его самого, но прежде чем в этом убедиться, я завернул в туалет, чтобы смыть кровь, тщательно оттерев костяшки. После чего зашёл в комнату и закрыл дверь на ключ, оставив его в замочной скважине в вертикальном положении таким образом, чтобы вставленный с другой стороны такой же ключ не смог его выбить — это был единственный способ запереть комнату изнутри. Наконец стянул куртку и, забив на мной же установленное правило не использовать мебель в качестве вешалок, скинул всю верхнюю одежду на стул. Пока я мыл руки, Андрей успел переодеться, стоял теперь спиной к столу, опираясь на столешницу отведённой назад рукой, и поджидал, пока я поменяю все слои тёплой одежды на лёгкий лонгслив и спортивные штаны.       — Пиздец какой-то, — он утомлённо уронил голову вбок, ухом к плечу, потёр уголок глаза. После того, как я в ответ пробурчал согласное «угу», спросил: — Давид первый раз так?       — Да. Думаю, да.       — Просто Варя сказала — «снова».       Одна штанина запуталась в другой, нога никак не хотела пролезать, и я стоял, как идиот, пытаясь разобраться с простым действием — зато поймал на себе улыбку Андрея, фыркнул тоже. Траурность случившегося постепенно слабела, сходила на нет, уступая место усталости и сожалению. Наконец я влез в штаны, выпрямился. Подумал и предположил:       — Может, она имела в виду, типа — снова психанул. Хрен знает. Мне кажется, если бы он её раньше ударил, Аня бы его кинула.       — Да вряд ли, — Андрей задумчиво оглядел комнату, словно подыскивая подтверждение своим словам в пространстве. — Может, и сейчас не кинет. А до Ани он так не делал?       — Надеюсь, что нет. — Я одёрнул одежду, закатал рукава. — Ну, до Ани у него отношения-то особо и не получались. Таскался с кем-то постоянно, но так, ничего серьёзного: сегодня одна, завтра другая, каждый раз кого-то нового приводил. Что есть кто-то рядом, что нет — Давиду однохуйственно. Ни разу не видел, чтобы он с кем-то из них срался, ему на всех похер было.       — Лучше бы на Аню тоже похер было.       — Лучше бы, — согласился я, хоть и прошедший год без Ани, без её синих глаз и певучего, чистого голоса не представлялся возможным. С трудом представлялось и то, что в этом году её может с нами и не быть.       Андрей выглядел вымотанным, поникшим; я не заметил, как он успел сорвать корочку кожи с обветренной губы — расцвело на ней болезненно красное пятнышко. Захотелось коснуться его губами, поцеловать, но я не стал — вдруг будет больнее, и потому вместо поцелуя, подойдя к Андрею, провёл рукой по примятым волосам, растрепал их, придав прядям привычный взбалмошный объём. Подумал — вот мы и остались наедине. Правда, цену за это уединение пришлось выплатить слишком уж высокую.       В ответ Андрей обхватил меня рукой, уверенно потянул к себе, в объятие, и я с непривычки, с колким неудобством отметил, сколько нежности может быть в силе, ласки — в настойчивости. Андрей опустил подбородок мне на плечо, вздохнул:       — А ещё лучше, если бы ей на него было похуй.       — Такими темпами скоро будет, — я тоже обнял его, сжал крепко обеими руками.       — Хорошо бы, — пробормотал он. — А то обычно это наоборот работает.       Мы замолчали — я хотел спросить, как именно наоборот и откуда ему знать, но внезапно потерял нить разговора, точнее, это сам Андрей вытянул её у меня — прошёлся пальцами по моей спине, вдоль позвоночника вниз, скомкал ткань одежды на пояснице, губами приник к шее, не поцелуем, а всего лишь прикосновением, но и его оказалось достаточно для того, чтобы в голове возникла цепочка не связанных со случившимся мыслей, быстро выстроился план действий: податься телом вперёд, на Андрея, чуть подтолкнуть его и обхватить руками бёдра, усадить на краешек стола — тогда я бы встал между его разведёнными в стороны коленями, вжался бы между ног, целовал бы шею…       Андрей ткнулся лбом мне в грудь, тихо проговорил:       — Бесконечный какой-то день.       От плана пришлось отказаться, и я ограничился тем, что погладил его, провёл рукой между лопаток:       — Устал?       — Немного. Пойдём сядем? — и он кивнул в сторону кровати.       — Пойдём.       Мне жутко хотелось курить, но это значило простоять минуты три в одиночестве, у холодного окна, под форточкой и сквозняком, в то время как Андрей забрался на мою постель, поглубже под полку второго яруса, сел, опёршись лопатками о стену, и вот — уже поджидает меня, и я проследовал за ним, сел рядом. Решил — плевать, покурю прямо так, не открывая окна, сидя на кровати, а пепел стряхну в оставленную Давидом кружку с недопитым чаем, до неё мне лишь руку вытянуть, но не успел вытащить заблаговременно переложенную в карман штанов пачку, как Андрей поцеловал меня возле уха (пробежали по спине мурашки, окатило щекотным теплом) и негромко проговорил:       — Всё равно сегодня было хорошо.       А пока я улыбался и отвечал: «Очень», он перекатился на спину, завозился, устраиваясь в странной, изломанной позе — голова у меня на коленях, ноги согнуты, одна переброшена через спинку кровати, вторая в неё же упирается стопой, и когда он, покрутив шеей и уложив затылок на моей ноге поудобнее, посмотрел снизу вверх, я напрочь забыл о сигаретах, заворожённый лицом перед собой. Андрей спросил:       — Давид правда ничего не говорил?       — Ну, что-то говорил. — Я положил руку ему на голову, провалился пальцами в облачность, воздушную пенность волос. — Но можно считать, что нет. Если бы он был в состоянии нормально соображать, то не стал бы такую хуйню нести.       Андрей прикрыл глаза, ресницы — длинные, прямые, белёсые на кончиках, как лисий хвост, — опустились к щекам. Сжимая собственные пальцы, он по очереди пощёлкал всеми костяшками подряд.       — Что нёс?       — Да про этого Антона загонял, про то, что Аня вывела его, что она сама виновата.       — Думаешь, он будет в состоянии сообразить, что не она виновата? — в словах скользнуло резонное недоверие.       — Будет, — не сразу откликнулся я. — Он же не тупой, не психопат какой-нибудь или садист, не маньяк-убийца. Он когда-то говорил… Короче, было пару случаев похожих. Один раз, когда у него с учёбой не клеилось, он не успевал что-то доделать, а там ещё и ноут залагал — у него в то время старенький такой Леново был, еле работал. Так он его взял и расхерачил, вот так же об стену. Мы тогда не отреагировали особо, просто охуели молча. А потом он бутылку в комнате разбил. Хрен знает что у него случилось, мы не видели, в комнате нас не было. Возвращаемся, а весь пол, вся кровать эта — всё в стекле. Вася ему за это нихуёво так выговорил. Ну, и Давид тогда рассказал, что у него бывает такое, типа, с контролем гнева не всё в порядке — его накрывает в какой-то момент и мозг отключается.       Андрей слушал, не глядя на меня, покручивая на пальце кольцо, а после длинной, задумчивой паузы заключил:       — Что-то не похоже, что он включается. Мозг его.       — Ты же знаешь Давида, он может быть адекватным.       — Охренеть достижение, — хмыкнул он. — Так и маньяк-убийца может быть адекватным. А потом вот так мозг отключится, а под руку нож попадётся — тоже, считай, с контролем гнева не всё в порядке. Но ладно, это одно. Так Давид и в спокойном состоянии Ане говорит хуйню, требует от неё всякое, мозги ебёт постоянно… Это не нормально.       — Понятное дело, что не нормально. Всё это пиздец, но не значит, что он этот пиздец не осознаёт и не жалеет. — Я вздохнул, вспомнив, как тогда, прошлой зимой, поругавшись с Аней, Давид почти плакал в такси, заходясь от ненависти к себе, горько раскаиваясь. — Он пытается что-то с собой делать, понимает, что у него есть проблемы.       Тишина — и запрятанный в ней ответ. Я знал, что Андрей не считает мои доводы достаточно веским аргументом и не станет искать для Давида оправдания, не будет пытаться его понять, и отчасти завидовал ему, его возможности занять объективную, отстранённую позицию. Я же, по многу раз отвечая на полушутливые, дурацкие вопросы сестры из серии «а если бы», с помощью которых Дина упорно прощупывала рамки моей морали («Ди-и-им, Дима! Ну вот гипотетически! Вот представь — прихожу я к тебе тебе такая и говорю, что Ленку из параллели придушила. Ты бы помог мне её закопать?»), на самом деле подсознательно подтверждал важный выбор — во что бы то ни стало принимать свою семью. Давид же являлся её частью — и Андрею объяснять этого не приходилось. Он всё понимал. Но его заинтересовало другое:       — А у тебя?       — Что?       — Ну, у тебя эти проблемы есть?       — Какие? — я растерялся. Даже гладить его перестал, вместо этого потёр свой затылок. — С гневом-то?       — Ага.       — Да с чего бы? Я ни разу ничего не разбивал, да и девушку никогда бы…       — Девушка, пацан — какая разница, — пожал плечами Андрей. Он перехватил меня за запястье, взял мою руку в свою. — Я в общем спрашиваю.       — Да нет у меня никаких проблем, — ещё более озадаченно нахмурился я, явно переборщив с этим громким «никаких».       Андрей провёл большим пальцем поверх двух костяшек, темнеющих сбитой кожей тонко и зернисто, будто кожура граната, и усмехнулся почти без улыбки:       — Ну да. Я вижу.       Подходящего ответа у меня не нашлось, и я промолчал. Хоть Давид и заслуживал получить своё сполна, а всё-таки я никакой мести не планировал и толком не осознал, как так вышло, щёлкнуло что-то внутри — и всё; может быть, это оно и есть, то самое чувство, когда мозг отключается. Но я не успел задержаться на возникшем предположении и поделиться им с Андреем, как ему снова удалось переключить моё внимание, перенастроить его на другую частоту — он подтянул мою ладонь к лицу и поцеловал. Горячо выдыхая, произнёс:       — Знаешь. Тогда на Новый год, в коттедже… — Слова шли мне в руку — приглушённый звук, парнóе дыхание, перисто-нежное движение губ, сбивающее мысли. — До того как вся эта хрень с ментами началась… До того, как Варя позвонила. Я думал, что ты мне въебёшь.       — Что?.. — я смешался, и Андрей поднял на меня взгляд:       — Ну, помнишь. Мы стояли возле выхода на террасу. В том коридоре. Я тебя послал, а ты меня схватил так… — и он продемонстрировал, стянув мою руку ниже, к себе под подбородок так, что мои пальцы обвились вокруг его шеи. — И держал долго. Я подумал — всё. Сейчас огребу.       — Прости. Я бы не… — я с сожалением качнул головой, собирая в себе смелость на очередное признание. Осторожно провёл пальцами по его шее, одними подушечками туда-сюда, и Андрей вдруг выдохнул, сглотнул с трудом, заставив кадык под моей ладонью скакнуть. От этого едва уловимого ощущения низ живота вмиг налился теплом, оно придало смелости: — Я не ударить тебя хотел, а поцеловать.       — Да ладно, — Андрей саркастически фыркнул.       — Я серьёзно. Правда хотел.       — М-м, — повеселев, протянул он. Уголок рта дрогнул, дёрнулся вверх: — А сейчас?       Несмотря на улыбку, взгляд у него был бесцветно-серый и тяжёлый, ртутный — похожий на тот, какой я видел в ту ночь под собой, на полу. Я ответил тем, что завёл руку Андрею под голову, потянул на себя, и он приподнялся на локте, вытягиваясь навстречу, позволяя вжаться в свои губы, отвечая на поцелуй крепко и сильно, целуя сам, утягивая меня глубже, дальше, к самому краю бессознания, тягучего, жаркого забвения, и…       — Дверь… ты дверь закрыл? — спросил он почти не отрываясь, двигая губами не то в поцелуе, не то проговаривая слова, пропуская голос прямо мне в рот, на что я лишь утвердительно промычал.       …и мы соскользнули в эту пропасть вместе, исчезли в ней окончательно.