Асимптота

      В самом начале марта Сёма пришёл в общежитие в качестве жильца в последний раз. Он объявил об этом сразу, как зашёл в комнату, сказал:       — Прикиньте чё — меня выселяют.       Чтобы встать и открыть ему дверь, мне пришлось разбудить Андрея. Пару-тройку часов назад он вернулся с тренировки и тогда мы, не отвлекаясь ни на что, прямо с порога, быстро и хаотично, донельзя разгорячённые предшествующей встрече перепиской, подрочили друг другу. Торопились — успеть бы до прихода Давида. Но Давид всё не появлялся, не писал и не звонил, и мы, пообедав, не досмотрев серию Клана Сопрано и до середины, смогли повторить, но уже лёжа в обнимку, медленно и так долго, сколько Андрею позволила выдержка. Утомлённый, он уснул почти сразу, скрутившись рядом со мной горячим, уютным клубком.       Я же засел за работу, точнее, за тестовое задание, которое выполнял в надежде на оффер — с середины февраля, приспособившись к новому расписанию и дипломной подготовке, я подыскивал новое место работы и пытался подобрать что-то более перспективное и оплачиваемое, — и устроился с ноутбуком на постели: перед глазами бегут строчки кода, я старательно выуживаю из памяти пройденный в прошлом году курс по Сиквелу, параллельно переключаясь между Биаем и Джупитером, ноутбук гудит и греется в одеялах, тачпад залипает и мне нужна мышка, но я терплю, потому что не смогу дотянуться до стола, не потревожив Андрея. Он же лежал, слабо обхватив рукой мою ногу и, казалось, не обращал никакого внимания на тиканье клавиш и мерцание экрана. Даже визит Сёмы его с трудом разбудил, он лишь сел, опёршись на одну руку, потирая глаза второй и широко, звучно зевая. Волосы торчком, тело мягкое, почти текучее, как разогретый пластилин — до того расслаблено. Я с трудом перевёл взгляд на Сёму:       — Выселяют? Почему?       — А хуй знает. Здоров, — он похлопал Андрея по макушке, не заставляя отвечать на рукопожатие. Снова обернулся ко мне: — Мне кажется, кто-то из вахтёрш заметил, что я давно не ночую, прихожу редко и всё такое. Или спалил кто-нибудь случайно, может, Ромка кому ляпнул, он, кажись, к этой новенькой вахтёрше подкатывает, а?.. — Я выражением лица спародировал мем «Чего, блять?», но Сёма моё любопытство удовлетворять не стал, а продолжил рассуждения: — Или стуканул кто, Маша какая-нибудь, вот Анька с Варей при ней проболтались — и привет.       Впервые за долгое время мы вспомнили об однокурснице Андрея, и я подумал, что даже не знаю переселили её от девочек или нет, и как там вообще они поживают — Аня с Варей? За всё время я лишь один раз пересёкся с Аней на лестнице, и она кивнула мне не более радушно, чем давно забытому знакомому. С Андреем она тоже общение поддерживать не стала — безжалостно вычёркивала из своей жизни людей, связывающих её с прошлым, как вместе с плесневелой ягодой выбрасывают все остальные, здоровые на вид.       — Захожу сейчас, значит, спокойненько, а меня прям на входе ментяра ловит, грит — заходи, поговорим, я как раз тебя вызывать собиралась. Я сначала попытался отмазаться, типа, ой, сорян, времени вообще нет, спешу, туда-сюда. А она такая — э-э, нет, надо сейчас, а то буду в деканат заявление на тебя писать. Я аж присел. Какого хуя-то вообще? Права не имеет. А она как попёрла, типа, чё это ты тут не живёшь, место чужое занимаешь, давай-ка, ты, друг, по съёбам. Ну и вот, — Сёма выудил из кармана какую-то бумажку, помахал ей. — Сказала — не по правилам это.       — Да ладно, тебя ж всего месяц здесь нет, — не поверил я. — Нахера вообще выселять-то? Второй семестр, мест свободных куча, а летом и так бы съехал. Бред.       — При Васильне такой хуйни не было, — согласился Сёма. И бодро, тщательно скрывая сожаление, махнул рукой: — Да хуй с ним. Всё равно собирался выселяться, а то ещё платить за место… Всё, теперь я официально квартирный житель. Кстати, — оживился, выпрямился, прошёлся пятернёй по волосам — колючие, прямые, как ежиные иголочки, — я чё пришёл-то. Мы с Ритой в воскресенье собираемся вещи перевозить в новую хату, ну так, ближе к вечеру, часиков в пять. Поможете?       Мы с Андреем синхронно, тон в тон сказали:       — Конечно.       — У тебя тренировки нет, ничё такого?.. — уточнил у Андрея Сёма, а после того, как тот отрицательно качнул головой, пустился в объяснения, не скупясь на подробности: — Мы перевозку-то заказали, и машина у этой фирмы по деньгам нормально выходит, а вот от квартиры до машины вещи дотащить, типа, воспользоваться услугой грузчика, — ценник конский, причём это уточняется, блять, по факту. А мужик ещё такой вежливый, по телефону-то говорит: «Да-да, перевезём, доставим» а то, что таскать либо самим, либо за оплату выше, чем сама перевозка — ни слова, ни полслова. Хорошо, что Ритку подружка предупредила, а так бы нагрели нас… В общем, там с нашего четвёртого этажа нужно будет спустить вещи, а потом на пятый затащить, — и запереживал: — Вот самая жопа-то — лифтов нет, ни там, ни там…       — Да хрен с ним, разберёмся, — успокоил я. — Затащим как-нибудь, на улице не оставим.       — Там мебели немного, самое большое — кровать, ну я её заранее разберу, а так — коробок куча, книжек у Риты много и цветов здоровых… Ладно, тогда послезавтра встретимся возле той хаты, загрузимся и вместе поедем до новой. А когда всё затащим и коробки быстренько разбросаем, то и посидеть можно будет, новоселье отметить. Переночевать есть где, места нормально, мебель — там всё есть, и диван, и кресло раскладное, кровать ещё соберём.       — Ну всё тогда, договорились, — я похлопал Сёму по плечу.       — Спасибо, пацаны, ваще выручите, а то я один заебусь всё таскать… Ладно, я щас до Ромки с Димасом — тоже запрягу их, пусть с вами едут... — И уже стоя у двери: — А Давид когда вернётся?       Но ни Рому с Димой, ни Давида запрячь не получилось — у всех нашлись неотложные дела, работы и свидания, и они обещали присоединиться поздним вечером, к новоселью. Большинство собрались на вино и пиццу, которую пообещала в качестве вознаграждения заказать Рита. Правда, выбором еды она была недовольна и долго сокрушалась, что ничего не успеет приготовить сама, всё мучилась угрызениями совести, глядя, как мы с Андреем спускаем маленькую, а потому неоправданно тяжеленную прикроватную тумбочку к небольшому грузовичку у подъезда, под конец заполнившемуся битком — Рита в удобстве и уюте, который ей обеспечивали вещи, себе явно не отказывала.       Доехав за грузовиком на машине Риты, потеснившись на заднем сиденье с огромным горшком укутанной в бумагу полосатой, раскидистой калатеи, эту же тумбочку мы, пыхтя и отдуваясь, затаскивали уже на пятый этаж обычной брежневки. Квартира оказалась славной, хоть и старой, но хорошо отремонтированной и просторной, со спальной комнатой, залом и отдельной кухней с выходом на утеплённый балкон — всё это обещало стать уютным сразу, как только из перетаскиваемых нами упаковок по ней разнесут все вещи и бытовые мелочи. А пока мы заставляли зал коробками, сооружая из них своеобразную конструкцию, будто башенки из детских кубиков. Последним в квартире появился разобранный на металлические трубы рейл для одежды. Его внёс Сёма и, оглядев масштаб предстоящих работ по распаковке, объявил:       — Так, ну всё, мы поехали.       Он предупреждал, что после перевозки вещей они с Ритой вернутся на старую квартиру, чтобы показать её арендодателю и отдать ключи, а мы с Андреем должны будем подождать их. Сёма вытащил телефон, глянул на время, прикинул:       — Нас, наверное, часа полтора не будет, считай, туда, обратно — все пробки соберём, а ещё пока квартиру покажем, там мужик пиздец доёбчивый… Короче, как будем подъезжать — наберу. Давид может раньше приехать, но он в любом случае вам позвонит, домофон-то пока не работает, вы спуститесь к нему, откроете. — И посмотрел сначала на Андрея, потом на меня, и с внезапным, не совсем приятным намёком хмыкнул: — Ладно, вы там это… Не скучайте. Чаю попейте.       — Да, ребят, вы не стесняйтесь, кружки в контейнере с посудой, контейнеры все подписаны — вы видели… — гостеприимно защебетала ничего не заподозрившая Рита. — А чайник вот, — и пощёлкала длинным алым ногтем по ближайшей к ней коробке. — Здесь и сладости всякие лежат, берите, что хотите. Вода, кажется, перекрыта, но там только вентиль открыть — и всё…       Отдав последние наставления, она помахала рукой и вышла следом за Сёмой, оставив нас с Андреем один на один среди пустых, гулких стен. Внезапно обрушившееся на нас уединение тут же позволило присвоить пространство, счесть его всецело своим — хотя бы на час-другой, хотя бы на несколько десятков минут. Андрей едва успел повернуть ключ в замке, как я обхватил его обеими руками со спины, поднял, оттащив от двери, и под громкий смех поволок вглубь квартиры, унося из освещённой прихожей в полумрачный, загромождённый зал. Удерживая Андрея на руках — он всё пытался отбиться, улизнуть, и почти вырывался, но в конце концов ослаб от смеха и сдался, — я с трудом пролавировал между стоящих друг на друге коробок, как какой-нибудь Кинг-Конг среди мегаполисных небоскрёбов. Подтащил Андрея к дивану, а затем в один рывок перебросил через высокую, мягкую спинку, уронил в большие, зефирно-пышные бежевые подушки — и он кувырком утонул в них, подавившись хохотом, забарахтался, пытаясь встать. Но я не дал ему этого сделать, перескочил через спинку сам, и уселся на Андрея сверху, лишив возможности приподняться и вывернуться. Перехватил за запястья, как наручниками, сжал крепко так, чтобы он больше не смог толкаться.       — Что, будем чай пить?       — Угу, — промычал он, принимая поражение. Улыбнулся, откидывая на подушку голову, разбросав вокруг неё завитки волос медным ореолом: — Иди, ставь чайник.       — Да он уже закипает, — хмыкнул я, наклоняясь к нему, запуская руки под одежду и безостановочно, жадно — целуя, целуя, целуя.       Кофта Андрея, а за ней и футболка быстро улетели на пол, а сам он, как показалось, выгнулся навстречу в ожидании привычной ласки. Но когда я выпрямился, чтобы тоже снять верх, Андрей в один ловкий, скользкий виток выскочил из-под меня, будто ящерица из-под камня, и сел напротив. Стоило мне появиться из-под подола толстовки, как он встретился со мной лицом к лицу, опустил руки на плечи и подтолкнул назад. В глазах у него при этом мелькнуло что-то такое нервное, волнительное и волнующее, но вместе с тем непреклонное, что я сразу понял — он решился. И не ошибся.       Улёгшись на спину, я потянул Андрея на себя за шею, позволяя склониться сверху, и он на короткий миг выпрямился на вытянутых руках, окинул взглядом — внимательным, цепким, опьянённо-нежным, таким взглядом, каким мужчины смотрят на обнажённых женщин, — и на секунду я почувствовал себя по-настоящему снизу, так, как никогда не ощущал себя раньше ни с ним, ни с девушками, какими бы уверенными и напористыми они ни были, в какой бы позе ни оказывались. Ощущение это мне не понравилось, я даже дёрнулся — рефлекторно, как-то неловко, не разобравшись, — но оно исчезло так же быстро, как и возникло. Андрей ничего и не заметил, целуя меня в шею и переходя всё ниже, неспешно добираясь до джинсов, ремень на которых уже расстегнул. Джинсы, как и бельё, оказались на полу вместе с остальной одеждой. Андрей спустился ещё ниже.       Первое касание было аккуратным, осторожным, одними губами — мягкими, пересохшими от волнения. За ним второе — смелее, третье — отчётливее, четвёртое — с кончиком языка, очертившим коронку головки, зацепившим её верхушку, слизнувшим бисерную каплю влаги. Затем — с языком прошедшимся по всей длине члена. Я опустил руку Андрею на затылок. Забыл как дышать и то хватал воздух ртом, то рвано, путано втягивал его носом. Горло сжалось, перекрыв все звуки, и невольный, почти рефлекторный стон застрял глубоко в груди, вибрируя там, резонируя с ощущениями, и я лишь просвистел полубеззвучное «блять», но оно не успело закончиться, как Андрей приоткрыл рот и впустил меня внутрь — в горячее и мягкое, скользкое, влажное. Меня всего прошибло как током, сознание закоротило и отказало, тело наполнилось тяжёлым, вязким и сладким, как мёд, жаром. Я хрипло застонал, когда голова под моей ладонью начала двигаться.       Андрей делал это достаточно умело, но умелость была интуитивная. Он копировал движения из видео и собственного воображения, наверняка полагаясь на ощущения и предположения — обхватив рукой, двигал ртом, плотно сдавливая губами и крепко прижимая язык. И в то же время становилось понятно, что он проделывает это впервые. Отсутствие опыта читалось в стеснённости и зажатости — скованное тело, опущенная голова и закрывающие лицо волосы, движения то и дело сбиваются; часто он брал перерывы, заполняя паузу лёгкими поцелуйными касаниями, движением языка. Первый раз был заметен и в излишней осторожности, в аккуратности ко мне — не задеть бы зубами, не сделать резкого движения — и бережности к себе — пропускать неглубоко, небыстро. И я полностью отдал Андрею весь контроль, несмотря на то, как сильно хотелось придержать его за голову и самому толкнуться поглубже или вовсе оттянуть его за волосы чуть дальше, провести концом вдоль приоткрытых губ, растягивая по ним слюну, встретиться с его взглядом из-под полуопущенных век и наблюдать за тем, как они прикроются, когда я сам войду в его рот, а головка скользнёт вдоль языка к щеке, упрётся в неё: гладкое, тесное — внутри, и округлый подъём, сомкнутые губы — снаружи.       От одной этой чёткой картинки, часто возникающей в воображении, но на этот раз разукрашенной ощущениями, мне нестерпимо захотелось кончить, и я предупредил, выдохнув: «Андрей». Мне хотелось, чтобы он притормозил немного, дал передышку перед тем, как продолжить, но стоило ему вскинуть голову, а мне увидеть его лицо, блеснувшие губы и частокол влажных, а оттого потемневших и слипшихся ресниц, я понял, что не вытерплю, и кивнул — сейчас. Андрей тут же поднырнул ниже, приник губами к основанию, а рукой скользнул к головке и помог несколькими движениями кулака, заставив кончить так, что меня отключило на много-много долгих, взрывных секунд — никакого воздуха, ни единого звука, лишь сковывающее, ослепляющее и бьющее под дых наслаждение. По животу разлилось жидким теплом.       Когда я снова смог сфокусироваться на мире вокруг, меня встретила улыбка Андрея. Улыбался он сдержанно, но с искринкой, каким-то даже воодушевлением. Поправил подо мной свою футболку, которую заблаговременно подоткнул под бок, чтобы не испачкать диван, и снова навис надо мной на вытянутых руках.       — Кажется, ты никогда так долго не кончал, — произнёс он вполголоса. Выражение лица у него было и возбуждённое, и смешливое, и восхищённое, и взволнованное — в один момент совершенно разное.       — Ещё бы… — я тоже улыбнулся, но с трудом. Силы отхлынули от тела, голова до сих пор плыла где-то далеко-далеко, в туманно-облачной выси. — Охуенно было.       Андрей вдруг спросил:       — Я поцелую тебя?       — Что за вопрос? Конечно.       — Ну, может, — с колкой насмешкой начал он, — ты из тех, кто после…       Не дожидаясь когда он выскажет предположение, я обхватил Андрея так, что рука снова оказалась на затылке, и склонил ближе, целуя в мокрые губы. Он всё ещё оставался в штанах, и я другой рукой приспустил их, чтобы обхватить его член, перед этим смазав ладонью со своего живота влагу — так заскользило лучше, чем со слюной, — и Андрей приоткрыл рот, судорожно выдохнув, забыв о поцелуе напрочь. Когда он снова вытянулся надо мной на прямых руках, моя ладонь съехала с его макушки на лицо. Я обвёл его губы двумя пальцами — он с готовностью поймал их, вобрал в рот и обвёл языком так же, как ещё несколько минут назад делал это с моим членом. Кончил он пока я оглаживал его щёку с внутренней стороны, опуская пальцы на язык и зубы, надавливая, заставляя приоткрыть рот шире, бесконечно воспроизводя в сознании предыдущий момент. И, расплёскиваясь мне на грудь и живот, попадая каплями на шею, Андрей прикрыл веки — ни разу так не делал, всегда смотрел на меня, на руки, тело или глаза в глаза, но на этот раз ушёл в свою голову, представил что-то другое, возможно, как и я, мысленно перенеся себя минутами раньше. Подумав о том, что он может вот так же кончить не только с моими пальцами во рту, меня вновь ошпарило кипяточным, нетерпеливым возбуждением, накрыло с размаху.       — Блять, — поверх сбитого дыхания с трудом выронил Андрей. Он оттолкнулся подрагивающими руками и сел. — Это так…       Шумно выдохнул и договаривать не стал, но я и без того его отлично понял. В теле бродила блаженная усталость, до сих пор стоял гул от обрушившегося наслаждения, которое набрало слишком большую высоту — и стремительно набирало новую. Вместо слов Андрей окинул меня взглядом и со вспыхнувшими в глазах огоньком, мелькнувшей на лице усмешкой заметил:       — Что, уже хочешь повторить?       Я подтвердил:       — Спрашиваешь.       — Погоди тогда. Я сейчас попью и приду.       Не успел я поторопить: «Давай, бегом», как он наклонился ко мне и поцеловал в щёку, в ту, что с ямочкой (её он касался губами чаще всего, трепетно, бережно, заставляя меня улыбаться ещё шире), а затем вскочил, натянув штаны, и исчез между коробок, выскочил в коридор, к рюкзакам, в одном из которых лежала бутылка с колой. Дожидаясь его, я принялся вытираться вытянутым из-под бока краешком футболки, когда услышал мелодию вызова — звонили Андрею. Я прислушался к его голосу: «Привет. Да-да. А ты?.. Ага, сейчас, жди», и Андрей заскочил обратно в зал, расстроенный:       — Давид приехал.       Я несдержанно выругался. Но не успел опомниться, как Андрей оказался рядом и, поцеловав в лоб, подхватил с пола мою толстовку, натянул её на голое тело и выпрямился. Я попытался его притормозить:       — Погоди пока, мне нужно вытереться, я ж весь…       — Ну так не тормози, — со смешком посоветовал Андрей, разворачиваясь в сторону коридора.       — Да постой ты! Придурок, — и я лишь беспомощно дёрнул рукой, поймав вместо его запястья воздух, а он вдобавок ловко увернулся от запущенной в него диванной подушки.       Клацнул замок и повисла тишина. Я едва успел вытереться, одеться и приоткрыть окно на проветривание за то время, что Андрей спускался к подъездной двери — с улицы раздалось разрешающее пиликанье домофона, послышались неясные голоса, — и поднимался вместе с Давидом. Я прятал в рюкзак испачканную футболку, когда они ввалились в квартиру — один яркий, неостывший ещё и взбудораженный, второй замёрзший до состояния полусна, с покрасневшим носом и поджатыми плечами:       — Ветер на улице — пиздец… — объяснил Давид, стягивая перчатки, поёживаясь. — Блять, я так торопился, надеялся, что хотя бы к разгрузке успею.       — Ничего, будешь кровать собирать, — приободрил я и, решив не пожимать ему руку, под насмешливо-шальным, без слов говорящим со мной взглядом Андрея удалился в ванную комнату разбираться с тем, как открыть воду, чтобы умыться.

***

      Сёма не заметил, что мы с Андреем поменялись одеждой, а вот Рита споткнулась о нас взглядом, поразмышляла о чём-то своём, но уточнять не стала. Гораздо больше её внимание занимали коробки, она указывала прибывшим Роме и ещё одному пацану, однокурснику Сёмы, внушительного размера парню по имени Олег, в какие комнаты какие вещи перенести, куда складывать книги и как лучше поставить этажерку для горшков с растениями, пока сам Сёма с Давидом собирали кровать. Мы с Андреем ушли на кухню, чтобы распаковать посуду — «Кастрюли со сковородками сюда, приборы сюда, а остальное на тумбы, я потом расставлю по местам», — и бок о бок нависали над коробками.       Было в этом что-то особенное, почти новобрачное — стоять вот так в нейтрально-чистой, нетерпеливо ожидающей хозяйской руки комнате, разговаривать вполголоса, шуршать и щёлкать пузырьковой плёнкой, доставая из неё сковороды с титановым покрытием, наборы японских ножей, красивый фарфор и неподдельный хрусталь, чайные пары с цветочно-кружевным узором, однотонные полотенца и силиконовые ухватки — и ещё с сотню разных мелочей, обычных, малозначительных, но таких уютных элементов совместного быта. Получалась эдакая игра в семью, будто это не Рита с Сёмой, а мы переехали в новую квартиру, обживаемся здесь, и это у нас впереди сотни часов за завтраками, обедами и ужинами здесь, на кухне, за столом напротив балконного окна, и даже два стула за ним будто специально для нас были сдвинуты друг к другу.       Эти стулья мы и заняли, когда парой часов позже собрались вокруг пиццы и бутылок виски и вина, из которых Рита щедро наполняла бокалы и тумблеры. Чтобы не остаться одной-единственной девушкой, она позвала двух подруг, тоже журналисток. Стульев на всех не хватало, и Давид с Олегом сидели на коробках, а Сёма варварски собрал под свой зад невысокую стопку книг — над столешницей осталась торчать одна его голова, как в книжке про профессора Доуэля. Под потолком покачивалась лампа на длинном шнуре, закованная в широкую, словно юбка-панье, люстру — свет тоже кружил, тени плыли по стенам громоздкими тучами, — хрупко позвякивали бокалы, хлопково свежо пахло парфюмом для дома, который Рита уже успела поставить на подоконник.       — Чё, Димас, как с работой? Есть чего нового на горизонте? — полюбопытствовал Сёма.       — Не-а, пока нет, — ответил я, дожёвывая кусок пиццы. Запив его колой с виски, дополнил: — Как говорю, что четвёртый курс, сразу — спасибо, до свидания. Вот одна-единственная компания выслала тестовое, но потом всё равно отказали из-за учёбы. Зря только время убил на эту хрень.       — Да подождал бы пока закончишь, у тебя ж уже есть работа, — Рома подкинул вверх оливку и попытался поймать её чайной ложкой — успешно. Все те три с лишним года, что я его знал, он был безработен и беспечен. — Нафиг тебе сейчас с этим всем заморачиваться?       — Захотелось, — размыто ответил я.       На самом деле у меня имелись вполне конкретные причины, но озвучивать их желания не было, тем более, при Андрее — узнай он, что по окончании бакалавриата я собрался снимать квартиру, он бы здорово расстроился из-за моего отъезда, а план постепенно заманить его с собой и предложить жить вместе оказался бы под угрозой. Не имея возможности оплачивать аренду пополам, Андрей наотрез отказался бы разделить жильё безвозмездно — он не согласился даже на моё недавнее предложение снять какую-нибудь студию на пару суток.       Давид подключился к разговору:       — А что твой дядя? После диплома не пойдёшь к нему на полную ставку?       — Не-а. Чтобы на полную ставку выйти, нужно там с ним в офисе сидеть, а я как бы здесь планирую остаться. Да и зп… — я покачал в воздухе ладонью вместо того, чтобы сказать «так себе».       — Это к лучшему, — вынес вердикт Давид. — Найдёшь что-то получше. А то эта работа у тебя дерьмовая, для пенсионеров.       — Вот и мой батя говорит, что у меня говно, а не работа, — Сёма ловко перетянул диалог на себя. Он быстро напился, глотнул чересчур много виски и его потянуло на откровения. — Ну оно понятно, батя за свой бизнес боится, хочет, чтобы потом всё мне досталось, а не кому попало. Но до него никак не допрёт, что мне вся эта возня с бумажками просто до пизды, что всю жизнь торчать ради бабла в этом пэгэтэ… Ноет, что денег у меня не будет, не въезжает, что наша компания только развивается, и пока с этими экскурсиями по городу и снегоходами спроса особо нет, но летом-то мы уже спокойно выйдем в настоящий туризм. Я к июлю эту корочку гидовскую получу, смогу и сплавы организовывать, и подъёмы, пещеры всякие, треккинги, а потом можно будет в сторону Алтая думать или вон, на родину к Андрюхе, или вообще — в Монголию, знаете как там…       — Таких придумывателей на Алтае жопой жуй, — попытался осадить зафантазировавшегося Сёму Давид. Теплолюбивый и комнатный, будто только что выбравшийся из одного из Ритиных цветочных горшков, он недоверчиво относился к Сёминым идеям, не разделял его стремлений и всякий раз скептически поднимал одну из бровей в ответ на порывы «сжечь отцовский комбинат».       — Таких, как я — ни одного, — парировал Сёма и наставил на него испачканный в соусе палец: — Вот ты прям как мой батя. Всё не то, всё не так. И лишь бы бабло… — (Это он уже явно не о Давиде — мы хоть и осыпали его подколами, связанными с национальностью, но стереотипы он не оправдывал). — А я думаю, что хуйня это всё. Чего мне — бабло? На жизнь хватает и заебись. Вот батя построил себе этот коттедж, а толку? Он дома-то щас почти не бывает. — Сёма облизнул палец, но тут же схватил новый кусок пиццы. Не прожевав, принялся вещать дальше: — Ну купил себе этот Лексус, ну стоит у него в гараже Крузак, а толку-то? В чем прикол на этом Лексусе кататься по деревне нашей, только подвеску ушатывать да резину убивать. Там нормальных улиц-то три штуки на весь город и ни дорог, ни асфальта — нихуя. Прокатился пять минут, а потом в кабинете весь день торчать, деньги зарабатывать. А деньги ради чего? Где он их там тратит? Когда? У него времени нет деньги тратить. В отпуск он ездит два раза в год по две недели, куда-нибудь подальше, чтобы посмотреть, как люди живут. — И в порыве воодушевления, поднабравшись пьяного пафоса, Сёма громко закончил: — А я не смотреть хочу, я жить хочу.       — И почему ты философию не с первого раза сдал, — усмехнулся Андрей себе под нос. Он до сих пор воевал с пересдачами, а Романова крепко держала оборону.       — Да потому что я в рот её… — сбросив градус высокопарности, начал Сёма, но сам себя перебил: — Ладно, он вообще-то классный у меня батя, понимающий, до него дойдёт ещё. Вот увезу его летом на рыбалку какую-нибудь, вообще охуеет, он же сто лет вот так никуда не выбирался…       — Ты сам дома-то бывать вообще собираешься? — хмыкнул Олег. Большой и крепкий, с бородой-лопатой, он и сам мало напоминал городского жителя и до поздней осени не вылезал с археологических практик.       — Ритка тут одна совсем будет, — подпела подруга Риты. Звали её Аней и она весь вечер не сводила с Давида глаз, просила его подливать ей вина или подрезать пиццу, и Давид сухо откликался, действовал, как на автопилоте, и особого интереса не проявлял.       — Мы же друг к другу не приклеены, — пожала плечами Рита, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. Одной рукой она обнимала саму себя, а во второй высоко держала бокал вина. — Что я, не найду чем заняться, что ли?       — Будешь ждать его тут, как жена декабриста.       — Жёны декабристов, наоборот, за мужьями ездили.       — А что, Ритк, не поедешь за Сёмой в горы?       — Если Света туда свой салон перенесёт, то без проблем, — самоиронично и весело поджала губы Рита. — А так — спасибо, я лучше подожду. Грустно, конечно, но зато поближе к цивилизации.       — Тогда будешь как… А кто ждёт?       — Ассоль.       — Пенелопа, которая Одиссейская.       — Да у неё чё-то печально всё закончилось.       — Чё эти сказки, в жизни примеров хватает. Жены капитанов дальнего плавания…       — Космонавтов.       — Шахтёров.       — Да-а, Сёма ещё и не в такую жопу лазил…       Меня выбросило из течения разговора, прибило к фразе «Мы же друг к другу не приклеены». Может быть, Рита воспринимала разлуку проще, потому что её с Сёмой отношения были открытыми, демонстративными, и она могла использовать его присутствие на максимум, насыщаться такими моментами, как сейчас — Сёма сидел, обхватив её рукой со спины так, что их пальцы встречались и сплетались в замок, а сам он то и дело поглядывал на неё снизу вверх, за что нередко получал поцелуй в лоб, неприкрыто влюблённую улыбку, короткий шепоток на ухо, ласковое прикосновение. Может быть, этого хватало, чтобы выдержать участь жён капитанов дальнего плавания. Мне эта роль не давалась никак, сколько бы я ни пытался её на себя примерить.       Отпивая из стакана виски, я опустил руку под стол и задел Андрея мизинцем, прошёлся вдоль бокового шва на штанине. Несмотря на то, что Андрей увлечённо помогал перепившему, с трудом фокусирующемуся на буквах Олегу вызвать такси и пытался разобраться с плохо прогружающейся картой, он откликнулся мгновенно, тоже нырнул рукой вниз, и мы на секунду сцепились пальцами и разошлись — не приклеены. Но даже это мимолётное, незначительное касание оставило внутри след, фантомное тепло, продержавшееся со мной до глубокой ночи.       Время перевалило за полночь — час, второй, третий. Разговоры истончались до кособоких колкостей и ленивых позёвываний. Я молчал, наблюдая за тем, как понемногу продвигается подготовка ко сну, как все допивают и дожёвывают, передают тарелки и стаканы Рите, которая составляла посуду в раковину, обнимаются будто готовятся прощаться, хотя вот-вот — и лягут бок о бок, посмеиваются, напевают: «Но ночь сильней, её власть велика…» Справившись с приложением такси, Олег уехал, одна из подруг Риты (Настя, кажется?) тоже порывалась домой, а общажные оставались на ночь и постепенно разбирали места. Рите с Аней безоговорочно досталась кровать, Сёма отвоевал раскладное кресло у Ромы и тот согласился разделить диван с Давидом.       Ввязываться в борьбу за диван я не стал, надеясь перед сном немного посидеть с Андреем на балконе — устроиться с ним в тех ротанговых креслах, которые мы сегодня туда затаскивали (большие и круглые, с пушистыми подушками внутри, они напоминали вороньи гнёзда и занимали почти всё балконное пространство), — и Сёма обещал постелить нам на полу. Дождавшись, когда мы с Андреем останемся на кухне вдвоём, он сказал:       — Я возле двери стул поставлю. Если кто-то на кухню пойдёт, будет стул двигать — услышите. Ну и сами, когда спать пойдёте, не уебитесь об него, а то грохота будет… Ладно. Ну чё, мужики, спасибо, что помогли, без вас бы… Я бы… Короче, спасибо.       В порыве любви он полез к нам с благодарными объятиями, наградил каждого хлопками по спине, и, пожелав спокойной ночи, ушёл со стулом в руках, крепко закрыв кухонную дверь и подперев её стулом. Я, в свою очередь, также плотно прикрыл за собой вход на балкон, когда мы с Андреем вышли в прохладу и ночь — и оказались отрезанными от остальных двумя стенами, остались неслышимыми и невидимыми, — и наконец провалились в долгожданный хмельной поцелуй. Но Андрей вскоре его прервал и, цепляясь пальцами за ремень на моих джинсах, шепнул осевшим, запальчивым голосом:       — Всё ещё хочешь повторить?       Вместо ответа я опустил на его голову руку и с нажимом подтолкнул вниз, а он с размеренностью скользящей по стене капли воды осел к полу, упёрся в него коленями, наблюдая, как я расстёгиваю перед его лицом пуговицу, а затем ширинку.

***

      Минус кресел состоял в том, что вдвоём на них усесться было невозможно, как и поставить достаточно близко для того, чтобы обняться. Но зато Андрей мог вполне удобно там разместиться, растечься, вытянув ноги и закинув их мне на колени, и полулёжа жевать остатки холодной, успевшей зачерстветь пиццы. Пару минут назад мы, прибравшись за собой, переговаривались о чем-то далёком и неважном, но сейчас сохраняли тишину, думая каждый о своём. Я уже докурил, поэтому обе руки у меня были свободны; стянув с Андрея носки, я сжимал его щиколотки, поднырнув пальцами под штанины, проходился поглаживанием по натруженным, отвердевшим от постоянных тренировок мышцам икр. Увесистые, крупные кости, натянутые жилы, волосы — ничего от девичьей лёгкости, мягкой изящности. Мне и нравилось, и нет; всё же это был Андрей, его тело, весь он сам — родной, красивый, желанный, как никто другой, и меня не могло не радовать, что ему приятно от моих прикосновений, но вместе с тем ни влечения, ни восхищения, какие я испытывал по отношению к этой части тела у девушек, я не чувствовал — как и при мысли о том, чтобы сделать для Андрея то, на что он осмелился сегодня. Столкновение этих диаметрально противоположных ощущений всегда вгоняли меня в ступор, бестолковую заторможенность.       Словно подслушав мои мысли, он заговорил первым, протянул насмешливо:       — Никогда не думал, что сделаю минет раньше, чем получу его.       Но каким бы беззаботным тоном он ни преподнёс новость, она меня всё же шокировала. Я даже руки опустил от удивления:       — То есть… А… Лида?       Андрей убрал с меня ноги, поджал их к себе, откусил ещё пиццы и с набитым ртом объяснил:       — Она планировала подождать с этим.       В одну секунду мне стало и радостно, и стыдно — ведь теперь можно было не думать и не воображать то, в чём Андрею с Лидой могло быть лучше, чем со мной, но с другой стороны такая упущенная им возможность навешивала на меня какую-то ответственность, почти обязательство, которое я выполнить не мог. И я решился озвучить это:       — Мне кажется, я… Даже если мы подождём, я не смогу это сделать. Точнее, не смогу захотеть это сделать.       — Я и не просил.       Фраза прозвучала спокойно, ровно — ни намёка на горячность и недовольство, но что-то в ней сквозило колкое, отталкивающее — может, сама формулировка, а может сопроводившая её неулыбчивость. Я постарался ответить миролюбиво, без суетливости и беспокойства:       — Я знаю. — Достал сигареты, покрутил пачку в руках, раздумывая, хочу я курить или нет. — Но… Это, наверное, обидно.       — С чего бы? — бровь Андрея приподнялась, скрасив его лицо насмешливостью. — Нет, понятно, что мне бы хотелось что-то… ну, что-то кроме рук. Но раз ты не хочешь, то и ладно.       — Ладно, — эхом согласился я, хотя согласен не был. Почувствовав, что не убедил меня, Андрей снова заговорил, но уже вдумчиво, старательно:       — Да я понимаю, правда. Есть куча всего, чего и я бы не стал пробовать. Чего я бы не смог захотеть. Так что это нормально. А если ты себя будешь заставлять или винить за то, что не заставляешь… От этого никому лучше не станет. Да и я же… — Андрей набросил на голову капюшон толстовки, подтянул шнурки так, что ткань собралась в кружок, превращая его в Кенни МакКормика — вместо лица одни лишь широко распахнутые, честные глаза. — Ну, мне самому понравилось. Я не только для тебя хочу это делать.       «Понравилось» — одно слово и часть сознания откатило на десяток минут назад, к воспоминаниям о сидящем передо мной на коленях Андрее, смотрящем на меня мутным от желания, сумрачным взглядом. Поднятый со дна ил, топкая заболоченность. Я убрал сигареты обратно в карман, с усилием вернулся к разговору:       — Просто это нечестно.       — Херня, — Андрей сбросил капюшон и вполне искренне улыбнулся: — Мне хорошо с тобой. И вообще… помнишь, что ты там говорил про деньги? Чтобы всё было общее. Вне зависимости от того, кто какой вклад вносит. Вот и тут пусть всё будет общим.       — Хорошо.       — Так что не парься, — он снова вытянул ногу, ткнул меня ею в колено и покачал из стороны в сторону.       Ответив кивком, я снова поймал его за ногу, снова погладил. А Андрей, вытянувшись, занялся прожёвыванием последнего, большущего куска корочки от пиццы. Проглотив и с хлопком отряхнув руки, он немного помолчал, а затем позвал меня:       — Дим.       — М-м?       — А ты… Ты когда-нибудь задумывался о сексе… В смысле — со мной? — Качнул головой — нет, не то, попытался исправиться: — В смысле, чтобы ты… — Вздохнул, нос его чуть сморщился. — Ты понял.       Задумывался ли я? Хотелось сказать — разумеется, ещё как задумывался и задумывался сотни, если не миллионы раз, но если бы я озвучил это, то пришлось бы делиться какими-то определёнными выводами, а их попросту не существовало. Ведь с одной стороны — да, фантазировать об этом так, как это происходит в кино ( — Только не говори, что ты «Горбатую гору» не смотрел, — А ты что, смотрел? — Естественно, — Ну вот мы и выяснили, кто из нас больше гей) или порно, при этом не особенно увлекаясь детализацией, оказалось до невозможного возбуждающе, моментами нестерпимо настолько, что я, находясь в горячности и затуманенности, не раз давал понять о своём желании, когда притирался к Андрею сзади, сжимал его бёдра и ягодицы, вёл между ними рукой и гладил пальцами, но проблема состояла в том, что помимо фантазий существовала ещё и реальность, в которой всё становилось куда труднее и непригляднее, даже отталкивающе, и я опасался, что Андрея такие размышления могут расстроить — многие нюансы невыгодно отличали нашу близость от классического, удобного секса, подчёркивали её недостатки, усложняли. Поэтому я ответил коротко:       — Да. Задумывался, конечно. — И спросил, зная ответ, потому что Андрей-то сомнениями не полнился: — Тебе хотелось бы попробовать?       Он подтвердил:       — Да. А тебе?       Подумав, что не уверен, вслух я снова произнёс другое:       — Да. — И потёр лоб: — Но… это же не так просто.       — Ага, — задумчиво согласился Андрей. — Я, конечно, постараюсь понежнее, но тебе, наверное, всё равно больно будет. — И не выдержал и секунды, тут же расхохотался: — Дим, чё с лицом-то? Расслабься, я же шучу.       Пытаясь не засмеяться вместе с ним, я сдавленно хмыкнул, толкнув его кресло ногой, заставив Андрея развеселиться ещё больше. Он прикусил губу в улыбке, поддел:       — Ты б себя видел. Что, так страшно, м? — А затем, всё ещё улыбаясь, но уже серьёзно поделился: — Вообще-то, раньше я чаще представлял себя сверху. А сейчас и так, и так хотелось бы попробовать. — И, не дав мне раскрыть рта, добавил: — Я знаю, что ты — нет. Просто говорю.       — А я думал, что ты только… — С моей точки зрения Андрей мало походил на того, кто мог бы быть сверху, по крайней мере, со мной, но я вспомнил его сегодняшний взгляд и замолчал. Андрей посмотрел на меня, прищурившись:       — Только — что? — Он поёрзал на кресле, меняя положение, перекладываясь с одной стороны на другую. Сказал решительно: — Не вижу смысла фиксироваться на чём-то одном. В какие-то рамки себя загонять и ограничиваться. По-моему, все эти разделения — херня полная.       — Может быть, — ответил я. Соглашаться я не собирался, чтобы не оказаться пойманным на слове, не дать Андрею намёка, что я бы смог «не фиксироваться». Он с осторожностью, но не ко мне, а обходя то, что могло задеть его самого, поинтересовался:       — А с девушками у тебя так было?       — Не-а.       Андрей подёргал за шнурки на капюшоне толстовки, скрутил их спиралью, связал между собой узелком, но сразу же распустил. Решился всё же уточнить:       — Не было, потому что не получалось или потому что не хотел?       — Ну-у, не то, чтобы прям не хотел. Просто как-то… не особо об этом думал, — честно признался я. — Если бы предложили, я бы попробовал, типа, поэкспериментировать. Но в общаге… Это же неудобно. Стоял бы у нас душ в блоке, чтобы, ну, всё чисто было… чтобы можно было как-то нормально всё сделать и в случае чего быстро дойти, а так… — Поняв, что выбрал не совсем хорошее объяснение, я поспешил закончить: — Короче, не предлагали мне.       Но и приукрашивать я не собирался. Хотя знал от Вики и — вскользь, с усмешкой — от Васи, о тех, кто умудрялся справляться и в подобных условиях, но, примеряя чужой опыт на себя, так и не смог представить как это возможно, а в отличие от некоторых мечтательных одноклассников или напившихся, разоткровенничавшихся одногруппников, я не был настолько безрассудно и опрометчиво готов к разнообразию и излишкам, да и мне слишком уж нравилась классика, чтобы выбирать вместо неё что-то другое.       Молчание затягивалось. Металлический кончик шнурка сверкнул у Андрея во рту, он покачал его зубами, выплюнул и, наконец придя мысленно к каким-то выводам, приободрился, повеселел:       — Придётся что-нибудь придумать.       — Придумаю, — пообещал я. И высказал прямо: — Но знаешь что — будет гораздо проще придумывать, если ты согласишься снять квартиру.       — Знаю. — Андрей откинулся на спинку кресла, задрал голову к потолку. И, не глядя на меня, произнёс неуверенно: — Может быть, к маю?       Он не раз упоминал, что в конце апреля и начале мая у него будет небольшой перерыв до летнего сезона — никаких поездок, чуть меньше тренировок, а значит больше свободного времени, больше денег. Но наверняка главная причина такого длительного ожидания крылась не совсем в средствах и времени.       — Можно и к маю, — кивнул я. — До мая можно хоть на коттедж накопить.       — Коттедж… — повторил Андрей и примолк. Но не прошло и пары секунд, как он оживился, чуть приподнялся на месте: — Слушай, насчёт твоей работы. Я сейчас вспомнил того чела… этот… который бывший Вари. Он к тебе ещё в коттедже на Новый год подходил. Говорил там что-то про работу. Может, попробуешь к нему устроиться?       Я уставился на Андрея, проявляя в памяти давно забытые за ненадобностью кадры. А ведь и правда — Святослав тогда спрашивал об учёбе, говорил что-то про молодую компанию и поиск сотрудников. В нетерпении я полез в телефон, проверять остались ли у меня контакты Свята, одновременно подаваясь вперёд, к креслу Андрея и, обхватив его рукой за шею, притянул к себе:       — Вот это память у тебя, — и поцеловал в лоб: — Золотой мой. Спасибо.       — Да ладно... Ещё ж непонятно ничего, — отмахнулся Андрей. Но всё же зарделся, потеплел, озарился драгоценным, сокровищным блеском — улыбкой.       Но отказывался от благодарности Андрей зря. После того, как мне удалось выйти на связь со Святом, я уже через несколько дней принял первый настоящий оффер с обещанием неплохой зарплаты и её последующее увеличение после испытательного срока, гарантию карьерного роста — и всё это в условиях практически полностью удалённой работы (если не считать редких, раз в пару недель, визитов в офис). Компания едва вышла на рынок с продуктами местного производства, стремительно росла и набирала обороты на внушительных вложениях со стороны кого-то из городских чиновников — то ли его сын, то ли племянник, а, может, и тот, и другой сообща запустили стартап: сибирский колорит и скачущие вверх амбиции, прогноз по расширению, замах на федеральный уровень, почти вся команда немногим старше меня, а парочка из СММ и того младше на год-другой. И я с готовностью шагнул в неожиданно распахнувшуюся дверь, крепко держась не столько за рабочие перспективы, сколько за возможность иметь с Андреем какое-то более радужное — во многих смыслах, как он шутил — будущее.