Асимптота

      Мне не оставалось ничего, кроме как принять присутствие этого страха. Постараться смириться — я знал, что так далеко, как Давида, он меня не заведёт, — попробовать приручить и ужиться с ним, пусть для этого и потребовалось бы много времени и сил. И больше всего осложняло задачу то, что Андрея утвердили в основном составе сборной.       Эта новость застала нас в машине, на той же самой уединённой стоянке, куда мы приехали во второй со дня соревнований раз. Мы сидели на задних сиденьях и уже одевались, готовясь занять передние места и выехать в сторону студгородка; я возился с пуговицами на рубашке, а Андрей, пытаясь натянуть джинсы, неловко приподнялся, весь выгнулся — и ноги при этом у него едва заметно потряхивало, тяжёлая тренировка давала о себе знать, да и удовольствие ещё не успело отзвучать в нём, заставляя тонко, мелко вибрировать, как струну после финального аккорда, — сражался с заевшей молнией на ширинке, когда ему позвонили, сообщив новость о принятом решении. Отвечая на звонок, он всё отбросил, весь выпрямился, удлинился, словно вытянутый из катушки стальной сантиметр, односложно посоглашался на заданные вопросы. Но даже после нажатия кнопки «отбой» он не вспомнил об одежде, напрочь забыл о неподдавшемся замке и болтающемся ремне, о сбившейся футболке. Безмолвная радость оглушила его, перехлестнула — Андрей запустил пальцы в волосы с ошалелым, воодушевлённым видом, и стёк вниз по сиденью. Молча закивал на моё: «Из сборной? Приняли?» Я придвинулся к нему, заключая в объятия, расцеловал:       — Поздравляю.       Неожиданностью эта новость не являлась, после удачных соревнований возвращение Андрея в сборную оставалось вопросом всего лишь нескольких дней ожидания, но официальное подтверждение было необходимо, чтобы подвести наконец черту. Получить разрешение войти в уже открытую дверь.       — Спасибо, — Андрей заулыбался, жмурясь, со смешком отфыркиваясь от моих хаотичных прикосновений: лоб, глаза, щёки — вся кожа полыхает от прилившего к ней жара. Светящееся от счастья лицо Андрея находилось близко-близко, так, что я мог разглядеть каждую чёрточку у зажмуренных глаз, каждую царапинку на губах — будто тонко наброшенную паутинку, — и я взял его в обе ладони, стараясь как можно ярче запечатлеть это выражение в себе. И произнёс то, что так и срывалось с языка всякий раз, когда я видел его успехи (и самые крохотные, когда ему, например, удавалось не переварить макароны, и такие значимые, как сейчас):              — Горжусь тобой. Очень тобой горжусь.       После этих слов он внезапно побледнел — румянец на щеках проступил ярче, заалел рваными кляксами, — попробовал выкрутиться, отвернуться, но не смог, и мягким порывом обхватил меня рукой так, чтобы я склонился к нему, к шее, взглядом подальше от лица. Я думал, что он уже ничего не скажет, но ему всего лишь потребовалось несколько безмолвных секунд, чтобы собраться и произнести:       — Знаешь… Так странно сейчас слышать то, чего всю жизнь ждал. Ощущение, будто выиграл всё, что можно.       Где-то в груди у меня заклокотало, в нос ударило щемящей, надрывной радостью. И я обхватил Андрея обеими руками, сгрёб в охапку, стиснул, погружаясь с головой в его счастье, в долгожданную, большую победу, путь к которой занял несправедливо много времени. Моё волнение за будущее, боязнь разлуки и корчащиеся где-то глубоко внутри недовольство пополам с тревогой (встречая Андрея с тренировки я видел, что он выходит из манежа с тем пацаном, с Юрой — не вместе, но след в след), всё это отступило на десятые планы, потерялось перед его — а значит нашим общим — счастьем и огромной нежностью, гордостью, поглотившими меня с головой.       Я был рад несмотря на то, что больше всего боялся отпустить его туда — и отпустить насовсем, — в другую жизнь, понимая, что на самом деле Андрей принадлежит не мне, а ей. И позже, чем больше я узнавал о том, каким громким и красочным, каким многообещающим было его прошлое, тем больше понимал, насколько же наша встреча случайна. Несчастливое стечение обстоятельств, чёрная полоса, приведшая Андрея вместо целого мира к маленькой, перемороженной общажной комнатке, вместо громких заголовков и десятков интервью к беседам вполголоса за бутылкой пива, вместо любимого дела — к растрачиванию себя впустую. Для меня знакомство с ним было большой, редкой удачей — небесный журавль в руках вместо положенной мне синицы.

***

      Февраль наступил неожиданно, подхватил на быстром, спешном ходу и потянул за собой — из сессионной, протяжной омертвелости прыжком в круговорот будней с их учебной кутерьмой, ежедневными занятиями. Погода вдруг раздобрилась, смягчилась до незимней погожести, до ясного, тёплого света. Новогодние украшения, по обыкновению неприлично задержавшись, исчезали, мы всё реже включали тепловентилятор, а прогуливаясь, слабее затягивали шарфы. Последний зимний месяц мне нравился всегда, грело само предвкушение весны и замаячившего хоть и вдалеке, но уже различимого лета. Радовала оставленная позади сессия, начало нового семестра и маленькие маячки, как засечки на дереве, означающие, что экватор пройден: мы обсуждаем новые дисциплины (на этот раз их оказалось ничтожно мало, количество пар у четвертых курсов существенно сократилось), Сёма понемногу разбирается с походным рюкзаком, чтобы на праздничные выходные в двадцатых числах свалить в какое-нибудь зимовьё, Давид следит за Берлинале и придирчиво отсматривает всех номинантов на Оскар, которых не успел увидеть, а я — как это необычно, тоскливо без Васи — не сплю до утра ради матчей плей-офф Лиги чемпионов.       Но этот февраль выдался непростым. Я с трудом свыкался с новыми правилами знакомой игры и плохо переносил неуютное, каждый раз приходящее вспышкой режущего, хирургическо-операционного света понимание того, что — да, я и вправду в отношениях с парнем. С Андреем было упоительно хорошо и наше единение казалось аксиоматично правильным, необходимым, но радость первых сближений схлынула, и во многом мы стали присматриваться друг к другу, стараться примериться и стыковаться, порой зависая и плавая где-то между статусами лучших друзей и полноценной пары, будто в межпланетной невесомости. Андрей пытался сориентироваться в первых серьёзных отношениях, а я отделывался от намертво прилипшего опыта предыдущих, и мы оба прощупывали почву, постоянно задавались вопросами: а могу ли я? а имею ли я право? а если сделаю так? скажу это? И ответы находились не сразу, в те редкие моменты, когда нам удавалось побыть вдвоём.       Вдобавок ко всему я тяжело, удушливо ревновал. Подсчитывал те минуты, которые Андрей проводил со своей командой, с тем пацаном, с Юрой, с которым он и без того сближался на тренировках. Я видел их, выходящих вместе из манежа и жмущих на прощание руки. Пару раз Андрей упоминал его в разговорах — не чаще, чем кого-либо другого, но от этого «Юрец» меня так и передёргивало. Однажды я поинтересовался — неужели ему никогда никто не нравился из сборников, кто-то из таких же как он, спортсменов, похожих и понятных, близких? Он ответил:       — Не. Никогда. Хотя, лет в десять была симпатия к одной девочке… Но это так, ерунда. Сейчас даже не помню как её зовут. А потом я для себя решил, что никогда ни с кем оттуда не сойдусь.       — Почему?       Андрей пожал плечами — ну понятно же:       — Чтобы не отвлекаться.       И отвлекать его не должно было ничто — ни там, внутри, ни снаружи.       Поэтому рядом Андрея становилось всё меньше и меньше. С наступлением последнего месяца зимы его стало катастрофически — как пела Арбенина — не хватать. Спустя всего неделю второго семестра ему пришлось признать, что он не справляется с наплывом обязанностей: пары, подготовка к соревнованиям и поездки на них, учёба, желание побыть со мной — всё перемешалось, свалилось в кучу и забило дни до отказа, будто ящики письменного стола, переставших закрываться из-за переполнивших их вещей.       И я, как мог, помогал Андрею навести в этих ящиках порядок. Вместе мы составили расписание, учитывая все мелочи, незаметно пожирающие дни, я постарался распределить часы и минуты на спорт и учёбу, рассчитал время на дорогу и обеды, домашние задания, сон и даже душ, старательно перетасовывая и переставляя всевозможные мелкие детали — чем-то это напоминало детскую задачку про перевозку волка, козы и капусты, в которой волка почему-то оказывалось два и не было ни одной капусты. Незаметно для самого Андрея я забрал на себя часть его обязанностей по комнате и быту, старался быть рядом там, где мог оказать поддержку и жалел, что не способен полноценно помочь с домашкой, отыскивая в старых Сёминых тетрадях нужные конспекты и пересекающиеся задания. Разумеется, всё это я делал не только из бесхитростного и искреннего желания облегчить Андрею жизнь, но и из своих корыстных побуждений, преследуя цель провести с ним как можно больше времени. И всякий раз приходил к неутешительному выводу, что мне достаются лишь крохи его внимания.       Пытаясь это исправить, мы подыскивали разные лазейки. Я провожал Андрея после пар до спорткомплекса — пятнадцать-двадцать минут снежного хруста по самой длинной дорожке, в обход общежитий, ещё пять пока я курю у входа. Если не получалось забрать его с тренировки из центра города, то встречал на остановке, и по пути мы сворачивали в магазин и обязательно там задерживались, накручивая среди полок лишние круги, ходили по торговому центру, делая вид, что присматриваемся к каким-нибудь безделушкам. По вечерам спускались в прачечную и долго разговаривали под вертолётное гудение стиральных машин. Спорили, смеялись, пересказывали детские воспоминания, обсуждали всякую ерунду и доверяли важное — Андрей рассказывал про родителей, расстраивался из-за того, что не понимает Давида и делился тем, что очень скучает по кошке (тогда мы часто вспоминали последнюю неделю лета, что-то осеннее и декабрьское, какие-то несущественные мелочи, вроде одной из поездок в Икею или особенно хороший киновечер, но наше общее личное прошлое почти не затрагивали, и стоило мне заговорить о первом осознанном чувстве к нему, о декабрьских каникулах, как Андрей быстро съезжал темы или отшучивался: «Ну как перед тобой устоять, да я прям с первого взгляда на тебя запал», и спустя несколько попыток дотронуться до воспоминаний, сложилось стойкое впечатление, что я существую для Андрея лишь сейчас, обновлённым после извинения, очистившимся, а всё, что было «до» перечёркнуто крест накрест, перемотано ожоговой повязкой — и лучше бы мне туда не соваться).       Как и обещал когда-то давно, я сходил вместе с его курсом на пару ранних, потоковых лекций и несколько раз заглядывал на тренировки, когда Андрей выбирал занятия в университетском спортивном комплексе (на городской стадион я с ним не ездил, только иногда забирал оттуда на машине). Там, у дорожек, он всегда казался мне совсем другим. Собранным и сконцентрированным, слишком сосредоточенным, чтобы отвлекаться на моё присутствие, и если улыбался мне, то скорее из вежливости, чем из желания. Необъяснимым образом меня всё больше завораживало и одновременно отталкивало это его состояние, и я, быть может, ходил бы на каждую его тренировку, если бы не испытывал муторной, тошнотной неприязни от обращения тренера к Андрею: «Опять ты с другом со своим? А девчонку свою куда потерял? А чего он сидит-то? Пусть тоже чем-нибудь занимается».       И из-за внимательности посторонних глаз, как бы я ни старался искать окольные пути к Андрею, их всё равно оказывалось ничтожно мало. Проблем добавляло и то, что наедине мы оставались редко.       Поначалу Сёма всё так же часто заходил к нам, порой оставаясь на ночь, и первые две недели в комнате мы чаще всего оказывались вчетвером. Вчетвером же попрощались с Татьяной Васильевной, зашли в комендантскую в её последний служебный день (время предполагаемой отработки затянулось, комендантша задержалась подольше, без конца улаживая какие-то нюансы) и вручили ей подарок — большого шоколадного слона, фотография которого мне случайно попалась в рекламе местной кондитерской. В ответ Татьяна Васильевна обняла нас широким, прощальным жестом, потребовав не разгромить в её отсутствие общежитие, и вместе мы из окна наблюдали за тем, как она, сжимая в руках коробочку с подарком, выходит из здания и, обернувшись, окидывает его любящим, благодарным взглядом, вероятно, в последний раз.       Вчетвером мы, ещё до её отъезда, долго наводили в комнате порядок, готовясь к проверкам — самым сложным оказалось отскрести с ковролина свечной воск и разобраться со стопками тетрадей и книг, — и курилку на время перенесли в коридор. Проверка нагрянула неожиданно, я при ней не присутствовал, но из рассказа Давида узнал, что комнату нашу с дотошностью осмотрели, посоветовали повесить что-нибудь на забрызганную слоями масла стену у плиты и убрать пыль с верхних полок, но больших погрешностей не нашли. Это позволило снова немного расслабиться и как прежде принимать у себя бесконечных гостей, собирать подстольные шеренги из пивных бутылок и чуть реже сподвигать Давида на уборку фантиков от конфет и шоколадных обёрток — их заметно прибавилось вместе с тем, как он безвылазно засел в четырёх стенах, наплевательски пропуская пары.       Поэтому, всё то время, что нам с Андреем удавалось побыть без чужого внимания, мы не раздумывая тратили на физическую близость, на любое её проявление. И я с наслаждением выхватывал каждый такой миг. Вот мы сидим на полу, поодаль от собравшихся у нас гостей, и все склоняют головы к экрану телефона, на котором Сёма показывает фотографии с новой работы, а Андрей подаётся чуть вбок, ближе ко мне и — прикосновение кончиков пальцев к запястью, подушечки замирают на участившемся от этого контакта пульсе. Или мы смотрим кино, в комнате выключен свет и взгляды собравшихся прикованы к экрану (туго натянутой с первого на второй ярус кровати простыне, куда проявляет фильм дешёвенький проектор), и — я приподнимаю спрятанную за спиной Андрея руку и забираюсь ему под футболку, он не меняется в лице и не поворачивается, старается сохранить невозмутимость, но его кожа рябит мурашками, а крылья носа подрагивают — задышал тяжелее, взволнованнее. Или мы о чём-то непринуждённо болтаем за обедом, пока на кровати лежит, уткнувшись в телефон, Давид, и — Андрей задевает пальцами ног мою щиколотку под столом, проделывая один из самых любимых мной трюков, скользит ступнёй вдоль голени.       Волнительная, обжигающая тайна, будоражащий секрет. Если в нашем стеснённом со всех сторон положении (а я ненавидел его, потому что не оставалось выбора и иначе было нельзя, правила не менялись) и можно было найти хоть один плюс, то им являлись такие вот своеобразные кошки-мышки. Пробежки на цыпочках мимо дремлющего дракона. Мы спешно примагничивались друг к другу, стоило кому-то из присутствующих отвернуться и отвлечься, и мгновенно меняли полюса, отталкиваясь в разные стороны, как только могло показаться, что вот-вот замаячит угроза. Несмотря на то, что все эти игры здорово утомляли, я пытался шутить, когда Андрей одёргивал от моего запястья руку, завидев, что Женя поднимается и идёт в нашу сторону, к двери.       — Эффект наблюдателя в действии.       — М? — проводив Женю взглядом, Андрей заинтересованно на меня посмотрел и я уточнил:       — Я про тот, который в квантовой физике.       — Понятнее не стало, — хмыкнул он. — Что это значит?       — Ну… Короче, есть такой известный эксперимент. Берут щит с двумя щелями и ставят напротив него экран, — я достал пачку сигарет, высыпав её содержимое, и расположил перед ней два одноразовых стаканчика, оставив между ними узкий промежуток. — И через этот щит, сквозь щели, пропускают на экран частицы, например, фотоны. Так вот, если в щите будет только одна щель, то фотоны будут проходить через неё, ударяться об экран и оставлять много-много точечных следов. Эти следы в итоге образуют один длинный след. Одну полоску, равную этой щели. — Я провёл одну сигарету через щель между стаканчиков и положил её на пачку-экран вертикально. — И в опыте с двумя щелями… — взял ещё два стаканчика, поставил рядом, образуя между ними ещё один промежуток, — …в опыте с двумя щелями предполагалось, что фотоны будут по прежнему оставлять много следов, которые в итоге образуют две полоски, равные этим щелям. — Пропустив через промежутки между стаканами две сигареты, я положил их на пачку.       Внимательно проследив за моими манипуляциями, Андрей закивал:       — Мгм, понятно.       — Но вместо двух следов начало образовываться много-много полос, как если бы фотоны сталкивались друг с другом и создавали как бы такую рябь. Это называется интерференционный узор. — Я выложил остальные сигареты поверх пачки, разметив её, как пешеходную зебру. — И такой узор характерен для волн, но никак не для частиц. И самое странное, — я сел поудобнее, собирая сигареты обратно, — что фотоны оставляли после себя этот узор даже если их пропускали по одному, микрочастицами, и они не могли взаимодействовать друг с другом. Даже когда они не могли сталкиваться между собой и формировать волновую картину. Это, типа, был нонсенс, нарушение всех законов классической физики. Тогда решили поставить прибор, который наблюдал бы за тем, в какую из щелей проходит фотон. Но… — Я взял паузу для эффекта, а потом с интонацией фокусника произнёс: — Фотоны взяли и начали вести себя, как и полагается частицам. Они стали формировать на экране два следа, а волновая картина, то есть, всё это множество полос, просто исчезла. Прибор убрали — и волновая картина снова появилась. Поставили — снова исчезла. Как будто фотоны знали, что за ними наблюдают и меняли своё поведение.       — О-о, — впечатлённо протянул Андрей, склонив голову вбок, пристально меня разглядывая. — А почему так происходит?       — Однозначного ответа ещё нет, существует несколько теорий, но сам факт в том, что в квантовом мире наблюдение — это не просто взгляд, а вмешательство. Как будто ты вторгаешься в процесс, трогаешь его, так или иначе влияешь. — Я сунул пачку обратно в карман, а одну из сигарет себе в рот. Обвёл взглядом собравшихся в комнате людей: — Вот и мы с тобой при наблюдателях — друзья. Без них — не особо.       Андрей улыбнулся:       — Забавно. Вот это фотоны осознанные.       — Ну, — я хмыкнул, пройдясь рукой по лбу, — понятно, что фотон не может знать, наблюдают за ним или нет, это я так… Притянул за уши. За уши кота Шрёдингера.       Щёлкнула зажигалка, которую Андрей крутил в руках, и он прикурил мне. Воодушевился:       — О, про кота я хотя бы примерно знаю. Типа, когда наблюдатели видят нас, то мы для них точно друзья. А если бы мы сидели в закрытой коробке, то никто бы не знал, друзья мы там или нет. Да?       Я посмеялся:       — Можно и так сказать. Сидели бы в коробке и находились в состоянии суперпозиции.       — Суперпозиции… — задумчиво протянул он, а потом откинулся на ковёр, опёршись на локти, и негромко, так, что я не услышал, а практически прочитал по губам, произнёс: — После таких объяснений хочется с тобой какую-нибудь суперпозицию занять.       Внешне я лишь расплылся в усмешке, но изнутри меня обожгло. Рядом друг с другом у нас двоих каждая мысль сводилась к одному — к сексу, конечно, и любое слово, жест и взгляд имел подтекст, двусмысленный намёк; я ощущал себя подростком, бессильным против гормонов и природы, как это всегда бывает в начале отношений.       Не находя в комнате уединения, мы с Андреем искали его где придётся. По вечерам, если читальный зал оказывался свободным, мы долго, взапой целовались там, прислушиваясь к шагам в коридоре и придерживая не снабжённую замком дверь, к которой Андрей обычно оказывался прижатым спиной (а в последний раз — лицом, и я ещё долго наслаждался воспоминанием о том, как хорошо было вжаться пахом в его бёдра и целовать за ухом, пока ладони гуляют по шее, груди, животу). Но лучше всего было, когда мы арендовали машину или, бывало, ходили в тот кинотеатр, где студентам предлагали хорошие скидки, а в залах вместо камер видеонаблюдения висели муляжи — это если верить рассказам Давида, чей знакомый работал там киномехаником. Мы специально выбирали сеансы совсем уж нишевых, отталкивающих картин, гарантирующих пустой зал, и забирались на последний ряд. Запах поп-корна и пыльной кресельной обивки, чехарда света и тьмы, будто плывёшь брассом — нырок в подводную черноту, толчок вверх, к солнцу, снова под воду и снова вверх, — длинные поцелуи вполубок. Движение руки под одеждой — неудобно, давит резинка белья, сковывает ткань, но слишком хорошо, чтобы обращать на эту ерунду внимание. Из зала мы выходили не помня даже лиц актёров.       Минус такого времяпрепровождения всегда упирался в деньги. Сколько бы я ни старался сделать так, чтобы Андрей перестал чувствовать себя неловко, у меня ничего не выходило, и он норовил вернуть долг сразу, как выпадала возможность, и это всякий раз меня сбивало с толку, расстраивало и с непривычки даже злило, ведь раньше моё внимание принимали с радостью — и этим радовали меня, а Андрей противился. Вот и сейчас ему едва успел прийти перевод от родителей, как он принялся отправлять мне оплату за вчерашний сеанс кино. Мы сидели в прачечной — небольшая бездверная комната с рядком стиральных машин и длинной скамьёй напротив — и ждали окончания стирки, хотя такого надзора этот процесс, разумеется, не требовал. Обычно жильцы общежития закидывали одежду в барабаны и возвращались за ней через два-три часа, но мы, в погоне за уединением, проводили здесь многие вечера.       — Слушай, я же не только для тебя это делаю, но и для себя тоже, — я предпринял очередную попытку урезонить Андрея. — Для нас.       — Вот и будет справедливо, если ты оплатишь свою половину, а я — свою, — возразил он, не отводя глаз от экрана. После сигнала об успешном переводе средств отбросил телефон на скамейку и упрямо посмотрел на меня.       Спорили о чём-то мы нередко, но всегда беззлобно, безобидно, несмотря на то, что во многом Андрей оказывался крайне неуступчивым, принципиальным, порой выставляя передо мной такие препятствия, что и пытаться перебраться через них смысла не было.       — Да не хочу я учёты вести и считать, чтобы всего было поровну. Мне хочется, чтобы всё было общее, вне зависимости от того, кто какой вклад вносит и в каком объёме.       — Но не может же этот объём быть нулевым. Я не могу постоянно получать, получать и ничего не отдавать взамен.       — Так ты отдаешь. Без тебя ничего из того, что мы переживаем вместе, не было бы. Какой смысл мне ходить в кино одному или с Сёмой, например? И не стану же я Давида на тачке катать? Да и вообще — нам это нужно. Мы не можем вечно по подворотням прятаться или ждать, пока читальный освободится.       — Да понимаю я, — с усталым вздохом произнёс Андрей. — Просто… Вот поставь себя на моё место. Как будто ты сам мог бы на мои деньги жить. Брать в долг и вообще по этому поводу не париться.       Ответа у меня не нашлось — Андрей был прав. Порой я пренебрегал тем, насколько мы похожи и в какой одинаковой среде росли, напрочь забывал о том, что добывать мамонтов и вызволять принцесс из башен — обязанности, внушённые нам обоим на равных. И последовав совету Андрея, попробовав поставить себя на его место, я почти почувствовал этот гложущий, неуёмный дискомфорт. Ущемлённое достоинство, выросшее на стандартах, на большом, настойчивом «обязан».       Андрей потёр лицо обеими руками, будто умываясь после тяжёлого пробуждения и внезапно обронил:       — Я ещё родителям дохера должен.       — Родителям? За что?       — Да за всё, — отмахнулся он, но встретившись с моим непониманием, принялся пояснять: — Считай, проживание здесь — еда, какие-то бытовые штуки, ну и всякое по мелочи. Проезды на соревы, плюс сами соревы, а сейчас и тренировки со сборной. Врач этот ещё… И куртку я брал — тоже недёшево вышло. Короче, там пиздец сумма набирается.       — И что, ты всё это записываешь?       — Да, стараюсь.       — Это у вас договорённость какая-то, что ли? — мне стоило больших трудов скрыть неприятное удивление. — Они тебя попросили вернуть?       — Вроде того, — согласился он. После этого выражение моего лица, вероятно, всё же изменилось, потому что Андрей поспешил внести ясность: — Нет, ну то есть… Не совсем так. Просто после травмы мама постоянно на мозги капала. Тогда же говорили, что я не побегу больше, вот она и расстраивалась, что столько вложено — и всё впустую. А потом операции и реабилитации. Очень много денег ушло. Нам совсем тяжело приходилось. В это время и у папы с работой проблемы начались… Он переживал, мама постоянно нервничала. Тогда я им и сказал, что после восстановления буду понемногу возвращать деньги. Думал, раз бегать не смогу, то на работу устроюсь. Но — как видишь, — он развёл руками, — сижу у них на шее.       — Имеешь полное право — они ж твои родители, они обязаны тебе помогать.       Взгляд, которым он меня окинул, был подозревающе-недоверчивым, нахмуренным, таким, будто всё это время Андрей думал, что я на его стороне, а оказался представителем вражеского лагеря. Он возразил:       — После совершеннолетия нужно самому себя обеспечивать.       — Не нужно, а можно, — поправил я. — Нет, ты прав, на шее сидеть так себе идея, но ты же не хернёй страдаешь, не отмазываешься от обязательств, а просто пока не можешь работать. Если обстоятельства не позволяют, то родители для того и нужны, чтобы поддержкой быть. — И уточнил на всякий случай: — Безвозмездной поддержкой.       — А если мне до тридцати лет обстоятельства не будут позволять, то что тогда?       — Да не утрируй, понятное дело, что в тридцать — уже слишком.       — Хорошо. И где тогда граница между «слишком» и «не слишком»?       Похожим вопросом я задавался задолго до этого разговора, подыскивая ответ для самого себя, и нашёл его не без помощи своих матери и отца. Поэтому озвучил твёрдо:       — Зависит от вводных данных, но, думаю, до получения вышки — нормально, и после неё первые пару лет какую-то помощь брать тоже. Типа, пока работу не найдёшь, пока не начнёшь достаточно получать, чтобы полностью себя обеспечивать.       — А по мне — восемнадцать и есть эта граница, — непоколебимо заявил Андрей. — Какую-то работу и до вышки можно найти. Вот ты и Сёма уже второй год работаете. Давид со школы что-то пишет. Варя вообще с первого курса себя полностью содержит. Так что я сейчас у родителей взаймы беру, а позже начну возвращать.       Я подавил желание и дальше развязывать бесполезный спор, уличить Андрея в наивности. Лезть в мироустройство чужой семьи никогда не казалось мне хорошей идеей; ещё более опасным выглядело встрять и запутаться во взаимоотношениях Андрея с родителями, в которых куда ни глянь — неразорвавшиеся снаряды от многочисленных войн, осевшие в нём тяжестью несгибаемого, иррационального максимализма. Я попробовал согласиться:       — Ладно. А за операцию-то зачем отдавать? Ты же травму получил до восемнадцати лет.       — Потому что мог бы и не получать эту травму.       — А ещё мог бы не пить, не есть и одежду не носить, — не удержался я от сарказма.       Гул стиральной машины заполнил возникшую между нами паузу, закрутился по комнатке, забился в четырёх стенах, подняв такой шум, словно мы сидели внутри готовой к старту ракеты. Откинувшись спиной на стену, я опустил ладонь Андрею на спину, погладил — позвонки зарябили под пальцами один за другим, будто бусины, — и он, готовый обороняться, немного расслабился под моей ладонью.       — Ты никогда не рассказывал, как это произошло. Как ты травму получил.       Наконец-то я озвучил этот факт, до того месяцами, с самого нашего знакомства расхаживая вокруг да около. Андрей эту тему обходил стороной, точнее, проскакивал — ловко, мимолётно, без страха или болезненности, как если бы не брал во внимание какой-то заурядный случай сродни походу в магазин за продуктами. И даже в эту минуту он не смог до конца отойти от этой привычки, начал вскользь:       — Да рассказывать-то нечего. Тренировка была беговая, вышел на сотку, дёрнул связку — и пиздец. — Следом за мной Андрей прислонился лопатками к стене, но при этом согнулся так, что моя рука осталась на его спине, на пояснице, и мы прижались друг к другу плечами. Он подёргал за красную ниточку на запястье и продолжил, обращаясь не то к собственным рукам, не то к коленям: — Упал. Больно было — охренеть как. Попытался встать и не смог. Меня подняли, а я на ногу наступить не могу, даже опереться на неё — никак. На одной прыгал. Тренер маме позвонил, она орёт. Весь мозг мне вынесла. Там через пару дней соревы важные были, после них меня должны были в составе сборной страны утвердить. А тут такое. Конечно, она мне выписала прилично. А дальше пошло-поехало.       — Так… А вина твоя в чём?       Гул машинки сбился с ритма, затихая, и Андрей дождался, пока он не замолкнет вовсе, чтобы продолжить в тишине:       — Да мы тогда с Вадимом хорошо общались, а он на скейте постоянно катал. И меня с собой подтянул. Доску свою старую давал, чтобы вместе гонять. Трюкам всяким учил. И… — Андрей досадливо постучал пальцами по ноге: — Да мне сто раз объясняли — упадёшь, не дай бог со связками что-то. Или перелом и бегать не сможешь. А мне похер, я всё равно на доску вставал. Вот и докатал — упал и колено расшиб. Не перелом, конечно, да и с виду вроде бы ничего серьёзного. Просто ударился, кожу содрал. Но оно потом болело долго, вроде и синяк зажил, и кожа затянулась, а всё ноет и ноет. Пришлось обследоваться, врачи ничего не находили. Говорили, что всё в порядке с ним. Но… Может, вся эта ситуация как-то, — он поднёс указательный палец к виску, будто поставил точку под чёрточкой восклицательного знака, — психологически повлияла. Потому что я постоянно о нём думал… О колене, в смысле. А голова в таких случаях на тело сильно влияет.       «О нём» в пояснении не нуждалось и даже после уточнения подлинный смысл не утратило. Но в данный момент меня куда больше интересовало другое:       — То есть, ты считаешь, что виноват, потому что думал о колене?       — Да не то, чтобы... — Андрей сжал собственные руки, в попытке чем-то их занять, покрутил на пальце кольцо. Объяснение давалось ему нелегко. — Просто не стоило на скейт вставать вообще. И потом зацикливаться на этом колене. А меня из крайности в крайность бросало. То я пытаюсь как-то беречь его, не напрягать лишний раз, и тогда идёт ассиметричная нагрузка и другая нога страдает. То похер — перегруз, ничего не замечаю. Вот так постепенно с ним и правда проблемы начались. Но мне это уже потом объяснили. А на ту тренировку я опоздал сильно, торопился, размялся на отъебись — сам виноват, короче. Вышел не погретый, мышцы, связки, всё деревянное. Ещё в колене вот это чувство дерьмовое. — Он замолчал так, как замолкал обычно, подбирая слова для долгого рассказа, но в итоге лишь неловко завершил: — В общем, вот так и получилось.       — Такое могло произойти вообще с кем угодно. Если бы тебе на голову с дерева шишка упала, ты же не говорил бы, что сам виноват, потому что по этой тропинке решил пройтись. Всякое может произойти, это несчастный случай.       — Несчастный случай — это когда никто не виноват, как с шишкой твоей, — Андрей громко фыркнул, заставив и меня хмыкнуть. Но продолжил серьёзно: — Или виноват не я. Например, если бы меня тачка на пешеходном переходе сбила то да, это был бы несчастный случай. А разминка перед тренировкой — личная ответственность, — как-то очень чётко и заученно, проговорил он. — Тут я сам облажался.       С сожалением я подумал о том, что потребуется немало времени, чтобы убедить Андрея в его невиновности, которую он и без того хорошо осознавал, просто принять не мог, закупорив в себе внятный, приемлемый расклад событий. Взять вину на себя могло казаться куда более простым выходом, чем согласиться с неуправляемостью случайности, смириться с отсутствием контроля — это и мне было хорошо знакомо. Но я предпринял попытку, возразив:       — Да ну. Серьёзную травму любой спортсмен может получить, даже если вот взять всяких футболистов, у которых личный штаб врачей, физиотерапевтов и всё такое, думаешь, они не разминаются? И всё равно выходят на поле и ломаются, от этого никто не застрахован.       — Ты говоришь, как мой психолог, — с укором пробормотал Андрей. Я изумился, впервые услышав об этом факте:       — У тебя есть психолог?       Андрей нехотя признался:       — Был. Спортивный специалист, вроде того. Мама заставила пойти. — И как бы оправдываясь, добавил: — Нет, нормальный мужик был, очень помог. Полегче стало.       — Мама? — только и переспросил я. Чтобы мать Андрея забеспокоилась о его эмоциональном состоянии должно было произойти, вероятно, что-то очень серьёзное, и от замаячившей впереди разгадки стало и страшно, и легко одновременно — таким, наверное, бывает последний, лишённый опоры шаг парашютиста перед прыжком в небо.       — Да. Когда… — Андрей вздохнул, потёр переносицу: — Когда совсем плохо стало, она заставила.       — Совсем плохо это… Как это было?       — Да... Блин. Ну как в кино, например, — всё ещё не держась отстранённо от себя самого хмыкнул Андрей. Взмахнул рукой, словно пытаясь материализовать знакомый образ: — Знаешь, в таких фильмах, где главный герой лишается главной мечты жизни — и всё. И чел не знает как жить дальше, спивается, ходит весь такой мрачный, депрессует. Похоже на правду. Такое чувство… — Он напряжённо замолчал и держал паузу до тех пор, пока не придумал: — Вот представь — это как если бы ты потерял возможность считать. Проснулся и понял, что за всю жизнь больше не сможешь складывать числа больше десяти. Понимаешь?       Пример он подобрал неплохой, ведь главной мечты жизни у меня не было (я не знал каково это — жить чем-то определённым, расти с единственным предназначением, являться гениальным изобретением, каким-нибудь искусно собранным, идеальным оружием, а затем оказаться в мире, где нет войн), но у меня был навык, то, на что я опирался так, как Андрей на свои ноги. И я кивнул:       — Понимаю. Может быть, это бы меня сломало и я бы почувствовал себя, наверное, бесполезным. Но… Всегда же можно научится чему-то ещё, найти себе другое применение.       Взгляд Андрея, обводящий комнату, остановился в одной точке, повис в пустоте где-то у потолка, безлико и тяжело застыл, но при этом сам Андрей едва заметно улыбнулся:       — Да мне тогда не нужно было другое. Я не понимал, что у меня целая жизнь. Я не понимал, что она не сломалась от того, что у меня сломалось представление о ней.       Андрей сдался. Наконец из него робко, осторожно потянулось то, о чем ему хотелось поделиться всегда, показать кому-то, вручить, как самую большую драгоценность.       — У меня же ничего не получалось, я умел только быстро бегать. Вот и бежал так быстро, что ничего больше не замечал. Не знал и знать не хотел. Ни одну книжку до десятого класса не прочитал, музыку не слушал, хорошее кино не смотрел, ничему не учился… У меня весь мир был одно — дорожка. Поэтому, когда её не стало — не стало и мира. Как там говорят? Не клади все яйца в одну корзину? А я сложил — вот и проебался.       — Это же… не твоя ответственность. Тебе просто не оставили выбора.       Губы Андрея покривились, усмешка получилась хмурая и горькая, въедливая. Он поморщился:       — Может быть. Мама с детства мне — спорт, спорт, спорт. Для неё ничего лучшего не существовало. Она сама по себе такая. Чемпионка, лидер. Раньше у неё были постоянные соревнования, в разных странах выступала. Поездки на Чемпионаты мира, Европы, Олимпийское серебро в командном зачёте, в личном пятое место.       — Да ладно? Ты не говорил.       — А зачем? Это не мои заслуги. Если не веришь — загугли, — пожал он плечами и назвал девичью фамилию матери, но я перепроверять его не стал:       — Верю, конечно. Поэтому она тебя так хотела туда, на лук отдать?       — Да. Для неё было большое разочарование, что у меня там ничего не получается. Столько криков было… Бегать-то она меня просто так отправила, чтобы дома не скучал. Но когда тренер меня увидел на дорожке, то упросил её отдать меня на спринт насовсем. Говорил, что талант. Что большое будущее. Так потом много кто говорил… и мама в меня поверила. У меня же и правда… — Он коротко мазнул пальцами возле уголков глаз, сжал переносицу и фыркнул так, будто засмеялся, но вряд ли ему было хоть чуточку весело. — Столько всего было, Дим. Невозможно вот так рассказать. Да и смысла нет.       Из-за шума машинки сложно было расслышать шаги в коридоре и в прачечной мог появиться кто угодно в любой момент, но я всё равно обхватил Андрея рукой, притянул его к себе, плечом под бок, изо всех сил стараясь хотя бы немного исполнить своё желание укрыть его собой, как одеялом, встать перед ним щитом. Поцеловал крепко в лоб. Он с благодарностью приник ко мне, не шевелясь до тех пор, пока я не спросил аккуратно:       — А потом?..       — Потом… — Андрей распрямил спину, при этом оставшись в моих объятиях, позволяя поглаживать свои волосы у виска, за ухом. — Потом травма. Разрыв был сложный, с мениском проблемы. То есть, не то, чтобы совсем пиздец… Жить не мешало бы, любительским спортом мог бы заниматься. Но профессионально, чтобы как раньше… — Андрей повёл плечом, прикусил губу с такой силой, что во мне проступили тошные мысли о крови, но её не появилось. — Врачей куча, все говорят разное, то делать операцию, то не делать. Тянули, тянули, а в итоге только хуже стало, и оперировать почти ничего не осталось. С таким только заграницу ехать, там лечиться. Но средств не было, поэтому пытались найти варианты у нас. В итоге один врач взялся. Он сам в Германии прожил полжизни, проработал долгое время. Вернулся, в Москве свою клинику открыл. Он ещё этого футболиста оперировал, ну, который сейчас в ЦСКА играет. Ты его себе в фэнтези два тура назад брал, — Андрей пощёлкал пальцами, я назвал фамилию, и он покивал: «Да-да, его». И потёр лицо ладонью, с усилием приподнял вверх уголок губ: — Так что… это чудо, что я вообще побежал снова. Потому что даже после операции у этого «немца» говорили, что мне придётся заканчивать.       — Чудо, — повторил я, снова целуя его в лоб, обращаясь больше к Андрею, чем к ситуации. Я спросил: — Это тогда ты к психологу пошёл?       — Не совсем… Нет. Когда мы по врачам бегали, ещё ничего было. Терпимо. Казалось, что найдём какое-то решение, что попадётся таблетка от всего. А вот уже после операции… Переезд, восстановление, дома сидел один, без нормального движения. Лекарства, упражнения эти реабилитационные каждый день, замеры… Травмированная нога толщиной с палец стала. Смотреть жутко — все мышцы ушли и она будто высохла. И вот одна нога нормальная, а вторая как у десятилетнего ребёнка. Ходить не могу, нихера не могу. Короче, полный мрак. Казалось, что жить незачем, — выдохнул он так глухо, как если бы я слышал его издалека, из соседней комнаты, например. Но его голос вновь набрал громкость, разбавился нотками вины: — И я как бы понимаю… Тоже мне трагедия, люди без рук, без ног живут, а мне всего лишь восстановиться — и буду здоровым. Сижу, страдаю из-за того, что, видите ли, побегать не смогу. Но… А толку? Понимать-то понимаю, а состояние от этого не меняется. Из меня будто внутренности все вытащили, как из трупа, и так и оставили пустым — только похоронить осталось. Да, хожу куда-то, что-то делаю, стараюсь заниматься, учиться, но… Но при этом всё проходит мимо. Не остаётся внутри, не сохраняется в голове, в мыслях. И ты весь как чистый лист, по которому нерабочей ручкой поводили. Или как запись разговора в сломанный микрофон, после которой только тишина остаётся. Полная пустота. Ничто. И из-за того что я… — (беглая, незаметная почти запинка), — из-за этого состояния мама меня решила к психологу отвести.       — Только это… Только он тебе смог помочь?       — И да, и нет... С ним стало понятнее, что есть другая жизнь. Я постепенно начал чем-то интересоваться, музыку слушать, попробовал на гитаре играть, с Аней начал близко общаться. К поступлению готовился… Так понемногу и стало лучше.       Механический, пронзительный писк подчеркнул финальность рассказа — стирка окончилась. Я прижал Андрея к себе, к груди и сердцу, туда, где саднило и болело ровно в такт чужой боли, становящейся постепенно общей и разделённой, а вместе с тем облегчённой, словно ноша, поднятая не одной рукой, а сразу двумя, для Андрея и бесценной для меня.       — Теперь всё будет хорошо. Всё будет только лучше. Сможешь бегать, жить, как захочешь, пробовать всё, что захочешь — у тебя столько всего впереди. Столько нового. А я рядом буду.       Склонившись, утопив лицо под моей шеей, он шепнул мне куда-то в самое солнечное сплетение:       — Это самое важное. Спасибо.       И мы ещё долго сидели вот так в тишине, в объятиях, не глядя друг на друга, но сливаясь в одно целое, разделяя что-то большее, что-то гораздо важнее, чем один пересказанный обрывок прошлого. Спустя несколько минут, с усилием отрываясь друг от друга, мы приподнялись одновременно, но я опустил руку Андрею на плечо, притормозив — «Сиди, я сам» — и, прежде чем отойти, коротко поцеловал в губы. Не удержавшись, ещё ткнулся в макушку, вдохнув глубоко, всей грудью, но как обычно не надышавшись, зато спасительно разбавив этим запахом всё то тёмное, сгустившееся во мне после его рассказа.       Занятый мыслями, я подставил таз для одежды под стиральную машину и открыл дверцу. Оттуда, будто потянувшись к озвученному прошлому и произнесённому недавно имени, первой мне в руки выпал мокрый и тяжёлый ком ткани с изображением обложки альбома Джой Дивижн. И он уже почти оказался в тазу, как моя рука сама собой остановилась, подсознание сработало раньше, и я ещё с пару секунд смотрел на одежду, прежде чем понял. Оглянувшись через плечо, спросил:       — Слушай, эта футболка… ты же говорил, что тебе её одноклассница подарила? Получается...       — Ага, — Андрей отвёл волосы со лба, стянув с глаз тень, обнажая их прозрачность. — Это от Вадима.       Я хмыкнул:       — А от него, я смотрю, ты подарки принимал.       — Да это не совсем подарок… В то время с таким принтом все гоняли, в масс-маркете каждая вторая вещь с ним. А Вадим шоплифтил, вот и спиздил её где-то. Мне отдал, потому что сам Дивижн не слушал, а мне нравились. Ну, и получилось вроде как к празднику, тогда двадцать третье было, кажется… вот.       — И ты с шестнадцати лет её хранил?       — Да… Ну, не прям хранил, — Андрей дёрнул плечами. — Когда мы с ним перестали общаться, я её закинул далеко и забыл. А летом собирал вещи перед переездом, нашёл и взял с собой. Теперь уже как-то всё равно, память, не память. Футболка-то нормальная, жалко выбрасывать. Подумал, буду в общаге в ней ходить.       Он почему-то говорил скованно, засмущался и заволновался, отчего заволновался и я — несмотря на логичность сказанного, складывалось впечатление, что он оправдывается, отнекивается от своей сентиментальности, бережности к прошлому, будто под ней есть что скрывать. Я посмотрел в скомканный у меня в руках принт, изгибы белых линий, собравшихся в нитяной клубок, и бросил футболку на дно таза, тут же завалив его другими вещами. Затем выпрямился и посмотрел на Андрея, улыбнулся, поставив перед фактом:       — Подарю тебе новую.       И он впервые не стал возражать против подарка. Я вручил ему футболку после четырнадцатого — чёрная с белой надписью «run, boy, run», под буквами вейвформа припева песни Вудкида, индивидуально заказанные принт и печать. Андрей изобразил радость, и даже на моё: «Примеришь?» вызывающе-смешливо, с улыбкой ответил: «Если ты поможешь», но я понимал, что он снова чувствует себя неловко, в очередной раз записывает себя в должники и взваливает ненужный груз обязательств — и едва удержался от того, чтобы не съязвить вслух и не извиниться за то, что я футболку нигде не спёр, в отличие от Вадима.       Как и всегда, я испытывал потребность в подобных маленьких жестах, в желании материализовать чувства, привести их в осязаемый и удобный вид, куда более понятный, чем слова, но вместе с тем я старался понять, почему Андрею принимать их в подобном варианте сложнее всего. После разговора в прачечной мы ещё раз возвращались к теме его долга перед родителями, и он процитировал свою мать: «Пока ты тратишь мои деньги и живёшь в моём доме, ты ничего не решаешь» и «Я в тебя столько вложила, что ты обязан мне жизнью». Эти слова застряли у меня в голове надолго.

***

      Ближе к концу февраля Давид стал оживать. Начал охотнее вовлекаться в разговор, спать дольше и выходить из комнаты чаще, одним словом, пошёл на поправку — иначе, чем болезнь, его состояние назвать было невозможно. Сперва он доходил до кого-нибудь из соседей на чай или бутылочку пива, затем и в универ поплёлся (пересекался ли он там с Аней и как проходили эти встречи мы не знали), а потом стал выезжать на прогулки, засиживаться в театре и кино. Вместе с этим стал сокращать свои визиты и Сёма; они с Ритой задумывались о том, чтобы снять квартиру попросторнее и целыми днями подыскивали недорогие двухкомнатные ближе к центру города — Сёме так было удобнее с работой, доучиваться ему осталось всего ничего, а Рита не возражала против утренних пробок на пути к университету.       Вот так у нас с Андреем стало появляться больше возможностей побыть вдвоём. Узнать друг друга и раскрыться чуть лучше, чем получалось в обычных «пятиминутках», куда мы старались вместить и ласку, и поцелуи, и секс (который сексом на самом деле не являлся, но произносить другое, неряшливо-липкое слово не хотелось, хотя между собой мы часто шутили на эту тему).       В этот период я с жадной внимательностью, восхищением узнавал об Андрее с другой, доступной одному мне стороны — сокровенно-телесной, уязвимой, чувственной. Выучил, что иногда от поцелуев у него надолго, очень болезненно краснеет кожа у губ и шея, а потому стал бриться чаще и тщательнее, купил станки получше. Выяснил, что на самом деле он до нехватки воздуха боится щекотки, но не от лёгких прикосновений, а если как следует проехаться по рёбрам растопыренными пальцами — как-то раз он сказал, что в таком положении мои руки похожи на двух больших пауков, и в ответ на его дурачества я потом так и угрожал: «Покажу паука». Я узнал, что у него покрываются гусиной кожей бёдра и поджимаются пальцы на ногах, если целовать его за ухом, и рассказал, как давным-давно, ещё на балконе Васиной квартиры, впервые заметил его родинку, и как после этого меня постоянно подмывало дотронуться до неё, а он со вздохом протянул: «Жаль, что ты не решался».       И мне хотелось узнавать его ещё больше, ещё дольше, но пользоваться шансами мы могли не так уж часто. И даже когда Давид впервые за весь февраль уехал в другой, располагающийся в двух часах езды городок, в гости к всё ещё скрывающемуся от полиции Антону, я провёл ту ночь в компании сначала Ромы и Жени, а затем диплома — и всё потому, что Андрей улетал на очередные старты. Соревнования теперь проходили у него в штатном режиме, как конвейерные; он старался участвовать во всём, в чём мог, чтобы оправдать своё, с его слов, не совсем заслуженное место в сборной.       — Да меня же чисто по старой памяти взяли, — объяснял он, стоя над сковородой и прожёвывая приготовленный мной на обед рис с мясом, который я гордо назвал пловом. — Знают, что я года три назад мелькал везде, вот и вспомнили. Так бы, конечно, и не посмотрели на меня с такими результатами.       — Какими — «такими»? Ты почти везде призовые брал.       — Да я в том смысле, — вытер губы салфеткой, скомкал её и на ходу от тумбы к шкафам закинул в урну, — что везде светиться нужно. Отборочные бегать. Стабильность показывать. Вывозить конкуренцию на дистанции, в течение всего сезона. А не сидеть с двумя медалями за год.       — Понял, — кивнул я, наблюдая за тем, как он начинает собирать сумку, чтобы умчаться от меня за пару тысяч километров в самый неподходящий момент — минут десять назад Давид написал смс, что моющее средство для посуды сегодня не привезёт, потому что останется у Антона до завтрашнего вечера.       — Так что… — Андрей закрыл сумку, закинув туда последние принадлежности, и выпрямился напротив стула, на котором я сидел. — Я поэтому говорил, что времени будет ещё меньше. Прости, — виновато добавил он уже в который раз.       — Да ладно, хорош извиняться. Ты же не виноват.       От того, что виноватого в складывающихся не в нашу пользу обстоятельствах определить было невозможно, я здорово злился и огорчался, стараясь замаскироваться деланным спокойствием. Но как бы я ни скрывал своё состояние, Андрей без труда замечал перемены. Он подошёл вплотную, обнял меня за шею, а я прижался лбом к его «солнышку», обхватил кольцом рук бёдра.       — Так не хочется уезжать... Я буду скучать. Ты даже не представляешь, как сильно, — шепнул он, склоняясь и целуя в макушку. В ответ я пробормотал что-то, что должно было прозвучать как «я тоже буду скучать», но вышло нечленораздельным набором звуков.       Это была его вторая поездка за месяц. Первая разлука мне далась с трудом, и не только потому, что мы находились на большом расстоянии. Хуже всего было знать, что Андрей там с другими людьми — и под «другими» я подразумевал, разумеется, Юру, даже про себя стараясь обобщать, не уделять ему лишнего внимания в собственной же голове. Получалось у меня это с переменным успехом, а помогало лишь одно — и я, подняв голову, спросил:       — Напишешь мне?       — Конечно, — ответил Андрей так твёрдо, что я подумал, будто он не уловил смысл сказанного, решил уточнить:       — Я имею в виду… У тебя будет время и возможность мне написать? — и выделил последнее слово интонацией. Андрей расплылся в улыбке похожей на ту, с которой попросил моей помощи в примерке футболки:       — Найду.       На расстоянии — и неважно каком, будь то тысячи километров или полметра между постелями, разные концы города или комнаты — единственным нашим спасением оставались переписки. В цифровом диалоге мы всегда находились в полном уединении и безопасности, и даже сидя в компании друзей могли сообщить друг другу то, что иной раз, возможно, постеснялись бы озвучить лицом к лицу. Мне нравилось написать что-то такое, отчего можно было увидеть, как у Андрея, сидящего в противоположном конце комнаты, вспыхнет лицо до самых корней волос и блеснут глаза, скользнув в мою сторону якобы поверхностным, мимолётным взглядом. А ещё через пару сообщений ему придётся подыскивать положение поудобнее, сесть иначе, поправить штаны или шорты, чтобы спрятать от окружающих напряжение. Мы обменивались такими сообщениями и сидя на парах, и пока он возвращался с тренировок, и перед сном, лёжа каждый в своей постели. Эта игра тоже была по-своему увлекательной.       Подобные переписки нередко заканчивались моим уединением в туалете. Андрею удавалось выражаться в сообщениях гораздо красочнее и откровеннее — и я понимал, что это навык, выработанный, очевидно, за годы практики в онлайн-общении, но думать о том, что похожее могло быть написано им для кого-то другого я себе запрещал. А тогда, во время поездки на соревнования, зная, что я в комнате один, он впервые попросил и фотографию. Ничего такого — написал всего лишь: «увидеть бы твои руки», а следом уточнил: «покажешь?», и я отправил ему снимок своего предплечья, ладони и пальцев, после чего получил вознаграждение в виде: «хочу почувствовать их у себя на шее».       Но ни слова и фотографии, ни подкреплённая ими даже самая насыщенная фантазия, разумеется, не стоили того, чтобы касаться Андрея этими руками. И он любил их — мои руки. Это казалось до забавного странным, ведь они для меня никогда не выглядели хоть чуточку особенными или красивыми — обычные, большие и широкие, слишком костистые, «нематематические», как сказала однажды Яна, — но Андрея это и восхищало; ему нравилось зажимать кожу зубами у моего плеча, вести языком вдоль пальцев, прижиматься губами к ладоням или зарываться в их поглаживание лицом — однажды, целуя их с тыльной стороны, он шепнул: «У тебя такие вены, как будто разряды молний под кожей застыли», и такая поэтичность здорово меня растрогала. Нравилось ему и следить за путешествием моих рук по его же телу, и, опустив взгляд, Андрей жадно наблюдал за тем, как они сжимают его и гладят, ласкают, тянут кожу и упираются в выступы костей, раздевают и оборачиваются кулаком вокруг члена — его или моего собственного, или сразу двух прижатых друг к другу.       С тех пор, как я впервые смог до Андрея дотронуться, изменилось и открылось многое, но — не сразу. Мне потребовалось время, прежде чем освоиться, как-то приноровиться, и сперва я пытался действовать примерно так, как нравилось мне, использовать те же движения, силу и темп, но очень быстро выяснилось, что Андрей намного чувствительнее, и всё, что работало со мной не совсем подходило ему. Да и в целом наша одинаковая на первый взгляд физиология оказалась неожиданно разной, а сам Андрей на удивление совсем не таким, каким можно было вообразить поначалу.       Например, на ощупь он был другим. Я ведь привык к собственному члену и мне не приходило в голову воображать о том, как может быть иначе, а тут вот — нежнее, мягче, подвижнее, отчего Андрею требовалось значительно меньше времени, чтобы кончить (на одну из моих ласковых поддёвок хмыкнул: «Ну я же всё-таки спринтер, а не марафонец»), но он здорово компенсировал это тем, что оказывался готовым к повторению почти сразу, могло и пары минут не пройти (обронил однажды: «Минус один — презервативов в два раза больше уходит», а я промолчал, потому что презервативы он использовал явно не со мной), и он говорил: «Я бы весь день вот так мог», и я верил — точно мог бы, в то время как сам нуждался в гораздо более длительной передышке. Разница между нами состояла и в том, что если я не находил возможности сбросить напряжение, то мог с лёгкостью переключиться, успокоиться в работе или учёбе и отвлечься на что-то внешнее, в то время как желание Андрея не проходило даже после того, как тело получало разрядку — оно оседало в нём глубинной, долгой тяжестью, будто ил на мелководье, и могло часами лежать под прозрачностью напускного спокойствия тёмным, застывшим пластом до тех пор, пока не всколыхнёшь и не поднимешь его случайным движением.       Но в этом мы и совпадали. Для меня не существовало ничего более возбуждающего, чем его желание, и ничто так не задерживало меня в состоянии почти гипнотического влечения, какого-то полутранса, чем эта его сумрачная и сложная, затягивающая в себя воронкой потребность в близости. Я чуть с ума не сходил от его чувствительности, отзывчивости к ласке и неподдельного, яркого удовольствия. А Андрей был готов растворяться в нём, под моим телом и в моих руках. И если у нас было достаточно времени, то больше всего мне нравилось дразнить его, распалять и быстро-быстро подводить к финишу и останавливать у самой черты, удерживать в миллиметрах от её пересечения, настаивать: «Попроси ещё» — и так несколько раз, до тех мучительно-невыносимых пор, пока он не сорвётся на звенящий, изнемогающий шёпот: «Дима, ну пожалуйста». После всего этого мне казалось ещё более абсурдным и глупым, практически непростительным то, что я не мог прикасаться к нему, и позже я узнал, что такая моя заминка Андрея здорово расстраивала и пугала.       — Я решил, что тебе вообще не хочется этого. И, может быть, никогда не захочется, — признался он.       Мы, переплетаясь ногами и руками, лежали с ним в постели, несмотря на раннее время — послеобеденная истома, солнце бледное, но яркое, бьёт из уголка оконной рамы, золотит Андрею волосы, — и разговаривали, поглаживая друг друга, оттягивая момент, когда ему придётся уйти на тренировку. Его пальцы скользили по моему предплечью, повторяя выпуклый и ветвистый, будто брошенное на пол переплетение проводов, узор вен, а я поглаживал костяшками низ его живота, соскальзывая к лобку, чувствуя покалывание коротко остриженных волос. Попробовал объяснить:       — Мне хотелось, правда, очень хотелось. Просто… Я же никогда даже не думал о таком. Поэтому нужно было немного времени, чтобы привыкнуть.       — Да сейчас-то понятно. Но тогда хреново было. После того, как я спросил, хотел ли ты когда-нибудь парня, а ты сказал — нет, никогда, я побоялся, вдруг тебе… ну, противно. Просто мне кажется, что такое не проходит со временем… Что это не исправить.       — Как видишь — можно исправить.       — Ага, конечно. Просто это в тебе всегда было, но ты не знал.       — Херня, — возразил я, поцеловав его у лба, в уголок брови. И уверенно добавил: — Я бы никогда не смог с другим пацаном, у меня бы элементарно не встал.       — Да встать-то встал бы, — как-то уж слишком уверенно сказал он. — Некоторые геи же спят с женщинами. Чисто механически. На самом деле не хотят, но заставляют себя. Вот когда ты меня не трогал, я думал, вдруг, у тебя так же. На меня встаёт только механически, а на самом деле ты не хочешь.       — Серьёзно? — Я не смог скрыть разочарования. — Что, было похоже на то, что я себя заставляю?       — Да нет, конечно, — успокоил меня Андрей, и я, до того с возмущением приподнявшись на локте, лёг обратно. — Просто от таких мыслей хрен избавишься. Но сейчас понимаю, что ты хотел, но не мог вот так сразу. Я тоже многое хочу, но не могу. Пока что.       — М-м. И что ты хочешь? — Я снова приподнялся на локте, но уже для того, чтобы склониться над ним.       — Многое.       — Ну расскажи — что?       Андрей хотел было помотать головой из стороны в сторону, но я ухватил его под подбородком, удержав, стиснув. Поцеловал коротко, надавил:       — Рассказывай.       — Я лучше покажу тебе. Но позже. Я же потерпел, вот и ты терпи, — и он потянулся к моим губам, но я удержал его, отвернув от себя его лицо, вместо поцелуя прижался губами к шее.       Просил рассказать я лишь из намерения услышать то, как Андрей озвучит своё желание, и без слов понимая, что он имеет в виду. Иногда, оказавшись сверху и склонившись, чтобы дотронуться губами моего живота, он спускался к самому его низу, к резинке боксеров, пару раз касался губами члена через ткань, обдавая раскалённым, влажным дыханием, заставляя неметь и замирать, с силой сжимая его волосы в кулаке. И всякий раз мне казалось — вот сейчас, ещё чуточку, ещё пара секунд, какие-то миллиметры и Андрей решится, но он поднимался выше и мы снова ограничивались руками и движением тел.       Я понимал, что будь на моём месте другой, кто-то более открытый и уверенный, то Андрей решился бы если не сразу, то гораздо раньше и охотнее точно, но со мной держался. Может быть, ждал настойчивости с моей стороны, а возможно, и вправду пытался проучить за собственное ожидание, или это был по-своему важный для него шаг.       Но мне казалось, что на самом деле он внутренне, подсознательно — или вполне осознанно, но молча — страшится потерять в моих глазах достоинство, будто оно всё ещё могло держаться на давних, жестоко-подростковых принципах. Будто я мог бы упрекнуть его в чём-то или испытать неприязнь. Он во многом со мной осторожничал, не называя вещи своими именами, обходя какие-то темы стороной, и потому я не просил его и не поторапливал, предоставляя времени и крепнущему доверию сделать своё дело. А ещё я верил, что не особо заслуживаю чего-то большего, ведь знал, что, возможно, никогда не смогу ответить тем же. Не смогу не из-за внутренних барьеров, как это было в случае с руками, а потому, что мне просто-напросто этого не хотелось, и если бы пришлось торговаться «ты мне — я тебе», то я готов был остановиться на том, что существовало между нами сейчас. Однако, награда за мою терпеливость не заставила себя ждать слишком долго.