Асимптота

      Однако ничего рушиться не спешило, никто из нас наутро не исчез, и мы проснулись вместе, в сонных и медленных, поцелуйных объятиях, будто настоящая, полноправная пара — всё не укладывалась в голове возможность подобного. Картинку утра портила разве что назойливая трель будильника Андрея, и мы откладывали его на десять, пять и «ну ещё парочку» минут так долго, пока опоздание на тренировку не замаячило слишком уж угрожающе — такого Андрей себе позволить не мог, поэтому нехотя, но решительно выскользнул из-под одеяла, из моих рук, удерживающих его до последнего. Я отпускал его с сожалением, понимая, что предугадать, когда комната снова окажется в нашем полном распоряжении, будет невозможно. Наверняка скоро вернётся Давид, замельтешат по блоку Рома с Димой, а Андрея до наступления вечера ждать не стоило — после тренировки он уезжал на приём к спортивному травматологу, которого выбирал долго и скрупулёзно, в итоге остановив выбор на одном из лучших специалистов в городе. Ценник за приём и с учётом обследований ощутимо завышенный, запись на месяцы вперёд, и Андрею повезло отхватить сегодняшнее окошко, куда его родители не пожалели вложить внушительную сумму. Об этом я узнал ещё в переписке, пока ждал его с соревнований, но всё равно к его долгому отсутствию оказался не готов.       Стоило Андрею уйти, как часы замерли. Пытаясь скоротать время, я сходил в душ, послонявшись по комнате, приготовил обед и поделился им с заглянувшим на запах Ромой, в обмен притащившим к чаю чёрствый магазинный Наполеон, и пока тот разглагольствовал о приключениях прошлой ночи (всё-таки они уехали таскаться по барам, вернулись к восьми утра, и он почти не спал, выглядел взбалмошным, обалделым от недосыпа), я без особого аппетита поел, после чего засел за подготовку к завтрашнему экзамену, каждые пять минут сползая взглядом со страниц на циферблат. Изнурительное ожидание, резиновость минут.       Но одиночество нарушил совсем не тот, на кого я рассчитывал, и не тот, кого с волнующим отторжением поджидал. Сёма пришёл без предупредительного сообщения, без уведомительного звонка, заявился, как к себе домой — собственно, комната всё ещё являлась его домом и по документам, лежащим где-то на комендантских полках, и по факту, но я успел свыкнуться с мыслью, что не скоро его в этих стенах увижу, а он вот — по-хозяйски громыхает дверью в блок, топчется там, стучит ключом в замочной скважине, заставляя меня подскочить, встать на изготовку, как солдата по команде к обороне под кодовым названием «возвращение Давида». Но после того, как он забарабанил: «Пацаны, эт я, открывайте», напряжение схлынуло, и я отпер ему вход.       Мы не виделись с Сёмой всего-то пару-тройку дней, но они ощущались вечностью, последняя встреча маячила издалека недосягаемой землёй, родным берегом, откуда меня стремительным течением унесло далеко-далеко, в другую жизнь, и я обрадовался одному его виду, его присутствию, вмиг заполнившему комнату боевитой, обстоятельной энергией. Мы обменялись рукопожатием, подкрепив его полуобъятием с хлопком по спине, после чего Сёма скинул верхнюю одежду и сунул в холодильник принесённый с собой пакет с продуктами, не потрудившись разобрать содержимое — я успел заметить разве что упаковки лаваша да красные шарики помидоров. Сёма протёр мягкой подкладкой толстовки оттаявшие очки, а затем поинтересовался:       — Ну и где он? Ещё не приехал, что ли? — имея в виду, конечно, Давида.       — Да хрен знает, со вчерашнего вечера не появлялся, — ответил я, наблюдая за тем, как Сёма подходит к столу у окна, не глядя обшаривает верхнюю полку тумбочки, зная, что там обязательно найдётся чем поживиться. На этот раз ему попался пакетик с мармеладными червячками. До меня дошло: — Он у вас с Ритой ночевал?       — Ага, — подтвердил он и закинул в рот несколько цветастых желейных нитей. Начал вещать, толком не прожевав: — Завалился часа в четыре, приполз от Антона своего — стоит, в дверь скребётся, Риту напугал до усрачки. А я щас телефон ночью на беззвучный ставлю, чтоб Риту не будить, а то она спит пиздец как чутко, просыпается от любого шороха… Короче, естессно я не видел нихуя его звонков. Тоже подорвался от стука, смотрю в глазок, а там Давид на пороге стоит, трясётся, синяк на пол-ебала, — (Сёма прожестикулировал явно приукрашивая, но так красноречиво, что меня ущипнула совесть). — Грит, пойти не к кому, в общагу не вариант. — Сёма опёрся бедром о столешницу, оглядел комнату и поёжился: — Ебать, ну и холодина тут, я уже привык к нормальному отоплению. Не буду окно открывать, позже проветрим.       Он вытащил пачку сигарет и, подождав, пока я займу место рядом, прикурился от моей зажигалки. Собрав во рту своеобразный коктейль из новой порции мармелада и сигаретного дыма, Сёма продолжил:       — Он у подъезда нашего почти час проторчал — номер квартиры не помнит, пытался позвонить в какие-то рандомные хаты, его там на хуй посылали. Так бы его и нашли утром где-нибудь в сугробе под балконами, если бы соседская собака срать не захотела — сосед вышел, Давид заскочить успел. Рита его еле чаем отпоила. Спать не стал, есть не стал, телефон зарядил и с утра пораньше попиздовал фотик продавать, сказал, что потом в общагу…       — Фотик? — переспросил я. Взглянув на одну из полок, где большую часть свободного места по обыкновению занимали фотоаппарат и два объектива, обнаружил вместо них пустоту.       — Да, тот цифровой, и все вот эти приблуды, которые к нему идут, объективы там, сумки какие-то… Сказал, что знает кому толкнуть — по дешёвке совсем, зато быстро, чтобы телефон Аньке сразу купить. Он прям совсем его разъебал? — Сёма впился в меня любопытным взглядом, и я подтвердил:       — Ремонтировать там нечего.       — Вот еблан, — припечатал он. Но в этом ругательстве по-прежнему присутствовала привычно-ласковая, покровительственная участливость, с какой Сёма чаще всего подходил к особенностям, к капризам и заскокам Давида (— Прикинь, Давид себе ухо проколол, сам, иголкой швейной. — Вот еблан). И спросил: — Как Анька-то?       — Без понятия, мы с ней сегодня не виделись. Ну, вчера было хуёво.       — Н-да, от такого быстро не отойдёшь. — Он старательно закрыл опустевшую наполовину пачку мармелада, вернул её на место в тумбочку и потёр затылок ладонью той руки, в которой держал сигарету. Вдруг очень растерянно, с какой-то детской, беззащитной наивностью заявил: — Я ваще от него не ожидал.       Вместо ответа я промолчал. Признавать, что я, вообще-то, ожидал, совсем не хотелось и самому себе, ведь вслед за этим признанием потянулись бы и вопросы, укусы совести — почему не предупредил, не остановил, не повлиял. Не дождавшись никакой реакции, Сёма принялся расспрашивать о произошедшем — излагать подробности при Рите Давид не стал, но и наедине с Сёмой слова “ударил” не произнёс, отделался намёком, — и получив всю информацию, уточнил:       — Сильно он её?..       — Когда мы зашли, она с пола поднималась. И щека вся красная.       — Пиздец, — качнул головой Сёма. — Нет, понятно, что Давид не будет от восторга ссаться, когда Анька там других пацанов клеит, и пока мы у Лизы сидели, я видел, как ему хуёво, что она в телефон залипает. Но чтоб так… Ну и он своё отхватил прилично, губа вся расхерачена, видать, Антона тоже доебал…       Нахмурившись от удивления, я перебил:       — Антона? А он тебе не говорил, что ли?..       — Что?       — Что это я его.       — Нихуя себе, — состроил оторопелую гримасу Сёма, смерив меня недоверчивым взглядом: — Это ты так за Аньку впрягся?       — Нет, — честно ответил я. Для меня одной этой причины оказалось бы недостаточно для того, чтобы ударить Давида, как, впрочем, и его обвинений в мою сторону, не подкреплённых видом плачущей Ани, не хватило бы для силы удара — всё собралось вместе, наложилось одно на другое, набрав критическую массу, которая запустила цепную реакцию. И я спросил: — Сём, ты говорил что-то Давиду? Я имею в виду про… — споткнулся на слове «нас» и так его и не озвучил: — Про меня, про Андрея.       Сёма поглазел на меня с упрёком, а потом серьёзно, и не думая утрировать, заявил:       — Ваще-то обидно. Я на пиздабола похож, что ли? — И покачал головой: — Ничего я никому не говорил. А чего Давид?..       Извинился я как можно искреннее, мысленно пристыдив себя за сомнения касаемо Сёминой порядочности, и коротко пересказал нашу с ним ссору. Предположил, что, возможно, Вася выступил источником информации, а может, Давид и сам догадался.       В ответ Сёма хохотнул:       — Делать-то Давиду нехуй, как о тебе с Андреем догадываться сидеть. Вы можете при нём хоть засосаться, он и тогда не допрёт, я тебе отвечаю. Да Вася тоже не стал бы пиздеть лишнего. Он вести себя по-ублюдски может, это факт, но слухи распускать — нет, — убеждённо проговорил он. Увидев, что я собираюсь возразить, затараторил: — Димас, да не гони, Давид же просто на хуй тебя послал, и всё. Ты как будто первый раз плохое слово услышал, в самом деле. Вот как самому меня пидором назвать, так у тебя ничего не ёкает, ничего не жмёт, — заухмылялся ехидно, добродушно, напрочь позабыв о мимолётной обиде.       Я отказался так быстро признавать разумность его предположения:       — Да хрен знает. Он так это сказал…       — Ты видишь то, что хочешь видеть, — оборвав меня, возразил Сёма. — Боишься спалиться, загоняешься из-за этой хуйни, вот тебе и мерещится на каждом углу. Проще будь, проще относись.       — Ебать, так всё легко у тебя, — пробормотал я себе в ладонь, потирая лицо.       Усталость от постоянных метаний, сомнения и выматывающее скучание по Андрею навалились вдруг разом, придавили так плотно и глухо, как это бывает при тяжёлом, первосессионном недосыпе. Сёма помолчал, задрав голову, запустил вверх пару дымных колец и поразглядывал через их рассеянные окружности потолок. Подумав, всё же согласился:       — Ну да-а, меня бы тоже хуёвило, если бы вот так вдруг получилось. Не знаю — вывез бы или нет. А ты всё равно старайся себя немного осаждать, думай логически, — и его локоть назидательно ткнулся в мой бок. Он решительно вынес вердикт: — Но Давид за дело отхватил, нехуй язык свой распускать и руки. — И тут же сменил тему: — Чё, Андрюха-то скоро придёт? Пойдём, хоть пожрать приготовим.

***

      С момента моего упоминания о том, что Андрей наверняка припозднится, не прошло и получаса, как он вернулся — зашёл уже без шапки, в расстёгнутой куртке, с не сошедшим с щёк морозным румянцем, немного запыхавшийся от, вероятно, скоростного забега по лестнице — светящийся, оживлённый. От одного его вида всё во мне заликовало, накопленное ожидание оборвалось разом, каждая секунда гнетущего скучания взорвалась, схлопнулась с карнавальным грохотом, и первым порывом возникло желание вскочить навстречу, утянуть в объятия, в поцелуй и глубокий, наполнивший бы меня до краёв вдох у самой его шеи. Но я остался неподвижен — сидел на стуле у кухонного стола, где Сёма наколдовывал ужин.       Меня и Андрея вместе — и в одном помещении, и в новом статусе — Сёма ещё не видел, и появиться вот так в его глазах оказалось неловко, волнительно, сродни дотошной подготовки к какому-то важному выступлению, за пять минут до начала которого понимаешь, что всё это время учил не свой текст. Я выронил навстречу Андрею всего-то обыденное «привет», не сопроводив его ни объятием, ни протянутой рукой, а сам Андрей всего-то прошёлся по мне взглядом — быстрым и незначительным, но метким, как зацепка на вязаном шарфе, способная распустить полотно целиком, стоит всего-навсего потянуть, — и тоже не выказал никакого стремления продемонстрировать чувства при постороннем человеке. Выглядел он при этом уверенно спокойным, почти равнодушным, и в своём безразличии не прогадал, потому что Сёма никакой реакции не выдал — поздоровался с Андреем да посветил ему обрадованным встрече лицом.       — Врач сказал, что восстановление очень хорошо проходит, — отрапортовал Андрей на мой вопрос о том, как прошёл приём. Он плюхнулся на стул напротив меня, вытянул ноги и улыбнулся тому, что я под столом ответил касанием на его подталкивание. — Ещё два дня ждать результатов МРТ, расшифровку и всё такое… Но по осмотру и тестам порядок.       — Заебись, — обрадовался я. Про себя выдохнул, зная, что Андрей переживает о результатах осмотра.       — А зачем тебе к врачу? У тебя опять коленка болит? — полюбопытствовал Сёма, отходя от стола к плите, чтобы помешать шкворчащие на сковороде кусочки куриного филе. Андрей убедительно заверил:       — Не, сейчас нормально всё. Просто за динамикой постоянно нужно следить, снимки делать. Давно на нормальном обследовании не был. А тут с началом сезона… Короче, хочу убедиться, что смогу бегать.       — Чё, есть вариант, что не сможешь?       — Мгм, — подтвердил Андрей, забирая с разделочной доски и забрасывая в рот дольку помидора. — Ну, то есть, на любительском-то уровне выходить в любом случае смогу. Но если я хочу снова нормально бегать, то придётся увеличивать нагрузку. Буду смотреть, вывезет ли колено.       — Куда тебе ещё её увеличивать-то, — удивился Сёма. — И так постоянно… Ну-ка!       Он попытался хлопнуть Андрея по тянущейся к помидорам руке кухонной лопаткой, и если такое наказание без проблем прокатывало со мной и Давидом, то Андрею удалось быстро отдёрнуть руку. Вдобавок он выхватил у Сёмы оружие и едва не приложился им по Сёминому же лбу, но благодушно вернул, убеждённый угрозой: «Щас пригорит всё, и ваще одни угольки хавать будешь». Снова откинувшись на спинку стула, Андрей объяснил:       — У меня сейчас, считай, полноценных нагрузок нет. Больше поддержание формы, подготовка. А если буду снова нормально выходить на соревнования — то всё.       Мне и раньше доводилось слышать, что Андрею с началом февраля предстоит ещё больше поездок, усиленные тренировки и восстановительные процедуры, но это «всё» прозвучало как-то уж слишком резко и твёрдо — падение занавеса, хлопок закрывшейся двери. От этого звука я внутренне вздрогнул. Сёма, разумеется, ничего не услышал, не почувствовал, продолжая расспросы:       — А когда у тебя соревнования следующие?       — Через полторы недели, — расплывчато ответил Андрей и, не дав Сёме пространства для уточнений, увёл его внимание в сторону: — А где Давид?       Сёма охотно пересказал ему то же самое, что говорил мне, ровно в тех же подробностях, не упустив ни одной детали, а Андрей, продолжая подворовывать с разделочной доски овощи, сообщил, что Аня писала ему, попросила забрать из комнаты и привезти ей завтра какие-то вещи — прошлым вечером Варя, Женя и Ксеня увезли её в мастерскую к Лизе.       — Она больше не хочет с Давидом увидеться? — спросил я, вспомнив вчерашнее Анино упорство, которое по моим предположениям являлось не больше, чем яростным отрицанием неизбежного конца — «самая тёмная ночь перед рассветом», — вспышкой безумия от нервов, обещающая быстро угаснуть.       — Не. Она у Лизы планирует остаться на несколько дней.       — И хорошо, хоть не пересекутся здесь, — порадовался Сёма. Но Андрей махнул рукой:       — А смысл? Здесь не пересекутся, так послезавтра в универе увидятся. У них вроде экзамен будет.       — Ну, что поделать, — пожал я плечами. — Охрану же к ней не приставишь.       — Охрану… — проворчал Сёма, выключая плиту. — Да ладно, чего из Давида монстра-то делать.       — Так никто и не делает, он сам с этим справляется, — с утвердительным простодушием заявил Андрей. Сёма в ответ сделал неожиданный выпад:       — Да прям… Так и Анька тоже нихуя не белая и пушистая, делов наделала. Вот за каким хером она писала этому Антону-то?       — Пусть она хоть… — начал Андрей, но Сёма его прервал:       — Ты щас собирался рассказать, что женщин бить нельзя? — И в каждом его слове сквозило «само собой разумеется». Он взял упаковки с лавашами и принялся методично их вскрывать и раскладывать, рассудительно вещая: — Понятное дело, что Давид пиздец тут устроил и это уже всё, край, но смотреть с разных сторон нужно. Могла же Анька не писать кому попало? Могла. Тем более при парне своём. Тебя там не было, а я своими глазами видел, как она рядом с Давидом сидела, прям сбоку, чтобы он заметил, кому она там строчит, и в экран лыбилась, как будто не в курсе, что у Давида от ревности конкретно крышак сносит. Она же специально это всё, и не первый раз. И реально — хуй знает, что у неё там с этим Антоном.       — Да ну, — бровь Андрея заострилась уголком, мелькнуло недоумение. Он даже жевать перестал, проговорил, едва ворочая языком: — Ты сам-то в это веришь? Анька на Давиде помешана.       — Всякое может быть, Андрюх. Изменяют и когда помешаны, — Сёма не смотрел ни на кого, всецело поглощённый размазыванием по лавашам самодельного соуса, но чувство у меня возникло такое, как если бы он невзначай, но очень больно ткнул меня чем-то острым и длинным, будто копьём, протянутым откуда-то издалека, из прошлого. — А мне, кстати, и не кажется, что она прям помешана… Это ж ещё постараться нужно, чтобы Давид хоть что-то заподозрил. И помните, на днюхе твоей, — движение подбородком в мою сторону, — когда мы спать ложились, Вася предупреждал, что этот тип мутный какой-то и стрёмный…       Я хмыкнул себе под нос:       — Да, именно это Вася и имел в виду. Анька не пакет травы, чтобы Антона интересовать.       — Хрен с вами. Допустим, у неё и нет ничего ни с кем, но надо же нормально себя вести, а не переписываться весь вечер хуй пойми с кем. Понятное дело, что Давид взбесится, раз его так открыто на ревность выводят, — сказал Сёма, склоняясь над столом и принимаясь выкладывать начинку такими любовными движениями, словно мозаику собирал.       — Взбесится… Он ж не собака, которую нужно обходить, чтоб не укусила, — возразил Андрей, забирая с края стола недорезанную морковь. — И, может, это он её выводит.       Прямолинейная и верная, честная Сёмина голова наотрез отказалась генерировать веские причины для подобного поведения, и он непонимающе поглядел на похрустывающего морковью Андрея:       — Выводит? На переписки с другими пацанами-то? Как это вообще может быть?       — Легко и просто, — не нашёл чем отбиться Андрей, и выложил козырь: — И давно ли за переписки пиздить принято?       — Да знаю я, кто здесь зло, — смиренно отозвался Сёма, начиная по-матерински ловко пеленать овощи с курицей. — Но есть ситуации, в которых и у адекватных людей не всегда получается в руках себя держать. Взаимоуважение проявлять нужно в отношениях, а не в какие-то ебанутые игры играть с чужими чувствами.       — А Давид-то про взаимоуважение в курсе? — не удержался я от сарказма, и постарался подвести итог: — Все лажают, никто не святой, и Аня не исключение. Оба хороши — но Давид хороше́е. И его ошибки ни в какое сравнение с Анькиными не идут, вот и всё.       — Дак я не отрицаю, — согласился Сёма, вручая Андрею ловко скрученную шаурму, и принимаясь за следующий свёрток. — Я это к тому, что…       Но к чему он, мы так и не узнали: дверь распахнулась, и за ней возник герой нашего разговора. Возник и замер, едва не отшатнувшись назад, за порог, и как-то весь вмиг осел, обмяк ударившейся о стекло птицей, распластавшей крылья — подолы пальто. Синяк «на пол-ебала» Сёма, разумеется, преувеличил, но краешек рта разбит, губы припухли, на щеке темнеет след от моего ему ответа на оскорбление. Давид постоял немного в дверях, по очереди обвёл нас тяжёлым взглядом, лакрично-тёмным, тягучим, увязшим в итоге где-то около меня. Пара секунд тишины, и:       — Дим, ты… — обернулся, чтобы прикрыть за собой дверь, и снова посмотрел на меня: — Ты извини за то, что я тут вчера… И за то, что с Аней, и за то, что нёс всякое, и посылал. Я не соображал совсем, я не хотел, чтобы всё так…       Примолк, несколько раз беспомощно, с перебоями моргнул, как лампочка, которая вот-вот перегорит. Что-то во мне неприятно, с резью дёрнулось, проклюнулось странное чувство — жалость, разочарование вперемешку с родственностью, и я дёрнул подбородком — не кивок, скорее, отмашка:       — Ага.       Давид кивнул себе под ноги, получая желанное освобождение, и руками задвигал свободнее, встряхнул как-то так, словно с него наручники сняли, и принялся раздеваться. Сёма с исследовательской дотошностью приступил к расспросам:       — Фотик продал?       — Да.       — А объективы?       — Один.       — А сумку?       — Не-а. Вот же она.       — На телефон-то хватило?       — Да. Ещё осталось.       И Давид выудил из рюкзака то, на что, судя по всему, потратил часть оставшихся денег: пакет покупного льда — неоправданное излишество, — четыре баночки Доктора Пеппера — по одной на каждого — и бутылку вишнёвого Джима Бима.

***

      Ред Стаг, смешанный с Доктором Пеппером и кубиками льда, давным-давно значился любимым празднично-похоронным напитком Давида, употреблялся им исключительно по поводам особой важности, и прочными ассоциациями связывался с ним самим — крепкий и тяжёлый, но ароматно-приторный, насыщенный и густой. Я и не заметил, как прикончил первый стакан, поэтому со вторым решил притормозить, потягивал неторопливо, пока Давид смятыми, общими фразами описывал поездку к Антону, рассказывал, как уехал к нему будучи уверенным, что найдёт там Аню, но застал встревоженного друга, сидящего на чемоданах в полном одиночестве: оказалось, что среди тех, кто приторговывал травой и чем посерьёзнее («Да Антон-то не барыжит, у него бабла хватает, это он так — угощает»), прошёл слух о вышедшей на кого-то из тусовки полиции, которая гребла всех подряд, и Антон на время сбегал к родственникам в областной городок. Заодно перестраховывался тем, что чистил переписки, по дурацкой беспечности начатые в чатах, незащищённых сквозным шифрованием.       — С Аней он случайно удалил, — закончил Давид смиренно, тоном человека, добравшегося до истины. — Сказал — палец на кнопку «удалить у всех» съехал, вот так и получилось.       — То есть торчку этому ты сразу поверил, а Аньке целое представление устроил? — упрекнул Сёма.       — Ну.       — Логика — во, — большой палец вверх, выражение эйфорического, гипертрофированного одобрения. — Они, может, оба тебе пиздят, а ты ведёшься на отмазки.       — Есть разные факторы, — уклончиво пробормотал Давид в стакан, делая большой глоток и намекая, что развивать эту тему не намерен. Он допивал третью порцию — один виски, газировки почти не осталось.       После своего возвращения Давид извинился ещё несколько раз — скованно, не слишком-то усердствуя, без драматизма и заламывания рук, но в этом и состояла вся искренность его раскаяния, — и в заключение последнего мы обменялись рукопожатием. Он попросил прощения и перед Андреем, как перед свидетелем неприятной сцены — Андрей отделался в ответ сдержанным кивком, — и перед Сёмой, выяснив, как после бессонной ночи чувствует себя Рита и не сильно ли он им помешал, и хоть стена настороженности пополам с осуждением и колючее, как тюремная проволока, недоверие к Давиду никуда не исчезли, к ужину мы приступили все вместе, сообща, как раньше. Как всегда.       Покончив с едой, мы расселись полукругом — Андрей (от виски отказался, вместо него потягивал Хайнекен) на моей постели, я на стуле у стола, Сёма рядом, свесив ноги со столешницы, и Давид на своей кровати — и пили, курили, оставив форточку приоткрытой и передавая друг другу пепельницу в виде банки из-под оливок, которую Сёма опустошил, вывалив содержимое в самодельную шаурму — огромные порции мы съели за пару минут, измазавшись в соусе, немея и мыча от удовольствия и благодарности к Сёме. Но ещё до того, как сесть за стол, Давид, сжимая в руках коробочку с новенькой, последней моделью айфона, предпринял попытку спуститься на третий этаж. Андрей этот порыв пресёк, предупредив, что кроме Маши Давид в комнате девочек никого не найдёт, но куда именно уехала Аня, сообщать не стал, как и мы с Сёмой. И Давид хоть и остался в комнате, но всё вскакивал с места, ходил, стремился выйти; вот и сейчас, опрокинув в себя оставшийся на дне бурбон и раздавив окурок о стенку банки, спустил ноги с кровати, приготовившись встать.       — Куда собрался? — скосил на него глаза Сёма.       — Я… Наверное, подожду её там, на третьем. На окне посижу.       — Нахуя?       — Телефон же нужно как-то отдать, — уверенно обосновал Давид.       Но Сёма мгновенно парировал:       — Димас или Андрюха сходят, отдадут.       — Я хочу… — начал Давид, и Сёма рявкнул:       — Да ёб твою мать, — но тут же замолчал. Через секунду миролюбиво, сдержанно посоветовал: — Дай ты и ей, и себе выдохнуть маленько. Оставь её в покое хотя бы на денёк.       — А лучше навсегда, — поправил я, вслед за этим поймав на себе растерянный взгляд Давида, своей уязвимостью напоминающий оставшегося в одиночестве Бэмби — с трудом верилось, что человек с такими глазами может не то что руку на кого-либо поднять, а муравья раздавить. Он неожиданно открыто, беспомощно заявил:       — Я не могу.       — Да хули ты не можешь? — разрешил себе возмутиться Сёма. — Все могут, а ты, блять, дохуя особенный и не можешь? Переживают же люди как-то, и ты переживёшь. Вон, Андрюха с Лидой разошёлся, Димас с Викой — и нормально. Как я с Танькой расставался, сам видел, тогда же казалось, что не переживу, а сейчас чего? А сейчас похуй стократно, даже жалею, что раньше с ней не разбежались, потому что дерьмо это было, а не отношения. Срачки постоянные, истерики… Ты ещё лучше найдёшь, ещё лучше отношения будут, как вот у меня с Ритой.       Пожалуй, самым вовлечённым свидетелем окончания прошлых Сёминых отношений и его глубоких переживаний — однажды я заметил у Сёмы покрасневшие, мокрые глаза — являлся как раз таки Давид, а потому не мог не понять, не увидеть изменений и не принять факта целебного действия времени. Вероятно, об этом он и задумался, остановив взгляд в пустоте, зависнув в одном положении. Но вывод озвучил неожиданный:       — Да нихуя я не найду.       — Ну и не найди, — с ноткой раздражения, вероятно, заметной одному мне, вздохнул Андрей. — Ты Ане дай возможность найти.       Сёма поддерживающе загудел, роняя сквозь поджатые, удерживающие сигаретный фильтр губы: «Во-во, ага-ага» — обе руки заняты, одной держит стакан, второй доливает остатки газировки. Поставил пустую баночку на стол, вытащил изо рта сигарету, ткнул пальцем Давиду в лицо:       — Если ты её так любишь, то в первую очередь подумай о том, как для неё лучше сделать. А лучше для неё — отъебаться. Иначе вы ж друг друга доведёте к хренам собачьим.       — Всё нормально будет, — отчаянно заупрямился Давид. — Мне нужно поговорить с ней. Мы всё решим, и потом мы…       — Какое ещё «потом»? — Я не донёс до рта кружку, отставил её в сторону. — Ты её бьёшь, Давид, дальше уже некуда. Очнись.       Перед тем, как голова Давида упала к ладоням, а взгляд потерялся за сомкнутыми пальцами, я заметил, как водянисто заблестели его глаза, как сморщился нос и исказилось лицо, на один неуловимый момент теряя свою привлекательность, выточенную идеальность, но вместе с этим оживляясь и нежнея — так на сухой неплодородной почве с удивлением замечаешь непонятно как пробившуюся зелень. Но когда он убрал руки, намёка на слёзы не осталось, лицо иссушилось, зачерствело обратно в утончённую, идеальную маску. Давид подтянул ноги к себе, забираясь обратно подальше на постель. Зажёг сигарету, но курить не стал — она так и осталась болтаться в его свисающей с колена ладони, дым потянулся ко второму ярусу ровной тонкой струйкой. Он заговорил:       — Каждый раз я думаю, что всё исправлю. Что буду себя контролировать, научусь себя в руках держать и всё такое. Но каждый раз… каждый раз хуже, всё хуже и хуже. Раньше, ещё в школе, когда кружку разбил и бокалы расхерачил, я думал — да нормальные-то вещи не буду портить. Но начал джойстики в стену швырять, клавиатуру разломал в хлам, мышку. И в те моменты я думал — ну, до чего-то ценного, до дорогих покупок точно не дойдёт. Но потом были ноутбук, фотик… Я вам не говорил, я же вместе с объективом летом ещё тушку новую взял, никоновскую, дед денег подарил, я и купил, сразу всё потратил. И включить-то толком не успел… Вот так сто пятьдесят косарей в помойку. И тогда я думал, что человека точно не смогу ударить, никогда до этого не дойду, а сейчас.       Предложение Давид закончил резко, без намёка на многоточие, на недомолвку и продолжение, которое мы и так знали. На продолжение, которого мы могли и не знать.       — Чего с тобой творится-то вообще? — тихо спросил Сёма. На Давида он не смотрел, наблюдая за тем, как болтаются на дне раскачиваемого им стакана остатки льда. — Нахуй ты это делаешь?       — Да если б я знал… Я же не планирую это, я не хочу, чтобы так происходило. Но… Все переживания, всякие страхи, какие-то хреновые мысли— всё накапливается, накапливается, накапливается, одно за одним накручивается, — Давид повёл пальцем в воздухе, сделал жест, напоминающий вращение палочки, на какую наматывают сладкую вату. — И лежит глубоко, где-то внутри, — собрал пальцами ком у груди, — разлагается, гниёт. Но в один момент меня прорывает и всё начинает лезть наружу. И вот эта гниль выливается, хлещет — иногда кажется, что я чувствую этот дерьмовый вкус, и аж тошнит, но… Какая-то часть меня выключается — и я не могу остановиться.       При слове «выключается» Давид щёлкнул пальцами, и от этого звука я невольно вздрогнул — с тем же щелчком Андрей вчера рассказывал о поведении своего одноклассника. Я посмотрел на Андрея, но тот никак не отреагировал, по-прежнему сидел спокойно, ни на кого не глядя, сосредоточившись на пивной этикетке и пытаясь её содрать. Давид протянул пустой стакан Сёме, сидящему рядом с бутылкой Джим Бима, и продолжил:       — Не понимаю, как это происходит. Самое странное в этот момент осознавать, что так нельзя, что всё это полный пиздец, и знать, что нужно остановиться, как-то в себя прийти. Но я не могу из этого состояния вылезти. Такое ощущение, будто меня заперли в горящей машине, и я мечусь, мечусь, а выхода нет, вылезти не могу. И я вот так горю и задыхаюсь, и с ума схожу.       Наполненный стакан перекочевал из рук Сёмы к Давиду. Он сделал солидный глоток, каким обычно пьют не любимый сладкий виски, а дешёвую водку — побыстрее бы проскочила да дала в голову спиртным, дурманящим хмелем. Стремление к забытью, жажда облегчения.       — Прикол, — неожиданно усмехнулся Давид, скривившись при этом, — я вот про горящую машину сказал, а дошло сейчас. У меня папа так погиб.       Сёма несколькими пальцами упёрся в переносье съехавших очков, поправил их, и непонимающе нахмурился:       — Ты же говорил, что он с пассажирами законфликтовал, когда таксовал?       — Да. — Очередной большой глоток. — Сам до недавнего времени подробностей не знал, мама мне рассказала перед тем, как я сюда уехал, перед поступлением.       Давид смотрел перед собой в одну точку. И без того грузные веки от алкоголя ещё тяжелее, ресницы от влажности длиннее — глубокий, печальный взгляд. Тяжёлый от бесконечной своей пустоты — масса вакуумной энергии всей Вселенной.       — К папе в машину тогда два пацана сели, примерно наши ровесники — одному двадцать два, второму двадцать пять. Он их подобрал где-то в центре города, по дороге домой, а мы как раз на окраину пару месяцев как переехали, в новостройки… Тогда ещё приложениями не пользовались почти, эти пацаны так стояли, ловили. Оба бухие в говно, орали всю поездку, выёбывались, ну и платить отказались. Папа им что-то сказал, задержать попытался, он был… — Прошедшее время последнего слова встало Давиду поперёк горла, попросило взять паузу, он шмыгнул носом. Прошёлся по нему натянутым на кулак рукавом водолазки, и снова заговорил: — Я-то тощий — в маму, а папа прям здоровый был, широкий такой, спортом занимался, по молодости выступал где-то, дома до сих пор гантели его лежат, штанга на балконе валяется. Он и двоих бы раскидал только так, без проблем, но у одного нож оказался, у второго травмат. А потом они испугались, видимо, захотели следы замести, и тачку подожгли. На суде говорили, что не знали, что папа ещё живой. Двери заблокировали и ремнём пристегнули.       — Какой пиздец, — неразборчиво проронил Сёма.       Настолько подробно эту историю мы слышали впервые (я подозревал, что Вася знает чуть больше нашего, хоть он никаких намёков на это и не давал). Давид делиться ошеломляющими деталями не спешил, и сложность откровения стала очевидна — мало кому захотелось бы говорить о подобном, а уж ему — замкнутому, скрытному, — и подавно, но непробиваемость и эмоциональная отчуждённость, порядком поистрепавшись за последние пару дней и растеряв все защитные слои, выдавали всё внутреннее, тайное — будто из-под слоя пыли, скопившейся годами на заброшенной мебели, начинал проступать её настоящий облик, цвета и формы. Витиеватая резьба и рассохшиеся трещины.       Никто из нас не решился заговорить, разве что Сёма пробурчал негромко ещё пару слов, но каких именно, разобрать было невозможно. В протянутую мной банку Давид выбросил фильтр сигареты, от которой не сделал ни одной затяжки, допил порцию виски и отдал Сёме стакан за добавкой.       — У тебя после смерти отца это началось? — первым подал голос Андрей и уточнил: — Проблемы с контролем.       Перед тем, как сделать очередной глоток и ответить, Давид покачал в стакане содержимое, поглядел в него внимательно — перекат глади обманчиво чайного цвета, морское волнение, — словно в сказочный омут памяти окунулся. Затем вскинул голову, обвёл нас совсем нетрезвым взглядом. Хоть мне и показалось, что Давид собирается подтвердить вполне предсказуемое предположение, выставить перед собой щит, обещающий прощение и понимание, он всё же выдавил:       — Нет. — Отрицание потянуло за собой новую вереницу откровений: — Прошлое, может, и влияет, и я тоже думал — вдруг всё, что с папой случилось, сказалось на том, что у меня в башке творится, что-то там поломало мне. Но… Я себя вспоминаю в детстве, и я таким всегда был. Наверное, с рождения что-то не так пошло, мама говорила, что она со мной с первого дня намучилась, я ни родителей, ни детей других не понимал. Совсем маленьким маму постоянно пинал, орал без остановки. А позже, когда в сад пошёл и в школу, помню, как папа меня отчитывал, пытался объяснить, что нельзя игрушки ломать, в детей других камнями бросаться, толкаться запрещал и всё такое… Поэтому — хрен знает. Мне кажется, что когда папа погиб, я, наоборот, поспокойнее себя вести начал. Нет, не поспокойнее, а… потише, наверное, посдержаннее, общаться с кем-то пробовал, друзей заводить. А когда, когда с вами съехался — стало легче, это вот такое чувство… Ну, знаете, видели же эти видосы, где в приюте для животных, в клетках этих маленьких, сидят агрессивные собаки и никого к себе не пускают, бросаются на всех, а когда их забирают домой, они в обнимку с человеком спят. Вот что-то похожее.       — Но с Аней же не так? — решил уточнить я.       — Нет. С ней… Как-то по-другому, всё вроде хорошо, но… Как я говорил — мысли всякие. И страх. Постоянный страх.       — Вот видишь, — подчеркнул Сёма. — Вам тем более нужно расставаться. И тебе лучше будет, и ей.       — Может быть, — не сразу признал Давид. — Но я не хочу… Мне не хочется её терять.       Краем глаза я заметил движение сбоку — это Андрей придвинулся ко мне, протянул пустую пивную бутылку, чтобы я поставил её на стол, но с вопросом он обратился к Давиду:       — А ей-то чего хочется?       Давид запустил руку в волосы, пальцы с трудом прошли сквозь туго скрученные кудри. Нежелание признавать правильность Сёминых слов явно мешало ему, вставало глухой оградой, и с первой попытки перескочить через неё у Давида не вышло:       — Ну… Она тоже хочет быть со мной.       — Типа — любой ценой? Смирится и будет терпеть? — спокойно, без тени сарказма уточнил Андрей.       — Я понимаю, к чему ты клонишь, — Давид сдался, даже зажал между коленями стакан, чтобы вскинуть обе руки ладонями вперёд, как перед дулом пистолета: — Ладно. Я знаю, чего ей хочется. Нормальных, здоровых отношений, больше внимания от меня, каких-то гарантий на будущее. Спокойствия.       — И ты не можешь ей этого дать, — подытожил я.       После долгого, выдержанного нами тремя молчания, Давид наконец кивнул — затруднённое, проделанное с усилием движение, словно чья-то рука ткнула его в затылок. После чего он обратился к Андрею:       — Сможешь Варе написать? Договориться передать Ане телефон.       Под развернувшийся Сёмин подбадривающий монолог о правильности поступка, обещания, что обязательно станет легче, и заверения в том, что если это судьба, то они с Аней будут вместе после того, как Давид приведёт голову в порядок: «К психологу тебе, может, какому? Да… Тихо ты! Я знаю, что на хую ты их вертел, но всяко лучше, чем ничего, какой смысл сидеть на жопе ровно и ныть “я не могу“», — Андрей достал телефон, открывая вкладку с мессенджером, углубляясь в диалог. Внезапно он поднял голову и посмотрел на меня:       — Мне Тася написала, — и не успел я среагировать, как он объявил всем: — Помните, мы вам про Мишу рассказывали? Ну, того друга Васиного, у него ещё магаз с инструментами. Вот его подружка пишет, что его менты вчера взяли. — Глянул в экран, сверился с текстом: — Сидит в ИВС, завтра суд.       — Охуеть, — вырвалось у меня под Сёмин аккомпанирующий присвист, после которого сам Сёма, повернувшись к Давиду, со вздохом признал:       — Ладно, выходит, не пиздел твой Антон.

***

      Глупо было ожидать, что Давид смирится так быстро и в один момент откажется от идеи снова сойтись с Аней, поддавшись одномоментному пьяному решению, надиктованному ему нами, но Аня так и не вышла с ним на контакт — на последний экзамен у журналистов она не пришла (мы предположили, что она договорилась в деканате о пересдаче), не появлялась в общаге и на сообщения Давида не отвечала, забросив его во всевозможные чёрные списки. Возможно, девочки оказались куда более убедительны, чем мы.       И Давид то бился выброшенной на лёд рыбой в попытке найти лунку, выскользнуть за пределы холодной толщи игнорирования и получить ответ, хоть каплю, хоть один глоток внимания, хаотично подыскивая шанс загладить вину, то смиренно замирал в глухом, оцепенелом ожидании непонятно чего: он уволился с работы, где его до сих пор не приняли в штат, совсем не фотографировал ни на телефон, ни на плёнку, почти не вставал с кровати, но при этом не спал, на протяжении всей ночи испуская со своей постели мониторный свет — пониженная яркость, инопланетное мерцание недосягаемого корабля. И Давид, может, надолго остался бы в том втором, опасном состоянии, с трудом реагируя на мои с Андреем попытки расшевелить его, если бы не Сёма, заглядывающий к нам каждый день то на пару часов, то засиживающийся до позднего вечера. Он приходил и распахивал двери и форточку, курил и громко слушал Винса Стейплса, гремел сковородками и стучал ножами по разделочным доскам («Щас буду бигус делать, с сосисками»), напоминая залихватского кока, пронырливого корабельного повара, стоически выдерживающего любую качку, любой шторм ради того, чтобы позаботиться о своём немногочисленном экипаже, и беспрестанно, бодро вещал о чём-то своём: про квартиру, соседей и Риту, про давнюю археологическую практику в Денисовой пещере, про своего знакомого, начинающего собирать гаражные концерты — не хочет ли Давид сходить? И Давид слушал, вместо ответа неопределённо пожимая плечами, покорно жевал тушёную капусту, тащился с Сёмой из общаги до магазина и отвлекался на вынужденные споры, бесхитростно, почти инстинктивно идя на поводу у тех фразочек, какие обыкновенно зажигали в нём принципиального, сварливого лектора-критика.       О себе Давид больше не рассказывал — и в целом говорил мало, вероятно исчерпав в тот вечер все запасы искренности, — об Ане не упоминал, если не считать выскользнувшего невзначай на одной из вечерних посиделок гулкого и горького, едва слышимого: «Мне было страшно, что она поймёт, какой я урод, встретит кого-то нормального, кого-то подходящего и уйдёт», и я подумал, что он сделал всё, чтобы это случилось, но вслух об этом говорить, разумеется, не стал, а Сёма успокаивающе пообещал: «Найдёшь ту, в которой будешь уверен», и твёрдость его голоса отозвалась в Давиде проблеском надежды. Он хоть и переживал откровенно тяжёлые времена, но благодаря Сёме держался чуть лучше.       На фоне всего этого казалось странным, чуточку неправильным начинать собственные отношения, выстраивать их среди руин чужой любви. Слегка неловко было ощущать себя счастливым, а оттого всемогущим, воодушевлённым, лёгким, как воздух — то и дело взмываю ввысь, прочь из своего тела и сознания, стоит столкнуться с Андреем взглядами и улыбками, зацепиться, проходя мимо, мизинцами или сесть рядом так, что соприкоснутся плечи. Ощущение полёта, лишённая гравитации радость.       И с этой недосягаемой высоты слишком хорошо становились заметны все разрушения и потери. Вместе больше не были ни Элла с Васей, ни Давид с Аней, наравне с которой оказалась окончательно отрезана от нас Варя — девочки, разумеется, продолжали общаться с Эллой и Лизой, но со второй с трудом поддерживал какой-либо контакт я сам, поэтому и сборы наши прекратились, сообщения в общем чате зависли в одной дате, и в гости никто никого не звал. Друг у друга остались мы четверо, с той лишь разницей, что вместо Васи четвёртым теперь значился Андрей, и, как это с нами уже бывало, круг сузился до одной комнаты, до самых близких и родных, как остаётся обнажённым и одиноким дерево, сбросившее всю листву — весной нарастёт новая.       Оттого, что подобное мы переживали, я наотрез отказывался признавать, что этот раз выдался особенным, исключительным — именно с этими людьми мы совпали так, как ни с кем до этого. Связались друг с другом семейностью, тщательно выстроенным родством, сшились мелкими, прочными стежками, распороть которые оказалось не так-то просто, и приходилось разрываться болезненно, выдёргивать себя рывком, едва не с мясом. И то ли чувствуя эту особенность, то ли впервые переживая потерю близкого круга друзей, Андрей расстраивался больше всех. Желая приободрить и его, и себя, я рассуждал:       — Наверное, в больших компаниях всегда так, рано или поздно все расходятся и остаётся основной костяк. Вот например, Вася на первом курсе встречался с одной, Катя её звали, она в педагогическом училась, но здесь, в соседней общаге у этой Кати жила лучшая подруга, у подруги тоже парень был, у этого парня брат-близнец, а у того какие-то друзья с курса, вот они все вместе и тусовались. А когда мы поступили и заехали сюда, Вася нас к этой компании с собой подтянул. Мы то у них собирались, то у нас, то на квартире съёмной ночевали у этих близнецов, ходили куда-то вместе постоянно. И круто было, весело, какой только хернёй не страдали. Но Вася с Катей разбежались, и всё — одно звено выбыло, считай, цепочка порвалась, ни Кати с нами нет, ни подруги её, ни Саши с Пашей. С Сёмкиной Таней её однокурсницы тоже приходили часто, Давид с кем-то из них мутить пытался, а потом Сёма расстался с Таней — и нет больше ни её, ни её однокурсниц. Ну и с Викой… — я решил тактично замять детали: — Примерно так же. Так что… Хреново, конечно, но — бывает. Ничего не поделаешь.       Андрей протестовал:       — Но в нашем-то случае не так, как ты говоришь — цепочка. Все друг с другом связаны больше, чем одним звеном. Пересечений много. Как-то же можно общаться.       — Можно, — соглашался я. — Но выйдет хрен пойми как. Аня не хочет видеть Давида, и Варя, наверное, тоже ему рада не будет, как и мне, а самому мне с Лизой неудобно, с Васей я совсем не общаюсь, да и тебе с ним будет не очень. Получается, что вчетвером мы можем собраться с одной Эллой. Или убрать Давида, но добавить Аню. Или уходим мы с Давидом, и вы собираетесь вместе. Короче, кто-то всегда будет в стороне. То, что пересечений много, — это, наоборот, минус: кто-то обидится, расстроится, и ничего не склеится. Разве что с глазу на глаз встречаться или, не знаю, по трое как-то.       — Херня полная, — вздыхал Андрей, а я обхватывал его за плечи в коротком объятии и обещал, что всё скоро так или иначе наладится.       Мы шагали по роще к заливу, чтобы бродить там до тех пор, пока от холода не перестанем чувствовать пальцы на руках и ногах, а после планировали забиться в ближайшее по пути к общаге кафе и просидеть там, оправдывая своё присутствие кофе и парой самых дешёвых сэндвичей — мы сидели в дальнем углу, бок о бок, спинами к залу, и под столом я находил руку Андрея, чтобы долго сжимать её в своей, гладить, переплетать пальцы, убеждаясь в реальности существующей между нами связи. Такие прогулки становились чуть ли не единственной возможностью побыть наедине. В стенах же общежития нас, казалось, не оставляли ни на минуту — заседает в комнате, как медведь в спячке, Давид, взъерошенным хорьком крутится под ногами Сёма, бесконечные соседи заглядывают то одолжить растительного масла, туалетную бумагу, шариковые ручки и бог знает что ещё, то приходят просто поболтать (встанет в дверях Рома и, ковыряя зубочисткой во рту, примется перечислять список необходимой бытовой химии — общий туалет и блок мы убирали по очереди и на всякий Доместос скидывались пополам, — и опомниться не успеешь, как он медленно скатится в обсуждение обновления в Доте или грядущих комнатных проверок), то забежит кто-нибудь вызвать на перекур или утянуть в неожиданно организованную попойку: «Пойдёте в пятьсот восемнадцатую? Там девчонки кальян притащили». Чужое присутствие и неустанное кипение жизни, в которых я так остро нуждался раньше, теперь здорово досаждали и утомляли, почти злили, потому что посторонние взгляды отрывали меня от Андрея, разламывали между нами пространство на непреодолимые пропасти.       И так это было мучительно странно и тяжело — спать в одной комнате, но по разным постелям, сесть вместе и не обняться, обходить друг друга, выдерживая безопасные дистанции, и это всегда оставались какие-то сущие сантиметры, полшажка в сторону от дружбы. Приходилось скрываться, молчать, таиться, будто актёры, играющие не свои роли в плохом, клишированном кино про шпионов или агентов под прикрытием — нарочитые взгляды в стороны, напускное безразличие. И я противился этому, ведь знал, что может быть по-другому — открыто и свободно, я помнил о том прошлом, где без стеснения говорил: «Слушайте, пацаны, а освободите для нас с Викой комнату минут на тридцать хотя бы, там вроде Лена на чай звала» и не стеснялся целоваться в коридорах и на лестничных пролётах, а после весь вечер, сидя в кругу соседей по этажу, чувствовал прильнувшее ко мне, сбережённое под моей рукой родное тепло. Но ничего из этого в настоящее перенести я не мог. Даже при Сёме, при всей его тактичности и равнодушии, я не мог расслабиться, продолжая держаться с Андреем как раньше, ещё осенью, сохранял с ним неподозрительное расстояние и разумную сдержанность, не говоря уже о Давиде. От него не поступало больше никаких намёков или уколов, тем более оскорблений (конфликт мы оба замяли, ссадина на губе быстро сходила и отчасти шла ему — было что-то в этом синяке томное, нарочито-ранимое), и Сёма подтвердил его неосведомлённость позже, как-то раз оставшись со мной один на один и внезапно завязав разговор:       — Помнишь, ты говорил, что думаешь, типа, Давид всё знает? Короче, нихуя он не знает. Видать, реально просто нагнал на тебя, и всё.       — И как ты это понял?       — Да как-как… Попиздели с ним. Я так, аккуратненько, походил вокруг да около… Ноль реакции. И вообще, ты думаешь, если бы он знал, он бы до сих пор ничё не ляпнул? Сто раз бы успел сказануть какую-нибудь хуйню, он дипломатичностью-то не отличается.       — Может, ссыт ещё раз отхватить.       Сёма махнул рукой:       — Ссышь тут один ты.       И был прав. Я не мог позволить себе раскрыться перед тем, перед кем был раскрыт, не мог вывернуть себя одномоментно и напоказ, да что уж там — я и самому себе всё ещё не мог до конца признаться. Что-то далеко глубинное, цепкое и липкое, отчаянно сопротивлялось, нашёптывало сомнения и просило, требовало прошлой стабильности и определённости. Оно же и продолжало отводить руки от Андрея, и я до сих пор не мог прикоснуться к нему, пусть и не так много шансов это исправить мне выпадало.       За полторы недели нам посчастливилось урвать всего-то три возможности воспламенительно-беглой, но всё такой же яркой, непостижимой близости, чем-то схожей с первой, торопливой и жаркой — на другую рассчитывать и не приходилось. Спешка была необходима, как и стоическое игнорирование всех неудобств и неприятностей, и мы закрывались на десять-пятнадцать минут в туалете, пока Давид дремал, а Сёма ещё не пришёл, или в соседней комнате, пока Рома с Димой напивались у нас в гостях, и всё происходило скомкано, мельком, в импульсивном порыве: стоим друг напротив друга, Андрей — вжавшись спиной в стену, я — в него, не раздевшись, только футболки приподняты и расстёгнуты джинсы, и оба члена Андрей сжимает в руках, складывая их вместе, позволяя мне двигаться или двигая ладонями сам. И хоть в подобных условиях у меня оставалось не так много шансов узнать о предпочтениях Андрея, раскрыть его, найти правильные, важные точки, я всё же успел подметить три важные особенности.       Первое — Андрей вёл себя совершенно бесшумно, не издавал никаких звуков, даже мне на ухо (как иногда делал это я, касаясь губами его мочки), мог почти не дышать или дышать так ровно и мирно, будто ничего особенного не происходит. И мне нестерпимо хотелось услышать его стон, но я понимал, почему он не может этого сделать — мешали тонкие стены и, как я предполагал, банальное стеснение (я и сам научился подобному проявлению эмоций после заверений Вики в том, что «Это очень красиво, ну правда!»). Зато Андрей, опять же, в отличие от меня, не смущался слов, шёпотом озвучивая то, как ему хорошо, и без голоса, одними губами просил ещё.       Второе — судя и по этому отклику, и по невербальному согласию (слишком уж крепко сжатые на моих плечах пальцы, движение навстречу), Андрею нравилось, когда я проявлял настойчивость и напор, чрезмерную твёрдость, как нравилось это и мне, но границы возможного я всё же прощупывал с осторожностью, ведь после откровения о том, что он решил, будто я собираюсь его ударить тогда, в коттедже, я сделал вывод, что подобное Андрея отталкивает — кто же знал, что на деле это окажется правдой лишь частично.       И третье — его действительно привлекало моё тело, и в то время как я концентрировался исключительно на лице Андрея, он охватывал взглядом меня целиком, не стесняясь внимательности к деталям. Такое неподдельное желание было приятно, но вместе с тем казалось странным, контрастным к тому, что испытывал я сам — меня-то влекло к телу Андрея просто потому, что оно наполнялось его эмоциями и удовольствием, а сама телесность, одновременно и знакомая, и чуждая, вся физиология и прочие факторы отступали на второй план, являлись необязательным, но неотъемлемым дополнением, в то время как для самого Андрея всё шло на равных, в гармоничном, правильном единстве, и я старался делать всё, что мог, чтобы он не ощущал этой разницы. Наверняка её перестал бы чувствовать и я, если бы мы оставались наедине чаще и дольше, но приходилось довольствоваться малым.       Нехватка близости усугублялась ещё и тем, что в преддверии соревнований Андрей всё дольше пропадал на тренировках, тратил время на поездки в город — врач, офис федерации, восстанавливающие массажи и физиотерапия, — а поэтому времени и сил у него не хватало и на учёбу. Из-за откровенно плохой подготовки он завалил свой четвёртый, последний экзамен, и к началу второго семестра подходил с двумя долгами — так к пересдаче у Романовой прибавилась ещё одна, пусть и менее проблемная, но всё же требующая внимания и сил.       Однако об экзаменах и парах Андрей волновался куда меньше, чем о своих перспективах в сборной и грядущем выступлении. Накануне он почти не спал, утром поел с огромным трудом, и всю дорогу, что мы ехали к спорткомплексу, никак не мог успокоиться, унять волнение, заставляющее его ёрзать на пассажирском сиденье арендованной машины, щёлкать суставами пальцев и кусать губы. В качестве поддержки Андрея сопровождал я один — после того, как поинтересовался, будет ли он звать Давида с Сёмой или кого-то из одногруппников, Андрей, усмехнувшись тому, что я так ничего и не понял, объяснил: «Да я специально никому не говорил, хотел, чтобы только ты пришёл», и в ту секунду меня c ног до головы окатило такой тёплой, восторженной благодарностью, что захотелось нырнуть в неё, зажмурившись, как под ярким солнцем, место под которым Андрей захотел разделить с одним мной.       Но чувство это сохранялось ровно до того момента, пока мы не зашли в спорткомплекс и я не оказался отрезанным от Андрея. Трибун здесь не было, трек опоясывало ограждение — невысокая перегородка, отсекающая дорожки от зрителей и материализующая пролёгший между ними разрыв. В тот противоположный, далёкий мир, куда для меня входа не существовало и существовать не могло, Андрей по обыкновению влился органично, с той лёгкостью, с какой никогда не вписывался в окружение поблизости меня. Встроился незыблемо и прочно, будто выступивший на фасаде барельеф. Конечно, я уже видел Андрея там, за пределами будничности, наизнанке моей реальности — чужим, завораживающе посторонним, почти отталкивающим, и если бы я находился в состоянии отвести от него глаза и не испытывал слепого и жадного, полуфанатичного очарования, то с лёгкостью поверил бы в то, что меня задевает и настораживает, выстуживает до самых внутренностей этот его холодок и безразличие — пустой неприветливый взгляд, резанувший меня невзначай, отрешённое лицо, — но вся проблема заключалась в том, что я понял — он недоступен там лишь для меня.              И вот, вне зоны досягаемости, так далеко, как на противоположном континенте, рядом с ним появился парень. Подчёркнуто симпатичный, идеально сложенный — спина до того ровная, что нестерпимо захотелось выпрямиться и исправить, разломать хоть как-нибудь свою сутулость, непривлекательную искривлённость, — цветущий улыбкой и молочной, здоровой бодростью. Стоило Андрею выйти из подтрибунной раздевалки, как он подошёл поздороваться (судя по хлёстко встретившимся ладоням и изменившимся в приветствии лицам, знакомы они были давно), а после так и остался с ним, стоя плечом к плечу на протяжении подготовительно-формальных мероприятий и пройдя неподалёку всю разминку, оказался по соседству и на дорожках. Их колодки стояли рядом и на сотке, и на двушке, на предварительных и на финале, где до финиша, отставая всего-то на доли секунд и закончив четвёртым, он смотрел Андрею в затылок — а я не мог избавиться от ощущения, что он дышит в спину мне.       Андрей показал отличные результаты, занял пьедестальные места и получил медали, а вместе с ними и обещанную, такую желанную путёвку в сборную, но всё, о чём я мог думать, — это его вспыхнувшие румянцем щёки, когда тот парень перед выходом к старту сказал что-то, приблизившись к уху, и оба посмеялись, переглянулись понимающе. Ничего большего, никаких поводов для беспокойства, так, ерунда, не достойная внимания, но схватившая меня стальной, клыкастой хваткой капкана.       Стыд — вот что я ещё ощущал. Уколы совести за то, что я не вовлёкся в происходящее как следует, не переживал вместе с Андреем за показатели и не радовался за него безраздельно, всецело, как мне полагалось. И всё никак не мог отделаться ни от гложущей ревности, ни от чувства стыда и тогда, когда мы оказались снова вместе, в долгожданном уединении в салоне машины, и я смог поцеловать его хоть и коротко — по парковке сновали люди, кто-то садился в машину рядом с нашей. Мы планировали эту поездку заранее, но я всё же уточнил:       — Прокатимся немного?       — Да, — не раздумывая согласился Андрей, и с намёком улыбнулся: — Можно и много.       Мы выехали в противоположную от спортивного центра сторону. По дороге Андрей взахлёб делился впечатлениями, пересказывал свои ощущения и состояние, и счастье так красило его, так расцвечивало и воспламеняло, что я, несмотря ни на что, не мог не греться, почти плавиться в этом тепле — от восстановленной близости, от присутствия Андрея здесь, на моей стороне, и потеплевшего ко мне взгляда стало легче. Внимательно его выслушивая, я расспрашивал обо всём подряд и уточнял нюансы, старательно собирая и упорядочивая детали, и не упускал ни единой возможности убрать руку с руля ему на колено, чтобы сжать, погладить внутреннюю сторону бедра, предвкушая скорую стоянку, уносясь мыслями в ближайший, принадлежащий нам двоим час. И это был почти идеальный момент. Почти.       Мы остановились на светофоре, когда я как бы между делом спросил:       — А кто этот чел? Ну, такой, с тёмными волосами, — и изобразил рукой вихры, поворачиваясь к Андрею вполоборота. Он вопросительно нахмурился, и я уточнил: — Под восемнадцатым номером.       — А, это Юра. Я тебе про него говорил.       К сожалению, перед тем, как тронуться с места, у меня было достаточно времени, чтобы заметить внезапно охватившее Андрея напряжение. Он выпрямился и приподнялся от откинутой спинки кресла, одёрнул куртку, отвёл взгляд — в общем, повёл себя как мальчишка, не очень-то успешно скрывающий двойку в дневнике. Горло у меня схватило и сжало колючим, щемящим предчувствием так, словно я, возвращаясь домой, увидел стоящие у входа кареты скорой помощи — неужто к нам?       — Рассказывал? Когда? Не помню.       — Ну, это тот, который… — съехал по спинке ниже, подёргал коленом, — гей, и вроде как открытый. Я рассказывал, что узнал об этом, когда мы на сборах жили рядом.       В памяти всплыл наш разговор в тот вечер, когда мы лежали вместе в постели, и я расспрашивал о том, как Андрей осознавал тягу к своему полу. Ну да, точно, тот Юра, который своим примером помог сделать шаг к принятию себя, открытый и уважительно бесстрашный, уверенный. Внезапно все мои опасения и переживания показались ничтожно мелкими, постыдными, а невозможность что-либо с ними сделать — позорно трусливой.       «Ссышь тут один ты».       — А-а, точно, — как можно более непринуждённо протянул я. — Ты вроде говорил, что он из другого региона.       — Так был из другого региона, пока я в своём городе жил, — улыбнулся Андрей, — и в Москве.       — Логично, — улыбнулся и я, но с чувством, что мышцами лица тяну не уголки губ, а тяжеленные гири. — Получается, если сейчас тебя в сборную возьмут, ты с ним вместе будешь?       — Надеюсь, — на выдохе, с мечтательными нотками ответил Андрей. В моём вопросе он услышал только упоминание сборной — по крайней мере, мне хотелось в это верить.       — Понятно. Тебе не жарко, м? Я печку прибавлю? — спросил я, сворачивая с главной дороги и одновременно с этим уходя с темы. Несмотря на поднятую кондиционером жару, мне стало так холодно, что свело пальцы рук.       Больше мы ни о Юре, ни о других будущих сборниках с Андреем не говорили. Я нашёл уединённое место, узнав о нём от Сёмы («Пару раз с Ритой заезжали» — и усмехающийся, многозначительный взгляд) и посмотрев заранее по спутниковым картам, — укромный закуток у границы дикого парка, по обыкновению пустующий, но расчищенный от снега так, что можно без проблем припарковать машину и оставить её стоять на холостом ходу, греть салон и негромко воспроизводить музыку — плейлист Андрея, что из Twenty one pilots. Наконец избавленные от чужих взглядов и постороннего присутствия, мы могли долго, не отрываясь друг от друга, целоваться, перебравшись на задние сиденья и избавившись от верхней одежды, не замечая ни тесноты, ни давления пространства.       И вот тогда всё получилось. Я внушил себе, что нужно решаться, и решаться как можно скорее, во что бы то ни стало, пока меня не обогнали в затеянной в моей же голове гонке. А ещё я злился — на себя, на придуманного соперника, на смятение Андрея при упоминании чужого имени, — и эта злость здорово подгоняла. Когда Андрей привычно потянулся к ремню моих брюк, я перехватил его за запястье и отвёл руку в сторону — мне хотелось, чтобы этот момент принадлежал ему одному, хотелось полностью контролировать происходящее, остаться сдержанным наблюдателем, как это происходило однажды. И Андрей смотрелся немыслимо красиво, выглядел беззащитно-желанным, уязвимым и до раскалённости, до болезненности возбуждающим, когда я заставил его съехать на спину, и сам оставаясь одетым, снял с него верх, спутав ему руки футболкой, и спустил к середине бёдер штаны вместе с бельём. Опустив одну руку на шею, а вторую — на его член, обхватил, повёл сомкнутыми пальцами, изумляясь, не веря тому, как это на самом деле может быть ошеломительно хорошо — осязать зависящее от меня удовольствие, отчётливо чувствовать его желание — твёрдое, распирающее и настолько неожиданно-влажное, что я и не понял, как произнёс вслух возникшее где-то в подсознании восхищённое, обжигающее удивление: «Блять, какой ты мокрый».       Вместе с этими словами, одновременно с начальными движениями Андрей впервые застонал, неосознанно выталкивая прерывистый и неловкий из-за подлинности звук через сдавленное горло. И сам же смутился от этого, взволнованность скользнула по его лицу, заставив сжать губы, отвернуться для того, чтобы отвести глаза. Я сместил руку выше, к его подбородку, возвращая лицо на себя, и попросил: «Громче». И он выдохнул с призвуком снова, и снова, и снова — каждый из них отзывался во мне взрывом, брызжущим всплеском, как если бы в кипящую воду один за другим бросали камешки, — набираясь всё больше уверенности, пока не простонал громко и длинно от того, что его тело сжало, сковало спазмом, и он кончил от моих рук и взгляда, пачкая мне пальцы и свой живот. На этот раз Андрей не произнёс ни слова, вместо этого прижимаясь ко мне и проходясь подрагивающими руками по спине, предоставив возможность высказаться мне, и я долго гладил его, целовал и, утыкаясь лицом в шею, тихо признавался в том, как чертовски восхищён им и как мне хочется быть рядом вот так, в подобной близости и единении всегда, каждую минуту, и говорил, как сильно хочу его, пока он не стал готов к продолжению.       В общежитие мы едва успели вернуться до комендантского часа — ещё катались по городу, а оставив машину, гуляли по центру, пока не замёрзли и не завернули в торговый комплекс, прошатавшись там до позднего вечера среди толпы, витринных стёкол и искусственного блеска, после чего поужинали неподалёку, в каком-то недорогом ресторанчике. К полуночи мы собрались пить пиво с Давидом и Димой, и первый выглядел чуть более живым и улыбался чаще, по обыкновению бестактно сморозил какую-то ерунду, вынудив меня плеваться в него шелухой от фисташек — и даже поддержал войну, используя вместо щита мой же ноутбук. Это был отличный день и хороший вечер, славный своей обыденностью, незапоминающийся, но задерживающийся навсегда теплом и уютной правильностью где-то глубоко в груди. А вот ночь вернула мне всё сполна, и перед самым рассветом, глядя вверх, в полку второго яруса, где совсем недавно уснул Андрей, я по-настоящему осознал, что имел в виду Давид, произнося «Мне было страшно, что она встретит кого-то более подходящего и уйдёт», понял его слова о постоянном страхе — он поселился и во мне.