Асимптота

      Всё произошло быстро. Завелось в секунду, разогналось до предельных спидометровых значений и понеслось кувырком, как съехавшая со знакомой трассы и улетевшая в обрыв, в куроговерть неизвестности машина — тормозить оказалось некому. Хаос движений, лихорадочная, жаркая поспешность — сталкиваемся ладонями, локтями, сетка постели лязгает, покачивается и проседает, пока мы кое-как перемещаемся, и Андрей оказывается передо мной полусидя-полулёжа, откинувшись лопатками на спинку кровати, я — сгорбившись под вторым ярусом, прислонившись ближе — склоняюсь над ним, мы путаемся ногами, ударяемся коленями: «Сейчас, дай-ка я…» — «Так? Нормально?», и улыбаемся друг другу в губы, в поцелуй, неловко, с мимолётно вспыхнувшим смущением, которое тут же гасит обжигающей, бесшумно-оглушительной, как выдох у самого уха, волной возбуждения. И как бы ни хотелось запечатлеть этот момент в деталях, насладиться подольше, желание поторапливало, подталкивало, заставляло ускоряться, и Андрей, вопреки ожиданиям, наперекор всему, к чему я привык и, в общем-то, очень любил — девичье смущение, робость первого сближения, желание долгой ласки, — поддерживал эту спешку, выжимал газ наравне со мной.       Мир, отрезанный закрытыми веками, превратился в чехарду слепых касаний, ладоней по телу — его телу, крепкому, гибкому, разгорячённому, и вплоть до этого момента я думал — а вдруг мне не понравится, может быть, мне будет неприятно вот так вести рукой по твёрдым неподатливым мышцам, плотным, как каучук, я волновался — а что если меня оттолкнёт это ощущение решётчатости, заострённости рёбер и плоской, как сама кость, груди, но всё оказалось иначе, потому что ни одно из этих ощущений не существовало без отклика Андрея, без его бессловесных ответов, подталкивающих к продолжению, и его готовности продолжать самому, той готовности, которая позволила ему оттянуть пояс моих штанов, вместе с резинкой белья, и (без промедления, без шанса на раздумья) скользнуть туда горячими пальцами, обхватить мягко член и двинуть кулаком. Меня повело вперёд, почти в падение, и я упёрся обеими ладонями в спинку кровати — его плечи оказались между моих сомкнутых на железной перекладине рук. Я даже не осознал, что застонал, будто со стороны услышал этот низкий, надсадный звук.       Мне пришлось почти сразу придержать его за локоть, перехватить руку в полускольжении, чтобы всё не окончилось неудовлетворительно быстро (неочевидный плюс — стыдно за свою поспешность мне не было, уж Андрей-то должен был всё понять, а то и вообще воспринять, скорее, как комплимент, особенно если учитывать мою слегка пониженную чувствительность, о чём он без труда догадался). И он дал передышку, стянул с меня одежду ниже (и я вовсе избавился от штанов, неуклюже из них выпутавшись), а после вернул руку, сбавив темп.       И всё же, как бы я ни любовался им, обнажённым наполовину, — фигурная скобка ключиц, вздымающаяся грудь, поджатый, подрагивающий рельеф живота, — как бы меня ни возбуждало происходящее, я так и не смог спуститься к Андрею ниже пояса. Хотел — и не мог. Что-то сковывало, стягивало руку, одёргивало вверх, стоило пальцам дойти до резинки шорт. В голове так и сидело грызущее отторжение, пугающая чуждость, и наряду со всеми этими непередаваемо-восхитительными, переполняющими эмоциями каждую секунду я опасался того, что Андрей может разочароваться и расстроиться, захотеть прервать всё, а то и вовсе оттолкнуть, и я судорожно, сбивчиво думал о том, как бы сделать приятно и ему тоже, может, занять другое положение, попробовать повторить что-нибудь вроде того первого, неудачного раза?..       Андрей принял решение раньше. Снова втягивая меня в поцелуй — отвлекая так, чтобы я прикрыл глаза, — он быстро приспустил свои шорты и, продолжая двигать кулаком на моём члене, второй рукой обхватил свой. Я отстранился, упёршись в спинку кровати, нависая над ним на вытянутых руках, и увидел в его лице новогоднюю ночь — лунный свет и постель напротив, вспомнил желание оказаться в ту минуту рядом с ним. Трудно было поверить, что это желание сбылось, и оказалось намного, необъяснимо и невыразимо лучше того, что я мог вообразить. И хоть с той ночи всё изменилось, преобразилось до неузнаваемости, но отголоски первичного непонимания и отторжения всё же доносились до сих пор, сидели внутри занозой, червивым следом — сам себя изъел неприятием, отрицанием, — и мешали сейчас опустить взгляд с лица Андрея, взглянуть на него открыто, наблюдать не краем глаза, не расфокусированной, отдалённой картинкой, а увидеть отчётливо то, как у него стоит, как он одновременно ведёт сомкнутыми пальцами двух рук, и как в один из толчков головки соприкасаются — невесомо, почти неощутимо, но само осознание…       На низком, глухом выдохе у меня вырвалось предупредительное «блять», следом пояснительное «я сейчас кончу».       Я подумал — вдруг он не захочет, чтобы я попал на него, и снова перехватил руку, успел за мгновение до. Андрей остановился, но ненадолго; он поднял на меня взгляд, поцеловал сбивчиво, мимо губ, дотронувшись коротким броским прикосновением, вслед за ним позвал вполголоса, хрипло: «Дим», и произнёс: «...давай. Я тоже», но этого я почти не слышал, потому что от звука своего имени, ни разу не звучавшего с такой обессиленной, пьянящей мольбой, меня оглушило, и даже если бы я изо всех сил постарался сдержаться — всё равно не смог бы. Я упал предплечьями в перекладину спинки кровати, сам толкнулся в кулак Андрея, а он повёл им навстречу и всем телом подался ко мне, приподнимаясь, и мы уткнулись лицами друг другу в шеи, я — с приглушённым стоном, с прерывистым, разбитым на слоги «Андрей», а он с сорванными, жадными глотками воздуха, продолжая проводить синхронно двумя руками, плавными, оседающими рывками, к самой головке.       Скопившийся внутри меня, собранный близостью Андрея жар взвился, взметнулся и рванул в разные стороны, разошёлся глубокими отзвуками ударных волн — из самого нутра и до всех границ — и выплеснулся наружу, длинно и густо, долго.       Когда я, отдышавшись, расцеловав плечо и шею Андрея, дотронувшись до губ, выпрямился насколько это было возможно под верхней полкой и сел, всё во мне звенело и плыло, и отзвучавшее в теле удовольствие налило его свинцом, гулкой, сонной тяжестью. Понимание того, что всё действительно произошло, приливало постепенно, потянулось тягучим, путанным осознанием реальности (новой реальности, последними вырванными корнями прошлого), как после сумбурного и вязкого, послеполуденного сна, перевалившего далеко за закатный час — вот так просыпаешься вечером, выпадаешь из забытья в никуда, и несколько растянувшихся в вечность мгновений не можешь понять, нащупать мир вокруг и самого себя в нём. Руки, пока я, не глядя на Андрея, натягивал на себя боксеры, предательски потряхивало, но мне всего-то и требовалось поправить бельё — и как ни в чём ни бывало, а вот ему так легко отделаться не получилось бы — пальцы испачканы, следы влажным, мутным перламутром стекают по коже. От этого вида в голове будто курком взвелось желание, мысли прокрутились намерением всё повторить, начать заново немедленно, прямо сейчас, но тело, разрядившись, пустовало, и я быстро отвернулся, потянулся к запрятанной под стол тумбочке и спросил:       — Салфетки?.. — получилось хрипло, с покашливанием. Салфеток, на самом деле, не имелось, но на нижней полке оставались запасы из пары рулонов туалетной бумаги. Андрей отказался:       — Не. — И попросил: — Дай футболку мою. Всё равно стирать её.       Я наклонился, поднял с пола одежду. Подумал о том, что вот сейчас возьму и помогу, вытру всё сам, но в итоге отдал её, так и не справившись с всё тем же странным, виноватым чувством неприязни — не к Андрею, нет, а к самому себе, — подтачивающим идеальную картинку, обезображивающим её. Я убеждал себя, что такое отторжение исчезнет, нужно просто привыкнуть, освоиться и осмелеть, и оно обязательно пройдёт — не может не пройти, когда мне с Андреем настолько хорошо, но хоть я и верил в эти самовнушения, всё же не мог не расстраиваться, не думать о том, что разочаровал его или заставил волноваться, сделать неверные выводы.       Снова склонившись с постели, я достал сигареты с зажигалкой из кармана лежащих на полу штанов. Андрей за это время молча вытерся, сосредоточенно поелозив скомканной тканью по телу: влага ушла, а вот запах, насыщенностью и сыростью напоминающий морской, но телесно-химический, терпкий, остался на коже, прилип тонкой, невидимой плёнкой. Затем он натянул приспущенные трусы, а шорты, наоборот, снял и, скомкав их вместе с футболкой, по-прежнему не говоря ни слова забросил под кровать. И лишь после всего этого взглянул на меня.       Но он не дал и пары секунд на то, чтобы прочесть выражение лица — одним быстрым, ласковым порывом обхватил меня обеими руками и потянул к себе, увлекая в постель. Мы оба повалились спинами в развороченные простыни, улеглись — он у стены, я с краю, — прильнули друг к другу, и я оказался у Андрея под рукой, прижался своим плечом к его рёбрам. Он поцеловал меня в затылок, а я его в бок, куда-то около подмышки.       — Так хорошо было, — негромко проговорил он мне в макушку.       От доверительности, от тихой бережности его голоса стало чуть легче. Может быть Андрей, уловив моё настроение и догадавшись о мыслях, попытался подбодрить, но я ему поверил.       — Да. Очень, — ответил я, целуя руку, на которой лежал — несколько раз коснулся губами шифоново-тонкой, мягкой-мягкой кожи в сгибе локтя. Поудобнее устроившись головой на его плече, открыл сигареты. Андрей вдруг потянулся к ним — я одёрнул пачку в непонимании.       — Да дай, — нетерпеливо потребовал он и подцепил фильтр, уткнул его в мой рот. Затем забрал зажигалку, прикурил мне, щёлкнув крышкой. Перед тем, как я выдохнул первую затяжку, Андрей перехватил сигарету, зажав её в щепотку между большим и указательным пальцами, как обычно держал её я сам, и убрал из моего рта — получался эдакий совместный ритуал.       — Пассивное курение? — хмыкнул я.       — Универсальное, — с таким же смешком ответил он.       Будучи не совсем уверенным в своей способности верно толковать смысл подобных намёков, я замолчал. Обе руки у меня остались свободными, и я выгреб из-под себя скомканное одеяло, укрыл нас — жар сходил с кожи, а в комнате становилось всё холоднее, — и поднырнул ладонью под ногу Андрея, согнутую коленом вверх, опустил на бедро, погладил. Мы лежали в тишине, прислушиваясь к собственным телам и телам друг друга, к появившейся между ними новой связи, и курили — вместе.       Обычно в подобные моменты отдыха я не испытывал ничего, кроме умиротворения (безмятежность покачивания на бассейновых волнах, блаженность летней дрёмы в поле под тенистым деревом), но сейчас приходилось сражаться с навязчивыми мыслями — возможно, не так всё должно было произойти, не заслуживало оно такой скомканности, торопливости и уж тем более — моей нерешительности, — легко пробивающимися сквозь тишину. Хорошо, что молчали мы недолго. Андрей заговорил неожиданно, вдруг озвучил наверняка спонтанно возникшую, первую попавшуюся мысль, подоткнул чем попало грозящую затопить меня тишину:       — Блин. Я, кажется, первый раз обрезанный видел. Ну, прям вот так.       От такой простодушной, ничем неприкрытой откровенности, присущей обсуждению необычной модели машины или удачно выпавшего в игре дорогого скина — ни капли стеснения или, наоборот, заигрывания — мне стало и неловко, и весело одновременно, и я не удержался от смешка, ехидно полюбопытствовал:       — И чего, как впечатления?       Вот тут Андрей немного смутился, замялся с ответом и, протянув что-то между «ну» и «м-м», ответил:       — Красиво. — При всём при этом сохраняя обескураживающую искренность, добавил: — На ощупь необычно. Но… прикольно.       — В детстве пришлось сделать, я совсем маленький был, не помню ничего, — прожевал я слова через сигаретный фильтр до того, как Андрей убрал его. Я выдохнул дым в сторону, помолчал и всё же решил задать вопрос: — А что, ты много других видел?       — Достаточно, — бесстрастно заявил он. И, наверное, я слишком быстро вскинул голову и посмотрел на него с таким многозначительным выражением лица, что он расхохотался: — Да блять. Не в этом смысле. На стадионах раздевалки и душевые общие же, народа куча. — И буднично пожал плечами: — Там хочешь не хочешь… А пепел, кстати, куда?       — Да на пол стряхни. Я уберу потом.       Андрей неловко, неумеючи постучал по фильтру пальцем, будто какую-то кнопку пытался нажать — накопившийся столбик пепла осыпался вниз, — после чего дал мне затянуться. Мне снова пришлось подумать, прежде чем озвучить вопрос, разобраться, хочу ли я знать на него ответ:       — А много было тех, которые хотел видеть?       — В смысле — в живую?       — Ну, ты ж не патологоанатом…       — Да я имею в виду, — он фыркнул, рассудительно пояснил: — Есть же и фотки, и видео.       Я подумал — ага, вот ты какой. Решительность в действиях Андрея не оставляла сомнений в том, что ему давно было известно желание мужского тела, в отличие от меня, едва начинающего знакомство с ним. Но вслух я сказал:       — Вживую.       — Один. Два — если то, что сейчас… Слушай, — он подал сигарету, придерживая её у моих губ, а сам в замешательстве потёр кончик своего носа второй, свободной рукой, — как-то странно это — члены считать. Ты если хочешь что-то конкретное узнать, лучше прямо спроси.       — Хорошо, — согласился я с разумностью условия и поинтересовался: — У тебя ведь раньше были парни?       — Ну, — он поёрзал, укладываясь поудобнее, — как сказать. Смотря в каком плане... Да хотя в любом случае можно считать, что нет.       — В плане… — я задумался о вариантах. Что-то неуютно закололо изнутри, заскользило, заворочалось где-то под желудком, одёргивая от дальнейших уточнений, зашипело ядовито: «Меньше знаешь — крепче спишь», но я этот голос оборвал. — Не знаю. Может, в плане чувств каких-то.       Андрей с признанием не спешил. Вытянул руку, поковырял сетку кровати, подёргал одно из стальных звеньев — поразмышлял о чём-то своём, и на этот кроткий безответный промежуток всё во мне замерло, застыло в той лишённой надёжной опоры точке, будто полная воды кружка, сдвинутая к самому краю стола, когда истины ожидаешь как падения. И не понимал, отчего именно мне так беспокойно — то ли от внезапно охватившего чувства собственничества, то ли от опаски перед неприемлемой для меня правдой, а может от смутного, беспрестанно гложущего страха перед чужой болью, подобная какой настигла Васю. В конце концов Андрей заговорил:       — Помнишь, я тебе про одноклассницу рассказывал?.. В общем, это был одноклассник, парень. У нас не было отношений — мы дружили, ничего особенного. Мне шестнадцать исполнялось, только в Москву переехал. Пошёл в школу новую, ну и… А это куда? — и он показал мне окурок после того, как я сделал последнюю затяжку.       Я забрал его, вытянулся к ножке кровати и затушил бычок о металл, обнажённый из-под облупившейся краски. Опустил его на пол. Казалось — я физически не смогу встать, отдалиться от Андрея хотя бы на метр, нарушить близость и оборвать разговор, поэтому снова приник к нему, погладил его ногу, пальцами ведя к колену — тому, что со шрамом. Андрей, спустя недолгую, но внимательную к моей ласке паузу, продолжил:       — Его Вадим звали. Сидели с ним за одной партой, на скейтах катали, у него дома постоянно торчали. И как-то постепенно… — Андрей повёл рукой от низа живота к груди, к левой её стороне, и задержал ладонь там, как если бы попытался вытянуть воспоминания из самых глубин, из самого сердца. Но формулировкой отделался будничной: — В общем, я на него запал. Для меня это стало чем-то вроде переломного момента. Потому что до Вадима меня это не интересовало — отношения, в смысле. Все вокруг про тёлок загоняли, про секс. Кто-то встречаться начал, любовь, всё серьёзно. А у меня — ничего. Нет, я, конечно, хотел попробовать, как эксперимент. Как что-то новое. Но никто подходящий не попадался, а специально искать влом — мне и без этого нормально жилось. Ни к кому не тянуло. А с Вадимом… Ну, знаешь, первые чувства и всё такое. А он просто странно себя вёл.       При слове «чувства» — слове трёхлетней давности, с явно вышедшим сроком годности — я невольно, поддавшись иррациональному, неподконтрольному напряжению, дёрнулся. Замаскировал это тем, что задрал подбородок и посмотрел на Андрея снизу вверх, из-под его плеча. Спросил:       — Странно — это как?       — Сложно объяснить… — Он подогнул свою руку так, чтобы погладить меня по макушке, опустил ладонь на лоб, и я прикрыл глаза — вскинувшаяся во мне ревность тоже. Задремала, приласканная рукой Андрея. — Он подкатывал ко мне, а потом делал вид, что ничего не было. Хотя, не то, чтобы прям подкатывал… Зажмёт как-нибудь, погладит-потрогает, про глаза красивые загонит, про улыбку. Со стороны как бы ничего такого, по-дружески же. И я, наверное, так и сомневался бы, если бы он меня не поцеловал. Нормально так поцеловал, взасос. Но даже после этого игнорил.       Пальцы Андрея будто существовали отдельно от него самого, вне рассказа, вне слов. Они беглым касанием летели по моему лицу, очерчивали надбровную дугу и линию носа, задерживаясь на самом его кончике, дотрагивались губ — и, получив поцелуй, скатывались к подбородку, утыкаясь подушечкой указательного ровно в центр. Затем начинали своё путешествие вверх, к скуле. Словно в хаотично разбросанных точках соединяли по порядку те, из которых должно получиться цельное изображение.       — Может, он боялся, — предположил я, ненароком поставив себя на место этого Вадима — пригодилось и созвучие имён. Но не смог и приблизительно представить, что бы я делал, случись в мои шестнадцать то, что происходит сейчас. Андрей непринуждённо пожал плечами:       — Хрен знает. Может и так. Но мне всегда казалось, что он не из пугливых. Он посвободнее себя вёл в этом плане. В открытую, естественно, ничего не говорил, но и гомофобом не прикидывался, да и в целом увереннее казался. — Андрей говорил так, словно зачитывал предложения со страниц старой, известной наизусть книги. — Я думаю, что к тому времени у него было с парнем. Не отношения, понятное дело, может и не секс, а так — подрочили и забыли. Наверное, он рассчитывал со мной так же, просто пососаться, ничего серьёзного, а я напридумывал себе.       Я повернул голову, ткнувшись лицом Андрею в бок, поцеловал несколько раз, почувствовав под губами пробежавшие крапинки гусиной кожи, зарябившие шрифтом Брайля мурашки, и протянул руку, чтобы прочесть этот отголосок на мои прикосновения. Невесомо поводил по рёбрам, по животу пальцами, отчего Андрей поёжился как от щекотки, и я не видел, но почувствовал, почти услышал, как он заулыбался. Отдав тишине и ощущениям немного немного времени, я вернулся к разговору:       — Ты отношений хотел?       — Ага, — он погладил мои волосы, пальцем по краю обвёл ухо, и движение прошуршало приятным шепотком. — Да и просто рядом быть хотел, как друг. Хотя с ним и дружить стало сложно.       — Типа — чувства мешали?       — М-м, не совсем. Чувства… Да пережил бы как-нибудь. Но у него характер сложный был. Как будто перемыкало постоянно. Сегодня я для него пиздец друг, почти брат. А завтра, — и Андрей пальцами свободной руки громко, театрально, со звуком переключателя, щёлкнул: — «Иди на хуй, заебала твоя тупость». И сидит, морозится. А когда я начинал думать, что нужно перестать общаться и не доёбываться, он опять говорил, что я лучший человек в его жизни. Получалось как с игрушкой, с этой, как её там… — ладонь Андрея скакнула в воздухе, сделала прыгучий, лёгкий жест, каким выбрасывают и подтягивают мячик: — Йо-йо. Притянул — оттолкнул — притянул. А у меня всё в первый раз, детский сад прям. Бабочки, эмоции. Как за нитку привязанный болтаюсь и ничего поделать не могу.       Говорить у Андрея получалось легко, гладко — в противном случае не вдавался бы в подробности, отделался парой предложений, как это бывало, когда разговор заходил, например, о родителях, — но сами слова и те конструкции, в какие они складывались, напоминали своим отзвуком и очертаниями глубокие, старые шрамы. Перевернувшись на бок, я обхватил его рукой, заковал в объятие, не представляя, как его можно оттолкнуть, как кому-то вообще могло хотеться этого. Спросил:       — А потом что?       — Перестали общаться, — пожал он плечами. — Из-за меня. Я тогда не подумал, хуйни натворил. — И прежде чем я успел задать очередной наводящий вопрос, Андрей добавил подробностей: — После того, как он меня поцеловал, я решил, что нужно тоже действовать. Взял и сказал, что я к нему испытываю. Сообщение написал. Блять, — короткий и весёлый, ненапряжный смешок, — представляю его лицо, когда он это увидел.       — Что ответил?       — Ничего. Проигнорил. Это сейчас я осознаю, что он мне дал возможность слиться. Нормально как-то всё разрулить и не позориться. А тогда нихрена не понимал. Собрался лично у него выяснить чего он молчит. Подошёл к нему такой и говорю — я это серьёзно, про чувства-то. Само собой, он заднюю врубил. «Андрюх, ты чё, я по девкам ваще-то, ты всё не так понял».       Андрей фыркнул — беззаботно, без намёка на сожаление и горечь. Может быть, трёх лет оказалось достаточно, чтобы раны, нанесённые невзаимностью, окончательно затянулись. Я, понимая как бестолково это прозвучит, смог сказать лишь:       — Хуёво.       — Да ладно, — он отмахнулся. — Мы оба мелкие были. Не понимали чего хотим и как себя вести. Хорошо, что не закончилось чем-то похуже.       У меня возникла примерно сотня предположений чем таким «похуже» могло закончиться, но я не стал уточнять. Озвучил куда более нейтральный вопрос:       — Вы не общались больше?       — Как друзья — нет. Я тогда в другую школу перешёл, и мы потерялись.       — Получается, ничего кроме поцелуя у тебя с ним не было?       — Не-а.       Всё это время я прочно держал в уме то, с чего начался наш разговор, и надеялся, что пояснение придёт сейчас, что получится разделаться со всем быстро и безболезненно, за один подход, как зуб вырвать, но — не вышло. И всё-таки знать мне хотелось больше, чем оставаться в неведении и строить догадки, поэтому, пересилив себя, я вернулся к стартовой точке, выбрал другой путь на развилке:       — А… С кем было тогда?       Андрей отозвался не сразу, с плохо скрываемой настороженностью:       — Два раза с пацаном из Тиндера встретился. — И поторопился пояснить: — Так, херня. Полежали, пообнимались и… ну, вот так же — руками. Ничего больше.       Я снова лёг на спину, затылком на плечо Андрея, и уставился вверх. Понимая, как нелепо ревновать к прошлому, как это странно — вдруг представить сейчас чужие руки, те руки, которые смогли коснуться его (и коснуться совсем не «вот так же», а лучше, дать большее), я попытался сосредоточиться на настоящем. Над нашими головами его постель, а сам он — в моей. Рядом. И осознавать это — волнительно, горячо. Уточнить я постарался без напряжения, как можно проще:       — Давно?       — Ага. В конце прошлого лета. Прошлого — в смысле, перед одиннадцатым классом. — Он поцеловал меня в макушку, зарылся в волосы лицом и шумно, с таким наслаждением, с каким обычно утыкаются носом в букеты цветов, вдохнул. Я, сам того до конца не осознавая, улыбнулся. Мы какое-то время полежали так, пока я вновь не нарушил молчание:       — А до него с кем-то пробовал встречаться?       — Не-а. Переписки — максимум. После операции дома долго сидел, скучно было. Вот и регался в приложениях всяких, залипал сидел… Но в реале боялся.       — А с ним почему всё-таки решил встретиться?       — Ну… Блять. — Он постарался скрыть замешательство усмешкой: — Такое чувство, что я на интервью.       — Прости, — я опустил руку Андрею на живот, погладил под солнечным сплетением. Пресс на ощупь плотный, литой, по-спортивному скульптурный и куда более крепкий, чем мой собственный, чего уж говорить о женском теле — сознание упрямо продолжало выхватывать, заострять различия. — Просто интересно, как это бывает. Для меня же всё легко было, захотел встретиться — встретился, не задумывался — страшно, не страшно, бояться-то нечего. И я… Да ты не отвечай, если не хочешь, всё в порядке.       — Нет, — завозражал он. — Я хочу. Но странно немного. Непривычно. Я ни с кем никогда не обсуждал… В общем. С тем пацаном, с Тёмой, решил встретиться, потому что… Ну, хотелось уже чего-то. А он казался безопасным. Почти на два года младше, тоже без опыта вообще. Он с родаками проездом в наш город заезжал, на двое суток, так и встретились. И когда он обратно ехал — то же самое. А позже только списывались.       — Списывались? — я вспомнил его уточнение, тот вопрос «В живую?» — С фотками?       — Э… Да.       После того, как я помолчал, переварив информацию, и невольно вообразил, как это происходило, вопрос вырвался сам собой:       — Вы типа… дикпики скидывали друг другу?       — М-м… Ну-у… Да не дикпики прям, а просто… фото. И в целом больше сообщениями, чем… так.       Плечо Андрея дёрнулось, он замолчал, заглушив оправдательную, смущённую интонацию. Он немного растерялся, наверняка заприметив что-то такое, что легко могло быть принято за осуждение. Всё-таки расслышал в моём голосе нотки недоверия, смятения — узнавая Андрея с новой стороны, я с трудом представлял, что ему действительно могут быть интересны мужские фото, забывая о том, что я и сам любил отправляемые мне Викой снимки и в нижнем белье, и без него, неосознанно полагая, что получать подобное от девушки — это нечто иное, что-то само собой разумеющееся и обыденное, проще говоря, в пределах нормы.       Но наряду с непониманием, осуждения во мне всё же не было, и я постарался передать это, продолжая поглаживать Андрея по животу, между рёбер, у впадинки пупка и ниже, над самой резинкой трусов. Подцепил её пальцем и, немного оттянув, отпустил — щелчок о кожу, будто лопнул жвачный пузырь. Улыбнулся:       — Типа, секс по телефону?       Он расслабленно посмеялся:       — Нихрена ты вспомнил. Это вроде как секстинг называется.       — Сорри, я не особо в этом прошаренный.       — Ничего, я тебя научу, — проговорил он с притворной, преувеличенной участливостью.       — Договорились. — Я приподнялся на локте и подтянулся выше, к Андрею, с коротким поцелуем у самого уголка его губ. И, не удержавшись, теперь глядя ему глаза, полюбопытствовал: — И после ты ни с кем не хотел встретиться?       — Хотел. Попробовал ещё раз, с челом из моего города, но… — Он хмыкнул, закрыв глаза и скривившись так, как если бы воспоминания могли иметь запах — и запах не самый приятный. — Там стрёмно получилось.       Опустившись с локтя на бок, я укрыл нас одеялом поплотнее, постарался поудобнее устроить ноги — на короткой, узкой кровати эта задача и без того была затруднительной, а со вторым человеком рядом и вовсе превращалась в неразрешимую, — и приобнял Андрея, приготовившись слушать. И когда моя голова опустилась на подушку напротив его головы, он заговорил:       — Мы с ним познакомились прошлой зимой. Описание нормальное, двадцать пять лет, и фото ничего такие, те, которые в анкете стояли. А в личку он без лица скидывал… — Смутившись, он быстро глянул на меня в неосознанной попытке подловить реакцию, но мгновенно отвёл взгляд вверх, так и не убедившись в отсутствии неодобрения. — Ну, ты понял. Сначала мы переписывались много. И по сообщениям он адекватным казался, интересным. И я решился встретиться. Договорились, обсудили всё, время там, место — я специально общественное выбрал, мало ли что. Вдруг это подстава, приду, а меня отпиздят... Ну, не суть. Захожу я в тц, вижу его и, блять, издалека понимаю, что ему нихрена не двадцать пять. А вблизи вообще под сорокет. Морщины, щетина седая, лысеет ещё... Оказалось, что ему тридцать четыре или тридцать пять, а фотки он старые выложил. И мне ещё начал предъявлять, типа, да чего ты выёбываешься, ты же знал, что я старше, и какая разница на сколько. Короче, я развернулся и свалил по-быстрому. Пиздец как стрёмно стало, аж помыться захотелось. И после этого подумал — ну нахер. И снёс все приложения.       Сложно было выбрать, что меня поразило и разозлило больше — возможность изощрённой подставы, сам обман или прямолинейная, неприкрытая наглость того, кто обманул. Я сдержанно пробормотал, уткнувшись носом Андрею висок:       — Охуеть. Вот уёбок.       — Ага, — кивнул он. И утешительно — скорее, для себя самого — прибавил: — Да в дейтингах, наверное, все с какой-нибудь такой хернёй сталкивались.       — Может быть. Мне Дина про что-то похожее рассказывала. Она в классе одиннадцатом ходила на встречу с каким-то пацаном из другой школы, а оказалось, что он универ заканчивает и на странице спецом возраст меньше поставил… Мне почему-то казалось, что вот так — только с девчонками.       — Да пиздаболы они со всеми пиздаболы, — философски заключил Андрей, и я согласился:       — Это точно.       Он прикрыл глаза, и мы погрузились в тишину. Новая информация с трудом приживалась в голове, не стыковалась с прошлым — ещё совсем недавно я сомневался в том, могут ли Андрея привлекать парни, тогда как сейчас впору было задаться обратным вопросом:       — А с девушками ты… Тебе девушки вообще нравятся?       — В смысле? — Андрей проговорил это вскинув бровь над опущенным веком, по-прежнему не открывая глаз, не глядя на меня, но при этом отлично состроив такое смешливое, без слов говорящее «что-за-глупость» выражение. — Конечно нравятся. Ты думаешь, я прикидывался? А с Лидой…       — Да блять, — перебил я, легкомысленно не подготовившись к рассказам про Лиду. Узнав о его тяге к своему полу, какой-то частью себя я понадеялся на то, что с ней и Тасей у Андрея всё-таки вышла опрометчивая ошибка, попытка занять себя от нечего делать. — Сейчас, знаешь, как-то совсем по-другому всё выглядит. — Он повернулся ко мне, посмотрел заинтересованно, а я объяснил: — Ну например, когда мы с Сёмычем или Давидом обсуждали кого-то из Тиндера, вспоминали что-то такое, ты никогда ничего не рассказывал, я и думал, что ты вообще там не сидел. А оказывается — вот. И если та одноклассница — это Вадим, то получается…       — Да я сто раз пожалел, что сказал так про Вадима. И решил, что лучше уж помолчу. А то попросите показать кого-нибудь, а у меня там одни дикпики, — саркастически усмехнулся он, кольнув меня взглядом. Я попытался отшутиться:       — А чё, Сёма бы оценил.       — Вот ему и буду скидывать, — со всей серьёзностью согласился Андрей.       В ответ я хватанул его за бок, пробежался костяшками пальцев по рёбрам — как маллетом по ксилофону, — и он рассмеялся, отталкивая меня, чуть не вытеснив за край кровати, но я вцепился прочнее, подтолкнув под него вторую руку, обхватил обеими, сжал с силой, игнорируя попытки отбиться, в которые Андрей, в общем-то, не вкладывал и четверти своего упорства. Немного так повозившись, мы в итоге замерли, отфыркиваясь, сцепляясь руками и ногами, прижимаясь друг к другу в затейливом, крепком объятии, переплетаясь точно морскими узлами. Он зарылся лицом мне в шею, поцеловал под подбородком, задумался. Я чувствовал, как Андрей решается на вопрос, и молчал, дожидаясь его, терпеливо подстерегая, пока наконец не выловил звук голоса:       — А тебе раньше нравились парни?.. Нет, я помню, — он перебил меня, не дав повторить то, в чём я признался ему тогда, в комнате, — ты говорил, что не чувствовал ничего такого… Я не совсем про это. Физически тоже не нравились?       — Нет, — признался я, — совсем нет. Даже мысли такой не приходило. То есть, я задумывался об этом лет в четырнадцать-шестнадцать, ну, знаешь, когда начинаешь, типа, предполагать: а вдруг я то, а вдруг я это, и пытаешься себя получше узнать — и понимал, что вообще не моё.       Ничего уточнять Андрей не стал, лишь едва заметно кивнул, пока перекладывал голову чуть дальше, так, чтобы смотреть мне в лицо. Зато у меня оставалась ещё масса интересующих, раззадоривающих любопытство мелочей, требующих разъяснения. Кончики наших носов почти соприкасались, и мой голос зазвучал будто с рикошетом от губ Андрея:       — А тебе больше парни или девушки?..       — Одинаково. — И он улыбнулся моему недоверию: — Абсолютно похер, честно.       — А как ты понял, что тебе похер?       — М-м… — Он вдумчиво посмотрел мне в глаза. Взгляды столкнулись близко, почти ощутимо телесно, увязли друг в друге. — Вот как ты понял, что тебе не похер?       — Да… Никак. Всегда только девушки нравились, с детства так было.       — И у меня так же. Мне сложно понять каково это — когда человек не привлекает из-за пола. Я потом, когда подрос, узнал, что это считается чем-то ненормальным.       Я поинтересовался, как у него получилось принять это в себе, и Андрей начал с того, как в детстве всё воспринималось им проще простого, увлечение соседским мальчишкой казалось обычной, необременительной тайной, хранить которую не составляло большого труда. Ощутимые проблемы начались позже, на подходе к подростковости, пришли с пониманием того, что на самом деле значат отношения, любовь и секс, нахлынули вместе с осознанием, что всего этого ему хочется и с парнем, и положение усугубляло спортивное, первобытно-агрессивное окружение — оно усиливало, умножало в Андрее смятение, непринятие своих желаний, раскручивало презрение к собственным мыслям и взращивало страх перед невозможностью от этих мыслей отказаться. К принятию он карабкался долго и упорно, начиная с той самой точки, где казалось, что он неправилен и болен — тогда он тешил себя надеждами на то, что болезнь пройдёт, — и день за днём тяжело и выматывающе проходил через всё то, через что я сам пытался перескочить в один широкий шаг. Долгое время Андрей и представления не имел сколько на самом деле вокруг таких же, как он, ненавидящих, боящихся, осуждающих самих себя мальчишек. Чуть проще стало, когда он о них узнал, увидел тех, кто себя принял — не персонажа кино, не медийную личность, неприкосновенную звезду, заявившую о себе на широкую публику, а похожих на себя парней: один из параллельного класса в московской школе, а второй — легкоатлет, пацан из сборной другого региона годом старше, с которым Андрей не общался, но часто пересекался на соревнованиях и жил в соседних корпусах на сборах, и хоть тот не афишировал своих предпочтений, но скрывать не пытался, и Андрей с восхищением и завистью наблюдал, как Юра — так его звали — с насмешкой, почти горделиво сносил выпады и неприятие в свой адрес, без сожаления лишая себя широкого круга общения, но приобретая при этом настоящих друзей. Сам Андрей так не мог, и на мой вопрос о том, приходилось ли ему когда-нибудь признаваться, ответил, что никому настолько сильно не доверял («Если не считать ту херню с Вадимом»), а когда я полюбопытствовал о том, хотел бы он открыться кому-то сейчас, посмеялся: «Так ты вроде уже в курсе», но, поразмыслив, всё-таки осторожно упомянул, что не против, если близкий, наш общий круг друзей («Ну, Давид там, Аня, Элла…») узнает о нём («Нет-нет, не о нас, конечно, только обо мне»), понимая, что его точно примут, а я не стал переубеждать его и докладывать об оскорблении Давида — с этим ещё предстояло разобраться.       Пока мы разговаривали, я, опустив ладонь к щеке, гладил лицо Андрея большим пальцем, шаркая об островок недобритой впопыхах перед экзаменом щетины у краешка челюсти, поднимаясь выше, проходя у самого уголка глаза, там, где бессонного цвета, насыщенно-розовая с синевой кожа перетекала в белизну — как небо после рассвета, — заходил подушечкой к уху, под мочку, останавливаясь на выступе родимого пятна; а сам Андрей глядел куда-то мимо меня, далеко-далеко, сквозь само время. И поцелуй — единственное, чем я мог выразить сочувствие, а после него, так и не найдя подходящий, цельный ответ, произнёс лишь:       — Мне жаль, что так всё… складывалось.       — Да ладно. Сейчас всё в порядке. Мне повезло. Достаточно рано начало доходить, что проблема не во мне.       Смотря в спокойное, чуть сонное и неподвижное лицо Андрея, устремлённое вверх, я постепенно складывал неизвестные мне до этого детали в картину его прошлого, дополняя и изменяя, казалось бы, давно законченный портрет, и всё отчётливее понимал, как на самом деле ничтожно мало я знал об этой стороне его жизни, довольствуясь парой вспышек откровения и полагая, что Андрей попросту очень зажат. Но многое ещё оставалось непонятным, темнело глубокими брешами то, что я бы никак не смог раскрыть за один вечер — а то и за всю жизнь, но он помогал мне с этим, с готовностью шагая навстречу, и вот сейчас, помолчав, добавил:       — Я ещё вот как думаю — стрёмно, конечно, было и трудно, но не так тяжело, как, например, геям. Потому что я люблю девушек. Думал, что вырасту и смогу жить как все. Надеялся на исцеление, — Андрей согнутыми в воздухе пальцами взял последнее слово в кавычки.       — Но с девушками ты не встречался? Из приложений тех же.       — Да погулять-то пару раз пробовал. Но дальше не заходило. Или я не нравился, или мне. — И он впервые свободно на эту тему поделился: — Раньше мне казалось, что с девчонками замутить это что-то нереальное. В компании общаться ещё ничего, как-то получалось. А наедине совсем никак, о чём говорить, как вести себя — хрен пойми... С пацанами проще. Можно быстро тему какую-то найти, сконнектиться. И физически… понятнее. Легче. В тех же приложениях: захотел с кем-то онлайн — не вопрос, встретиться: — давай? — давай, ну и погнали. Я сам не встречался, мне не хотелось с малознакомыми… вот так. Да и ссал — мало ли что, а город маленький. А так без проблем можно было бы.       Со многим сказанным я про себя соглашался, понимал — в подростковом возрасте влиться в компанию незнакомых пацанов на футбольной площадке, разговориться с рандомным тиммейтом или затесаться в велосипедную поездку на другой берег речки с ребятами из соседнего квартала было несоизмеримо легче, чем продолжать жалкие попытки прорваться в непонятный, заоблачно-посторонний, почти сказочный девичий мир, отделённый стенами ложных представлений, и интересуйся я своим полом, то наверняка тоже выбирал бы варианты попроще. Я попробовал подытожить:       — Получается, твоя первая девушка — Лида?       — В отношениях — да, Лида первая.       — О, — невольно вырвалось у меня от очередного сюрпризного сведения. Большего я добавить не смог, но Андрей, поняв, что необходимы уточнения, продолжил сам:       — До Лиды была Аня, помнишь, я тебе её показывал. С ней, может, и отношения получились бы, если бы мы не начали общаться к концу учебного года, в одиннадцатом. А там выпуск, поступление, по разным городам разъезжаться, и смысла что-то начинать не было. Но она мне нравилась. Да и я ей тоже — она мне в любви призналась на последнем звонке. А когда выпускной отмечали, она сбежала с рестика, позвонила, позвала к подружке своей — у той квартира освободилась. Ну там и...       Он сделал рукой неопределённый жест, отмашку, означающую то, в чём Лида не стала для него первой. Как-то раз Андрей рассказывал, что выпускной он не отмечал, забрал аттестат на торжественной линейке и ушёл — с классом он проучился всего год, ни с кем толком не общался и проводить время с малознакомыми людьми никакого желания не имел. Но выходило так, что праздник у него всё же удался. Я усмехнулся:       — Нихуёвая у тебя личная жизнь, получается. А говорил, что…       — Ага, коне-е-ечно, — закатив глаза и отстранившись от меня, прервал Андрей. — Это так кажется, потому что я тебе, как на собеседовании — всё в подробностях. Если ты мне начнёшь про каждый свой чат в Тиндере рассказывать, то мы тут до утра не разгребём.       — Да не преувеличивай, — я ухватился за него, подтянул к себе поближе, не желая отпускать.       — А ты не прибедняйся.       — Так давай посчитаем…       — Завали, а, — шутливо огрызнулся он. — Я уже насчитался.       — Но это всё равно не то, о чём ты мне раньше говорил, — улыбнулся я без упрёка. Разумеется, я отлично понимал причины, мешающие ему быть со мной откровенным, но не удержался от поддёвки. Однако возмущение Андрея прозвучало вполне искренне:       — Да как — «не то»? По факту у меня отношения были одни, с Лидой.       — И со мной.       Он повернул голову резко, как оборачивается заждавшийся встречи человек, услышавший желанный оклик из толпы, посмотрел на меня — пристально-недоверчивые глаза, глубоко зелёные, под оттенок укрывающего нас двоих одеяла. Я заметил, что Андрей собирается прикусить щёку изнутри, и немедля, не позволяя ему этого сделать, завёл ладонь под его затылок, подтянул к себе, чтобы закрепить сказанное соприкосновением губ, и он с готовностью поставил эту точку, растянув её в долгое, тягуче-крепкое и сладкое, как конфетный ирис, тире поцелуя.       Наши руки заскользили сами собой, синхронно, размеренно, от шеи и плеч по спине, к бёдрам, и опуская ладонь Андрею на поясницу, скатываясь пальцем в одну из ложбинок ямочек на ней, я настроился на повторение того, что предшествовало нашему разговору, и по реакции Андрея — сжатые на моём боку пальцы, скользнувший глубже язык — понял, что он тоже не против. Но шум — поворот ключа в блочной двери, топот ботинок и разговоры, — оторвал нас друг от друга, заставил насторожиться, вслушаться.       Худшим предположением было возвращение Давида, но мы быстро определили голоса Ромы с Димой, к звучанию которых примешивался третий, незнакомый бас, наверняка принадлежащий кому-то из их одногруппников, или одному из многочисленных Ромкиных приятелей, или приглашённому Димой коллеги, или бог знает какого ещё знакомого, подхваченного ими по пути и зазванного в гости. Снова опустившись в постель — оказывается я, встревожившись, приподнялся на локте, — вернувшись в сомкнутое вокруг меня кольцо рук Андрея, я устроил голову на подушке так, что его макушка оказалась под моим подбородком, лицо — губами к шее, выдохом — к уху. И мы лежали так, поглаживая друг друга, прислушивались к происходящему за стеной: все трое громко прохаживались туда-сюда, из комнаты в блок, из блока в туалет и обратно, шумела вода, поскрипывала дверь, велись оживлённые разговоры, перемежающиеся хохотом, приятельскими ругательствами, спором. Обыденное соседское присутствие, привычный фон.       Спустя десяток минут, как я и ожидал, в дверь постучали — скорее всего Рома надеялся застать кого-то из нас, напроситься в гости, угостить очередной настойкой или вовсе позвать к себе, хоть и поступало такое приглашение крайне редко, ввиду отсутствия какого-либо свободного места в их с Димой жилплощади. В ответ на стук мы с Андреем притаились, и я на секунду почувствовал себя не то деревенским мальчишкой, забравшимся в соседский двор и наворовавшим клубники с грядки, не то незадачливым любовником, скрывающимся от разъярённого мужа своей пассии, и хоть в последней роли бывать мне никогда не доводилось, но слишком уж ярко перед глазами стояли ситкомовские заезженные сценки. Рома на всякий случай постучал ещё разок — можно подумать, с первого раза бы не услышали, — и, не дождавшись ответа, ушёл, а его голос раздался из-за стены, пропускающей звуки с такой лёгкостью, как если бы нас разделяла пара журнальных страниц. Там, за ней, как вскоре стало очевидно, собирались что-то отмечать — зазвенело торжественно бутылочно-стаканное стекло, хлопнула открытая на проветривание форточка, зазвучала музыка.       И мы с Андреем, сбитые чужим присутствием, смущённые впечатлением столпившихся у нашей постели зрителей, притихли во взаимных объятиях и, прикрыв глаза, постепенно провалились в сон, в тёплое, пододеяльное забытьё, усыплённые длинным, качельно-сложным днём.

***

      Ночью я здорово замёрз — Андрей, перевернувшись на спину, стянул к себе половину пледа, ноги у меня заледенели, и я проснулся. Судя по отсутствию звуков из-за стены, Рома с Димой отгуляли своё и спали, а может быть спустились этажом ниже, к одногруппникам, или уехали продолжать пиршество в клубе или баре — в любом случае тишина стояла плотная, безмятежная. Свет в комнате горел, так и не погашенный никем из нас перед сном, и я осторожно поднялся с постели, стараясь не разбудить Андрея, глянул на время — шестой час. Подобрал с пола забытый окурок и испачканную одежду, выбросил первый в урну, а второе в бельевую корзину, по пути выкрутил на максимум обогреватель и наконец выключил лампочку. Задёргивая шторы, я услышал негромкое:       — Дима.       Обернулся в сгустившуюся черноту, не позволяющую разглядеть кровать. Вместо неё лишь смутное нагромождение вертикалей и бугрящиеся между ними перекаты тканей, которые зашевелились, вздыбились — самого Андрея почти не видно, но даже не вглядываясь можно легко понять, что он приподнялся, выискивая меня. Я откликнулся:       — Да?       Мысленно предположил, что он попросит захватить воды или подать оставленный на полу телефон, или включить настольную лампу, возможно, тоже сейчас встанет, чтобы выйти в туалет, но Андрей неуверенно, продираясь сквозь взволнованный полусон, уточнил:       — Ты вернёшься?       На мгновение я замер. Вопрос резанул, всверлился воспоминанием о ночи, такой же непроглядно тёмной и холодной, как эта, той самой ночи, когда я на такой же оклик не отозвался и не вернулся. До отчаяния остро, болезненно захотелось исправить это, изменить и переиграть по новой неудачный дубль, а испорченную плёнку сжечь и забыть о ней, выкинуть, будто её и не существовало вовсе, но всё, что я мог сделать сейчас — поспешить обратно к Андрею, поскорее перейти от окна к кровати и нырнуть в тепло, в раскрытые мне навстречу сильные, ласковые руки, сразу же огладившие меня, прижавшие к себе.       — Уже.       Андрей вздохнул и проговорил едва слышно:       — Холодный какой.       И приник ко мне, делясь теплом — телом к телу, кожа к коже, сумасводящая близость, — закинул на меня ногу коленом, и моё лицо оказалось у его шеи, носом в ярёмной ямке; я вдохнул запах, глубоко и медленно, до головокружения и слабости в руках, какую даёт первая утренняя, выкуренная натощак сигарета. Мы лежали почти в том же положении, в каком спали в гостевой комнате Васиной квартиры, но теперь почти без одежды и под одним одеялом. Я поцеловал Андрея, попав губами в выступ ключицы, затем в длинную ложбинку над ней, затем в плечо, с каждым касанием отпуская сон всё дальше, позволяя желанию смывать остатки туманности и забытья и уносить их прочь. Опустил руку ему на бедро, сжал, подтянул на себя, и он придвинулся навстречу, отозвался сомкнутыми на моём плече пальцами, а через пару минут — очевидным и твёрдым, упёршимся в мой живот согласием на продолжение.       И вот теперь всё, не подгоняемое голодной, чересчур долго копившейся горячностью, утопающее в сглаживающей и скрадывающей неловкость темноте, получилось куда лучше — с насыщающей замедленностью, близко, тесно. Важно и значимо. Секунда за секундой, момент за моментом — знакомыми порывами шквалистого, перехлёстывающего сознание морского шторма, внутренней неуправляемой бури и внешнего дрейфа, размерности и осторожности друг к другу, происходящее напоминало ту ночь, безрассудное сближение, обретающее заслуженный финал лишь сейчас.       Андрей вновь оказался гораздо смелее меня, и хоть до того, как я оказался полностью обнажённым, прошло гораздо больше времени, чем накануне, он потянул с меня бельё с куда более решительной уверенностью, без прошлой «сейчас или никогда» торопливости, и сначала оглаживал, долго и томительно обводил пальцами, а уже потом обхватил, повёл кулаком плавно, задавая мерный ритм. Позже и я снял с него боксеры, а затем подхватил под бёдра, перевернув на спину, оказавшись сверху, между разведённых ног, сжавших меня по бокам коленей, прижался своим пахом к его, зажимая нас между животами, как в тот первый раз, но — теперь без одежды, а поэтому влажно и скользко, жарко до пересохшего горла и глухого, хриплого от этого дыхания, и так близко, что чувствовалось натяжение, тонкое и мягкое движение кожи. Во время одной из передышек, сразу после наполненной поцелуями паузы, Андрей втиснул между нами руку, собрал оба члена вместе, зажал плотно в кулак — стало чересчур, до невыносимости тесно, — и я толкнулся внутрь, вместе с этим проходя, проскальзывая вдоль его члена. Я так и не смог взять его сам и обхватить пальцами, но этого и не требовалось, пока я продолжал двигаться, изо всех сил стараясь не сбиваться после того, как слышал своё имя или невнятное, задыхающееся «Ещё», и целовал Андрея, вторую его руку — перекат бицепса, костяшку локтя, кончики пальцев попадают на язык, — и всё его лицо, неразборчиво попадая помимо рта в подбородок, щёки и скулы, во влажный от пота висок, крепко прижимаясь губами к уху и родинке за мочкой, к его шее, кожу на которой хотелось прикусить, втянуть, но — нельзя, и эта осторожность, попытка не оставлять следов, спровоцировавших бы вопросы, здорово стесняла меня, ведь хотелось в каждом касании как можно отчётливее и убедительнее, всё громче заявлять — ты мой.       Всё это чем-то напоминало секс в привычном его понимании, и если не вдаваться в подробности, то им он и являлся — то же положение тел, те же движения и звуки, — но на деле куда ярче, несравнимо лучше, и не потому что ощущения иные, а потому что эти ощущения я разделял с ним, с тем, с кем я вообще узнал, что такое настоящее желание.       Я так и сказал Андрею, когда мы, вытеревшись на этот раз бумагой, сходив по очереди до умывальника, переодевшись и напившись воды, снова забрались в постель, в темноту и совместное тепло:       — Мне никогда так охуенно не было.       — Мне тоже, — не раздумывая отозвался Андрей. Он лежал на боку у моего плеча, обвив рукой и ногой, зацепился за меня так основательно, как цепляется за ствол дерева взбирающийся по нему ленивец.       Перед тем, как ложиться, на время я смотреть не стал, но подозревал, что за плотными шторами скоро начнёт светать, забрезжит поздний зимний рассвет, предвещающий скорое пробуждение — к полудню Андрей уходил на тренировку. Мы оба быстро засыпали, и я почти начал разглядывать какие-то пёстрые, тёплые картинки, растёкшиеся под закрытыми веками, как Андрей вдруг сонно проговорил:       — Даже не верится. Как будто всё не по-настоящему. Кажется, что проснусь, а тебя нет, — и покрепче притиснул меня к себе.       Картинки сменились тяжёлой, пугающей сценкой, воображением того утра, когда Андрей остался один, проснулся без меня, на полу, в комнате полной неосведомлённых и оттого безразличных к случившемуся людей, пока я, единственный, кто мог ему помочь, пытался вытеснить его из своей жизни. И я до сих пор не знал, никакого представления не имел о том, что Андрей испытывал в то утро, что переживал в последующие дни — слишком поздно мне стало очевидно, что произошедшее между нами он никак не мог принимать за ошибку, какой пытался утешиться я сам. У меня вырвалось:       — Прости меня.       — М-м? — протянул Андрей. — Ты о чём?       — Обо всём, — сказал я. Сожаление и чувство вины беспрестанно грызли меня не за один этот поступок.       — Что это значит? — Тихое, умиротворённое звучание, но тело под моей рукой напряглось, сбросив с себя дремотную расслабленность, и я определил в нём волнение, вызванное, очевидно, предположением о моей очередной, новой провинности.       — Я имел в виду ту ночь, когда мы… Когда я ушёл.       — А… — я по голосу понял, что Андрей поморщился, перебарывая сонливость. Поднял руку с моей груди, потёр глаза. — Чего это ты вдруг?       — Вспомнил, когда ты меня позвал сейчас, пока я штору закрывал. Точнее… Не то, чтобы вспомнил, потому что и так думаю об этом постоянно.       Андрей вяло, совсем незаинтересованно отозвался:       — Всё же хорошо теперь. Можно забыть об этом.       — Вот так просто?       — Вот так просто, — пробурчал он. Но после того, как я чуть отстранился и вгляделся в его лицо сквозь лишённую света пустоту, пытаясь вычитать в нём сарказм или насмешку, Андрей с непринуждённостью — такой неестественной, что её кривость и неправильные формы проступали даже во тьме — пожал плечами: — Ну а что? Ничего теперь не поделаешь. — И, отважившись на последний длинный рывок к двери, захлопнувшей путь к дальнейшему обсуждению, высказал: — Да, мне сначала хотелось на хуй всё послать. Не общаться с тобой больше. Знаешь — гордость, и всё такое. Но если я выбрал другой вариант, то и вспоминать нет смысла. Только хуже себе делать.       От этого «хуже» так и повеяло совсем ещё свежим, плохо замаскированным переживанием, упорно сдерживаемой обидой. А ещё — нежеланием проезжаться по этой боли откровениями, бережностью к непережитому, неотболевшему. Так защищают глубокий и сильный, незатянувшийся ожог от способных выжечь его солнечных лучей, и я не стал тащить его на поверхность, к свету.       — Хорошо, не будем вспоминать.       Андрей пристроил голову к моему плечу, снова обнял меня со смятым, протянутым в сдавленном зевке «спасибо» и через пару минут задышал ровно, спокойно, удачно сбежав от меня и неудобного разговора в сон. Принять такое смирение, пусть и не совсем подлинное, удобно было нам двоим. И я его принял, отлично понимая, что так или иначе мы вернёмся к этому разговору, откатимся к линии старта, как бы далеко вперёд не забежали. Наученный опытом своих прошлых, совершаемых задолго до Андрея ошибок, я слишком хорошо осознавал, что оставленные ими последствия не забываются в одночасье, и ожидание наказания, тяжёлое предчувствие его неизбежности так и засело во мне, зависло в чудовищном, безжалостном предвкушении — вот-вот и всё рухнет.