Асимптота

      Но планы, как это бывает, остались лишь планами, а жизнь вдруг подтолкнула нас вперёд, поторопила.       В конце марта Андрей улетел на очередные соревнования. Все те дни, что он отсутствовал, я провёл за работой и дипломом, прерываясь только на переписки с ним же и на походы до университета, и безвылазно сидел в общаге ради того, чтобы к приезду Андрея освободить как можно больше времени. И, несмотря на гудящую голову, закостенелую до состояния хоккейной клюшки спину и помятость, в аэропорт я мчался окрылённым. После долгой разлуки часы до встречи всегда казались заострённо-высоким, цветастым и ослепительным моментом — будто после безжизненной, грязной сепии я смотрел на всё вокруг с выкрученным на максимум ползунком «насыщенность», а сейчас картинку вдобавок ко всему расцвечивала своей воздушностью, лёгкостью весна: подходит к концу сверкающий, рассыпающийся на блёстки в мокром асфальте день, близящееся к закату солнце бьёт под солнцезащитный козырёк, а в машине впервые приоткрыто окно, потому что наконец-то по-настоящему тепло, и через щель над заляпанным брызгами стеклом в салон рвётся звук дороги, сыпется шуршание шин, смешиваясь с моим голосом — я громко подпеваю заслушанному до дыр «Plastic Beach», любимой Андреем «On melancholy hill»: «Cause you are my medicine, when you're close to me, when you're close to me». Скорей бы — рядом со мной, скорей бы.       Встречать Андрея с соревнований мне довелось всего один раз, тогда, ещё зимой, сразу после моего признания. Я хоть и порывался к нему и ночью, и на рассвете, но либо сам Андрей протестовал, либо с вахтёршами договориться не выходило, а если он возвращался днём, то у меня были пары или встречи с научруком, а сейчас — вечереет, никакой учёбы и неотложных дел, а работы я переделал столько, что она в кои-то веки может и подождать.       Ещё утром я из большущего картонного листа сложил журавлика и, стоя с немногочисленной группкой встречающих, поднял его над головой вместо таблички, с какими приветствуют прилетевших — едва завидев оригами, Андрей в секунду оказался рядом и на ходу, подпрыгнув, с восхищением выхватил у меня фигурку, а я поймал его в этом прыжке, обнял отрывисто, коротко, но успев вдохом поймать его запах у самой шеи.       — Прилетел наконец-то. Птица.       Андрей расцвёл:       — Прилетел. — И посмеялся: — Тебе нужно было меня с гнездом встречать. Ладно, пойдём скорее. Нужно кое-что рассказать.       Как только мы вышли из здания аэропорта и зашагали к машине, которая поджидала нас на парковке, он быстро заговорил:       — У нас с тобой на две ночи будет квартира. — Андрей двигался чуть не вприпрыжку, подшагивал нетерпеливо, раскачивая в руке сумку — жизнерадостная, почти комедийная походка, от которой складывалось впечатление, что сейчас все прохожие зашагают в такт, закружатся, запоют, и мы окажемся в самом центре сценки какого-нибудь мюзикла. — Мне Лиза написала, ещё утром. Я ей позвонил, пока пересадку ждал... Короче, они же с Эллой вчера стерилизовали Тыкву. Ну, я тебе рассказывал. И вчера же, сразу после этого, они узнали, что им одобрили выставку. Ту, московскую, помнишь, она в чате писала? Там у кого-то что-то сорвалось, на освободившееся место взяли работы Эллы… В общем, им лететь срочно, вот, в пятницу. А кошку оставить некому.       — Она хочет, чтобы ты за ней посмотрел?       — Ага. Последил за тем, как будет себя чувствовать. Ну, и проконтролировал, чтобы сильно не носилась.       — И Лиза не против, что я тоже буду?       — Не. Точнее… Конкретно про тебя я не говорил. Спросил, можно ли с кем-то переночевать, она сказала, типа, не вопрос — кого угодно приводи.       — Охренеть, так это же вообще заебись.       — Ну — а я о чём!       В тот момент я и не подумал о нашей договорённости — её исполнение как-то так прочно отложилось до мая, что я и не вспомнил, — а замечтал о домашнем уюте и, возвращаясь мысленно ко дню переезда Сёмы, о хорошем ужине на настоящей кухне. Вообразил удобную постель, на которой можно не теснясь и не мучаясь затёкшими спинами раскинуться вдвоём, представил вечер перед телевизором с приставкой, мягкие коврики, звёздный проектор. Понял — я ведь уже лет сто не принимал ванну, настоящую горячую ванну, и вот бы забраться туда, в пар и пену, с Андреем, полежать вместе в воде. И самое главное — вообразил счастливое лицо Андрея, обнимающего кошку, и у меня от накатившей радости и ожидания защемило в груди, шквалом обрушилось предвкушение.       Как только мы сели в машину, которую я специально спрятал в самый отдалённый уголок парковки, я обнял его и поздравил с очередными успешными соревнованиями, принимаясь покрывать поцелуями всё его сжатое в моих ладонях, смятое в забавную гримасу лицо, с каждым касанием усмиряя разросшуюся во мне за дни разлуки тоску. Он смеялся и жмурился: «Дима, Дим. Я так соскучился», целовал меня тоже. Попытался дорассказать:       — Лиза говорит, что если бы не стерилизация… она бы попросила соседей кошку кормить… Ветеринар прописал Тыкве какие-то специальные успокаивающие капли… так что она сильно бегать не должна…Но на всякий случай… — сдался, прижался своими губами к моим, и я с обмякшими, вмиг ослабевшими руками почувствовал, как скользнул по моему языку кончик его языка, услышал, как он потянул носом воздух глубже. Не отрываясь, я проговорил:       — Быстрее бы выходные.       Андрей ответил так же смято, гулко:       — Всего три дня подождать.       — Скорее — потерпеть.       — Ага… но... можем пока помочь друг другу, — и Андрей, опустив руку на моё колено, скользнул ладонью по внутренней стороне бедра выше, к ширинке. — Давид уехал?       — Не-а. Ему что-то там дописать нужно. Сказал, что позже поедет, на последней электричке. — До ночи терпеть не хотелось, и я предложил: — Давай пока заедем куда-нибудь?       Немного помешкав, Андрей, как и я наверняка думающий о вчерашней нашей переписке перед сном, о тех фото, которыми мы обменивались, всё же согласился:       — Поехали.       И по пути из аэропорта я завернул в пролесок, где пришлось старательно и неторопливо объезжать сотни выбоин и дыр — кратерный ландшафт, наполненный грязной водой, — пытаясь не посадить машину в развороченную, рыхлую жижу, в которую с недавних пор превратились все грунтовые дороги. Последний месяц мы почти не пользовались каршерингом, в нём не осталось необходимости благодаря пустующей комнате, а с потеплением и вовсе перестали заезжать куда-то вот так, подальше, опасаясь застрять. Но всё обошлось, я остановил машину между деревьев, уткнув её носом с обочины в заросли кустарников, в тень и глушь. Как только двигатель затих, Андрей, не пересаживаясь на заднее сиденье, едва стянув с себя куртку, потянулся ко мне и мельком, смазано поцеловал, а затем склонился, нырнул головой между рулём и мной, а я вытянул к нему руку. Заужжали молнии застёжек.       От неуверенности и робости, сковывающих его в первый раз, в Андрее уже не осталось и следа, ни единого намёка на стеснение, с каким он тогда опустился вниз, — я подшучивал над тем, что он прошёл обучение экстерном, а Андрей усмехался: «Просто практический материал отличный предоставили». Но каким бы впечатляющим ни был прогресс, больше всего удовольствие приносило не вот это уверенное движение языка и губ (тягучее, мимолётное, глубокое, дразнящее — всегда разное) или сдавливающее, тягостно-тесное ощущение горла, не звуки — нескромно влажное движение, глохнущее дыхание, шумный глоток воздуха — и даже не вид лица Андрея, его взгляд снизу — хотя всякий раз, когда я ловил его, мне до стыдного тяжело было сдерживаться, — а лучшим оказалось то, что Андрею это заметно, безошибочно-ощутимо нравилось и нравилось едва ли не больше, чем мне. Такое его удовольствие вдобавок помогало испытывать чуть меньше вины за то, что я окончательно понял, что не смогу сделать для него то же самое.       После того, как он сглотнул, мы ещё долго целовались, после чего допили на двоих остатки холодного кофе и поделили жвачку, раскусив последнюю пластинку пополам, чтобы перебить горечь, вязко застывшую у Андрея на языке и вернувшуюся ко мне с поцелуем (иногда он насмешливо ворчал: «Вот бы ты не курил, а вместо пива пил ананасовый сок…»), и он помог застегнуть на мне джинсы, пока я вытирал испачканную руку. Поправив одежду на себе, он окликнул:       — Дим.       — Да, солнце?       — Может на выходных… Может, когда будем у Лизы, попробуем?       — Что? — И телом, и мыслями я завис где-то неподалёку от пика, оттягивая момент, когда нужно будет спуститься обратно, на ровную почву, вернуться к ясному и трезвому уму, и не сразу понял что Андрей имеет в виду. Он хмыкнул:       — Иногда такое ощущение, что у тебя вместо спермы все мозги выходят.       — Добро пожаловать в Зомбилэнд. — Скомкав салфетки, я сунул их в пустой стаканчик из-под кофе.       — Да иди ты в жопу, — после короткой паузы хмыкнул Андрей, не сразу поняв шутку. Дёрнул ручку кресла, чтобы опустить спинку вниз, и лёг.       — Да я бы… А-а, — дошло до меня, — ты об этом.       Тоже приведя спинку сиденья в горизонтальное положение, я устроился полубоком, так, чтобы оказаться на одном уровне с Андреем, видеть его лицо. Плавный и гладкий, словно отлитый из стекла, профиль, линия носа ровная, сходится книзу будто каплей, кругло и мягко. Кожа — рисовая бумага, тонкая и бледная, у подбородка мелкий, почти невидимый красный стежок царапинки — наверное, как обычно торопился, когда брился. Борясь с желанием снова накинуться на него с поцелуями, я сказал:       — Давай попробуем.       Вытянув руку, я погладил его, дотронувшись до царапины и выше, попытавшись прикосновением разгладить впадинку крепко закушенной щеки. Но Андрей на прикосновение не отозвался — смотрел в потолок, сосредоточившись, пальцами зарывшись в собственные волосы. Заговорил:       — Тогда… Я, наверное, после тренировки сразу туда поеду. Один. Чтобы… Ну, чтобы всё сделать. А потом ты подъедешь.       Мне хотелось попробовать убедить его, что ничего страшного не произойдёт, если я подожду его из ванной там, побуду с ним рядом, но понял, что это окажется пустой тратой времени. И просто согласился:       — Хорошо. Тогда я возьму всё. — Подумав, решил всё же предложить: — Могу в аптеку зайти, если ты…       Андрей вспыхнул, кожа на щеках пошла пятнами. Резко перебил:       — Я сам.       — Ладно-ладно. Как скажешь. — Я повернулся на спину и позвал: — Иди ко мне.       И Андрей, не без труда перебравшись со своего сиденья, улёгся на меня сверху, и я обхватил его руками, чтобы полежать ещё немного вместе до того, как придётся ехать в общежитие, и наговорить ему на ухо с сотню разных, за несколько дней расставания накопившихся до предела нежностей и выслушать в ответ столько же.

***

      Вернуться в мастерскую Лизы было сродни поездке на море, на жаркий, ласковый юг — редкий, долгожданный момент, особенный климат и удлинённые тени, неповторимая смесь запахов и света. Даже солнце в окна здесь заглядывало иначе, охотнее, просторнее, и лучи разрезались стеклянными гранями графинов, ваз и плафонов, рассыпались по полу серебристыми пайетками; от украшенной витражом арочной части одного из окон по полу ползли цветные пятна, растекаясь, как по палитре, путаясь у Андрея в пальцах босых ног. Он встречал меня у порога, с кошкой на руках — стоит в одних шортах, волосы мокрые после душа, весь остро, пахуче благоухает химической фруктовостью: гелем для душа, дезодорантом, пеной для бритья. Вокруг него, среди этих стен складывалось непривычное дню ощущение отдыха и покоя, безмятежности, покачивающейся на волнах, но вечером, как я знал, здесь всем владела магическая оторванность от реальности. Если и существовало идеальное место для первого раза, то им мастерская и являлась, и взамен тех скомканных, сбивчивых моментов первой близости, отнятых у нас с Андреем общажным полом и соседской комнатой, сейчас всё просто обязано было пойти правильно.       Но, разумеется, вот так сразу у нас ничего не получилось. Даже изучив материальную часть, постаравшись вникнуть во все нюансы и приземлённые детали — какие-то специальные презервативы, смазки на разных основах, подготовка, возможные проблемы (и тут уж пришлось мысленно признать, что опасения Андрея насчёт моей брезгливости вполне обоснованы), — перечитав научные и глянцево-журнальные статьи на различных сайтах и обсуждения в ветках на каких-то богом забытых форумах, я понимал, что на практике всё может оказаться иначе, и если не обернуться полным разочарованием, как, например, мой первый секс (мне пятнадцать, я в гостях у девчонки — полгода я в неё влюблён, три месяца каждый день подряд провожаю до дома и откладываю деньги, чтобы покупать ей смешные букеты из трёх роз и шоколад, четыре недели как мы официально пара — и у меня никак не встаёт из-за нервов, а когда я всё-таки оказываюсь готов, меня хватает ровно на девять рваных, мелких толчков), то стать просто неудачной попыткой. Так и вышло.       Поначалу даже возбуждающего в происходящем было мало — если не сказать, что не было вовсе. Всё отдавало какой-то официальностью, сухой, деловитой организованностью. Попунктно: приехать в назначенное время к Андрею, неловкому и нервному, переживающему так, словно это наше первое свидание, до которого мы ни разу не виделись. Неуклюже пошутить, поговорить о чём-то отстранённом — я попытался выяснить, как Андрей себя ощущает, но он лишь больше замкнулся: «Нормально», «Всё хорошо», и я отступил. Затем прелюдия с перерывом на то, чтобы подготовить постель — на второй уровень, где лежал матрас, забираться не стали, устроились на диване, постелив на него полотенца, разместили всё необходимое поближе. Получалось как-то слишком уж формально, без привычных ощущений, без погружения в момент, с мыслями, которые неслись галопом вперёд. Волнительное, беспокойное вступление.       Стало чуть легче, когда Андрей наконец произнёс вслух то, что висело над нашими головами мрачной, тучной тенью:       — Я волнуюсь.       — Я тоже, — признался я. Мы сидели друг перед другом, упёршись коленями в постель, и только что целовались привычными длинными, глубокими движениями, но очень механически, не испытывая сопутствующего желания, а теперь просто обнимались, соприкасаясь лбами. Я пообещал: — Но всё будет в порядке. Я сделаю так, чтобы всё было в порядке.       Андрей едва заметно улыбнулся, потёршись кончиком своего носа о мой — поцеловав по-эскимосски:       — Верю.       — Знаешь что, давай так… — Я чуть отстранился, не убирая рук с его бёдер, но Андрей всё равно насторожился — ему хватило секундной паузы, чтобы разволноваться, до того, как я произнёс: — Давай просто полежим, как обычно, как в комнате. И если захочется, то продолжим. А если нет, то… Ну, у нас завтра весь день и ночь. А если и завтра не захочется, то снимем квартиру позже, как договаривались.       — Да, — выдохнул Андрей. — Да, отлично, давай так и сделаем.       Опустившись на диван, мы устроились на боку, лицом к лицу, глаза в глаза — и вот так пролежали ещё очень долго, обводя тела ладонями, целуясь отрывисто, стихийно, боясь за опущенными веками потерять из виду самое важное — взгляд, жест, миллиметр движения, — пока желание наконец не начало привычно наполнять голову, расползаясь по всему телу густо и непроницаемо, как утренний туман, и предшествующие моменту опасения, все эти гугл-запросы и сайты, сотни букв чужого опыта и кадры в голове — подсмотренные в видео действия, недоверие их обманчивой простоте, — лубриканты, заранее открытая коробочка с презервативами, влажные салфетки, полотенца и прочее, и прочее — пока всё это не превратилось в незначительные мелочи, в разбросанные вокруг нас крупинки пыли, неряшливые, колючие крошки — смахнуть их в сторону, и уже ничего не сможет помешать. Ну, или почти ничего.       Оставаясь лежать на боку, я развернул Андрея к себе спиной — волосы щекочут лицо, забивают ароматом нос, изгиб уха обведён солнцем, будто позолотой, и краснотой его наполняет то ли свет, то ли волнение, — и целовал шею, её изгиб у плеча, выступающие позвонки, между лопатками, сбиваясь на глубокий вдох, когда его рука, заведённая назад и обхватившая мой член, набирала темп. Вёл ладонью по бедру, подтягивая выше, соскальзывая под него, к сжатым мышцам, и долго обводил их по кругу, прежде чем (— Готов? — Да) ввёл пальцы.       Сначала один — и на удивление сразу легко, глубоко. Это было настолько хорошо, как если бы все мои нервные окончания оказались сосредоточенными где-то у самых подушечек, шли проводниками прямиком к мозгу, слепили, отключали. Через несколько долгих, томительных для меня минут Андрей застонал, несколько раз выронил тяжёлое, едва слышное «да», и, в какой-то момент чуть согнув палец, я почти сразу наткнулся на небольшой округлый выступ, едва ощутимый, но всё же явственный — мне-то всё думалось, что это что-то мифическое, ненастоящее, как пресловутая точка Джи у женщин (чуть ли не Атлантида или священный Грааль), поэтому удивился, почувствовав так быстро и просто, и слегка надавил, прошёлся плотнее, отчего Андрей едва заметно дрогнул, заставив остановиться: «Больно?», в ответ с запинкой, поспешно, в попытке поскорее разобраться в собственных ощущениях: «Нет-нет. Странно немного, необычно», затем успокаивающе: «Всё хорошо» и срывающимся шёпотом: «Мне так хорошо с тобой», и я продолжил, стараясь сделать так, чтобы позже, спустя десятки поцелуев вполоборота и осторожных движений, следом за долгой лаской, его сбивчивыми стонами и запальчивыми, вскруживающими голову фразами, можно было добавить второй, а за ним и третий пальцы как можно менее болезненно.       Но с ними уже оказалось не так просто. Почти не видя лица Андрея, я пытался ловить каждый отклик его тела, а он весь застыл, зажался, превращаясь в собранную пружину, и мне казалось, что вот-вот отскочит от меня, оттолкнет, хоть и продолжал стонать, даже старался податься моим рукам навстречу, но расслабиться так больше и не смог даже после нескольких передышек. Он часто оглядывался, спрашивал, всё ли в порядке — может быть, чувствовал что-то неладное сам, но боялся признаться, — а на мои предложения остановиться, Андрей настойчиво отказывался: «Я хочу ещё», заставлял меня терять здравый смысл и торопиться этим распаляющим, подстёгивающим «Хочу чтобы ты вошёл в меня». Но стоило надеть презерватив и попробовать это сделать, как он напрягся так, что я не смог бы ничего сделать, даже если бы наплевал на все попытки быть осторожным, — мне просто-напросто самому стало бы неприятно, — и Андрей наконец с плохо скрываемым облегчением согласился отложить попытки, а на этот раз закончить как обычно.       — Попробуем ещё раз позже, — пообещал он.       Вернувшись из душа, куда первым делом сбежал, Андрей снова лёг рядом; его дыхание грело мне щёку, он медленно, мелко-мелко касался губами моего лица. Подставляясь под его ласку, как под солнечные лучи, я согласился:       — Конечно. Завтра весь день впереди.       — Завтра? Не, — едва ощутимый поцелуй в уголок челюсти, шумный — за ухом. — Можно через час… ну, два. Или ночью…       — Ну нет, — возразил я. — Ты что, есть не собираешься?       Тщательно подготавливаясь, Андрей и так с самого утра ничего не ел, ограничившись хоть и сытным, но давным-давно забытым завтраком.       — Собираюсь, — негромко, раскатывая букву «р», словно урча, играясь, проговорил он. Небольно зажал зубами мочку, щекотно шепнул: — Тебя съем.       Плечо у меня само по себе дёрнулось к виску и я фыркнул, пытаясь не засмеяться от того, как Андрей принялся забираться кончиком языка мне в ухо, а затем, загребая меня руками и ногами, подтягивая к себе, подминая, попытался лизнуть меня или укусить — и укусить с такой серьёзностью, словно и впрямь собирался оторвать кусочек. Кое-как отбившись, я поймал его за подбородок и придержал, чтобы не дать ему этого сделать:       — Сначала первое, потом десерт. — Поцеловал в сморщившийся нос и, перевернув его с себя, скинув спиной на диван, сел. Обернулся, потянул за собой: — Давай-давай, пойдём, я приготовлю кое-что, поможешь мне. Я голодный просто пиздец. — И, увидев, что он собирается протестовать, выложил последний аргумент: — Без тебя не буду ужинать.       — Ла-адно, — протянул Андрей, цепляясь за мою руку и тоже садясь. Обхватив меня ногами сзади, навалившись поверх спины жаркой, припечатывающей тяжестью, он опустил подбородок на плечо и заинтересованно спросил: — Что готовить будем?       Может быть, я не стал придумывать какое-то особенное блюдо, но не воспользоваться такой редкой в общажных условиях роскошью, как духовка, было бы неразумно. Поэтому на ужин я выбрал своё любимое семейное блюдо, то, которое на мой день рождения готовили девочки — курица с картошкой, мёд, горчица, а Андрей приготовил ответный сюрприз, заявив, что не пойдёт завтра ни на пары, ни на тренировку, и стоило мне всерьёз забеспокоиться (если пары он систематически пропускал, хоть и по уважительным причинам в виде соревнований, но тренировки — никогда), как он меня успокоил: «Нет-нет, ничего не болит. Просто хочу с тобой побыть. Весь-весь день. И ночь», и тогда меня наполнило такой благодарностью, на мгновение окатило такой водопадной, шумной радостью, какую мог бы испытать, например, дослужившийся до генеральского звания престарелый полковник; в голове пронеслось — вот теперь-то точно всё правильно, по-настоящему, заслуженно. Я не мог не расплыться в улыбке: «У меня что, день рождения?» а Андрей посмеялся: «Лучше. Наш день рождения».       Мы ужинали, сидя за столом в уютной, позволяющей разговаривать пониженным голосом, близости, а после я, хоть и планировал поработать, всё же сдался и позволил увлечь себя к приставке с телевизором, к коврикам, пледам и подушкам, которые Андрей набросал мягким, пышным гнездом, где мы устроились полулёжа, в обнимку — правда едва прильнув к моей груди, Андрей тут же подскакивал, вставая то на колени, чуть ли не подползая под экран, то вообще выпрыгивал в полный рост, принимаясь с азартным усилием тыкать кнопки, в попытках закатить мяч в ворота или отбиться от нападающих моей команды, а после того, как мы переключились с Фифы на Мортал Комбат, сосредоточенно старался выжать комбинацию икс-рей, но, взяв с меня честное слово не поддаваться, слишком много проигрывал — и ничуть не расстраивался.       За полночь, оставив приставку в покое, мы так и остались на полу, в подушках, и час-другой просто лежали и целовались под звёздным потолком, который медленно, словно вплавь, крутил проектор, и разговаривали тихо, губами в губы: «Я мечтал об этом с тобой», «А я мечтал обо всём — с тобой», а после долго, почти до самого утра, занимались сексом, плавным, методично-медленным и медитативным, будто буддийская мантра, почти сомнамбулическим: Андрей двигался, сидя на мне верхом, как в седле, зажав оба члена в ладонях, раскачиваясь маятником — и я никак не мог выпасть из этого транса, осознать всю подлинность реальности, не в силах оторвать взгляда от стелющихся по его телу пёстрых теней, падающих ко лбу волос, приоткрытых губ, смыкающихся вокруг моих пальцев, — а затем он спускался вниз, чтобы сжать губы уже на моём члене, брать его глубоко и целовать неспешно, подводя к концу как можно дольше.       На самом кончике языка замирали три слова.

***

      Разумеется, я произнёс те слова вслух — ночью следующего дня.       А до того у нас был целый восхитительно-праздничный, светлый день, и я думал — наверное, так себя чувствуют молодожёны после свадебной ночи, в первые сутки медового месяца. Кричащее и пышное, белоснежно-яркое счастье, сладкое, воздушное — сахарная вата и только. Завтрак в постель от Андрея — умудрился проснуться пораньше и, не разбудив меня, сбегать в магазин за булочками к чаю, но яичницу готовил уже переговариваясь со мной через стенку, — совместный душ и утренний (послеобеденный, в общем-то, но мы только-только проснулись) секс там же, стоя в огромной зашторенной ванне, а затем полдня в одной постели — хоть большую часть этого времени мне и пришлось работать, щурясь в монитор и бесконечно отвечая на сообщения (от Кирилла Александровича, моего руководителя, которого по отчеству и называть-то было неловко — старше меня на лет на пять, ниже сантиметров на двадцать пять, худощавый и субтильный, но гиковатый айтишник, такой же аналитик данных, каким я старательно притворялся и всё ждал, что раскроют).       Когда на улице начало темнеть, Андрей попросил меня уйти ненадолго, и как бы я ни старался его убедить («Да всё в порядке», «Я всё понимаю» и «Ну давай я надену наушники и громко включу музыку»), он оставался непреклонным, и мне пришлось переместиться с ноутбуком в ближайшее кафе, где я и поужинал, потому что Андрей снова кроме завтрака ничего есть не стал. После моего возвращения с удивительной идентичностью повторился вчерашний сценарий с той лишь разницей, что мы попытались сменить несколько поз, попробовали разное движение пальцев, разные смазки, выключили весь свет — Андрей ведь жутко переживал о том, как всё выглядит, хоть и вида не подавал, — но результат остался тем же.       Разочаровавшись, он ушёл в ванную, чтобы принять душ, прибавив музыку на обычной колонке практически на оглушительный максимум, и я лежал с телефоном в руках, слушая его плей-лист и механически пролистывая ленту, пытаясь сообразить, что делаю не так и стоит ли вообще продолжать, понимая, что у нас всё и без этого хорошо, но при этом обманываясь и пытаясь даже от самого себя утаить, как мне на самом деле хочется того, что могло бы напоминать прежний секс. Вышел Андрей нескоро и, перекрикивая «Sound of love» Хаски Рескью, выглянул из-за стеллажа:       — Я хочу в ванне полежать. Пойдём со мной?       Я обрадованно подскочил:       — Пойдём.       Кошку нам пришлось взять с собой. Андрей положил ей лежанку возле двери, подальше от воды, но она залезла на крышку унитаза — подёргивая кончиком хвоста, понаблюдала за нами, последила заинтересованно за брызгами воды, но, быстро заскучав и разомлев от жара, там же и уснула. Спустя пятнадцать минут, за которые ванная набралась наполовину (всё это время мы сидели на бортике, смешивая по капле разные гели для душа и жидкое мыло, чтобы получить облачную, густую пену, плескались друг в друга, разговаривали, перекрикивая грохочущий поток), мы выключили свет, поставив на раковину принесённый с собой светильник, внутри которого над лампой подрагивал специальный язычок, делая освещение подвижным, похожим на огонь от десятка горящих свечей, и легли в поднявшейся под самые края от тяжести тел горячую воду, лицом к лицу, сплетая ноги. Сдували с рук куски пены, брызгались. Смеялись.       — Я лет до шести обожал вот так в ванне сидеть. Мог часами не вылезать, — Андрей откинулся на спину, проведя рукой по мокрым волосам, убирая их назад, и они не упали, как обычно, на лоб, а так и остались забранными наверх. Я вспомнил его хэллоуинский наряд, зачёсанные пряди — черты лица сейчас точно так же заострились, выточились грубо. — Учился дыхание задерживать, нырял. Играл там во всякое.       — Я тоже, — не мог не улыбнуться я. — У нас были утки резиновые и такая штука специальная, которая пену делает… а ещё корабли — вот корабли были классные, прям с парусами специальными, непромокаемыми, я на этих кораблях солдатиков катал.       — Круто, — протянул он немного мечтательно, будто заглядевшись на красивую картинку, на любимый снимок в семейном фотоальбоме. — Я всегда хотел что-то такое. Но мне мама не разрешала игрушки в ванную брать. Типа, они грязные. И я в китов играл, сам их делал.       — Делал? Как?       — Да ничего такого… Брал пустые баночки от шампуней и прокалывал ножницами несколько дырочек, — он подхватил с бортика бутылёк шампуня, указал пальцем в боковину: — Вот тут. Держал под водой, набирал её внутрь, а потом нажимал — тогда струя вверх била. И я воображал, что это киты.       — Ага, понял — это, типа, как раньше брызгалки из бутылок делали, — вспомнил я. — Только мы в пробках дырки протыкали.       — Да-да, вроде того. Но у меня были водяные пистолеты, — Андрей поднял из воды руку, увешанную пузырями пены, будто тысячью прозрачных икринок, сложив пальцы в пистолет и, по-киллерски прищурив один глаз, прицелился в меня. Выстрелил: — Пф-ф!       Сделав вид, что в меня попала пуля, и вскинув руки, я сполз спиной вниз, ушёл под пену, затылком чиркнув о дно ванны. Хорошенько зажмурившись, я как следует задержал дыхание и замер, вспомнив, как мы с Диной во время речных заплывов соревновались, кто дольше продержится под водой. Не выдержав и десяти секунд одиночества, Андрей подтолкнул меня в бок, поторапливая вынырнуть, и я на ощупь схватил его за ногу, подтянул к себе и укусил за стопу — и даже сквозь воду услышал, как он громко захохотал, дёрнулся, отчего вода опасно взволновалась, заколыхалась от края до края, вдобавок и я вынырнул рывком, громко, с плеском — одна из волн всё же угодила на пол за бортик. Я обеими ладонями растёр пену с лица, но тут же получил новую порцию от Андрея, со смешливой укоризной брызнувшего мне в лицо ещё и водой:       — Я уж решил, что придётся сейчас за тобой нырять. Спасать. — Он улыбнулся: — Как ты меня.       — Я — тебя?       — Ну тогда, осенью, на заливе. Когда я чуть не утонул.       — А-а, точно. Подвиг достойный ванной комнаты, — посмеялся я. «Чуть» меня позабавило. — Ты чуть не утонул, а я чуть не спас.       А Андрей посмотрел на меня с внезапно прорвавшейся нежностью, проступившей во взгляде обезоруживающей, искренней лаской:       — Спас бы, — уверенно, без смеха сказал он. — Если бы я не вынырнул — спас бы. Что, нет разве? Ты уже по пояс в воде был.       — Само собой я бы попытался, я ж не мог стоять и смотреть. Да любой бы так сделал, любой бы помог.       — Не знаю — любой или не любой. Мне было важно то, что это сделал ты.       Губы у меня дрогнули — наверное, в улыбке, но улыбаться мне на самом деле не хотелось. От переполнивших чувств грудную клетку стиснуло, защемило, словно рану, требующую немедленного компресса, и я раскрыл руки:       — Иди сюда.       Приподнявшись, Андрей в одно движение переместился и лёг на меня спиной — вода опустилась и поднялась, закачалась колыбелью, — расслабляясь, опустился всем весом. Я приложил ладонь к его лбу, как во время его простуды, погладил по волосам — пряди под рукой гладкие, почти прямые и совсем не рыжие, расходящиеся на тёмные борозды. Андрей приопустил веки и с моего ракурса не было понятно закрыты его глаза или он просто смотрит куда-то вниз, в перекатывающийся пенный блеск, но заметил, как его лицо разгладилось, а вместе с тем застыло, стало суровым. Он негромко проговорил:       — На самом деле, мне тогда было страшно. Очень, очень страшно. Слишком сильно… напомнило прошлое.       Я почти сказал что-то вроде «понимаю» или «представляю», ведь однажды и сам чуть не утонул: в детстве меня затянуло в речную воронку и прежде чем вынырнуть я здорово перепугался и нахлебался воды, и хоть тогда произошедшее не показалось слишком уж жутким событием — спустя десяток минут я уже хвалился перед Динкой, бравировал, — а всё же, оглядываясь назад и примеряя на свою жизнь теорию квантового бессмертия, я бы мог назвать тот момент единственным переломным, способным расщепить моё сознание и отправить в тот мир, где я находился сейчас. Но почувствовав, что Андрей хочет сказать что-то ещё, я промолчал. Прижался носом к его макушке, опустил ладонь к центру груди, сместив её чуть влево, там, где ритмично, будто по слогам, билось (пару дней назад Андрей шутливо подтянул мою голову к себе, крепко прижал к груди со словами: «Слышишь как стучит? Слышишь? Ди-ма, Ди-ма»). Сугробы пузырьков потрескивали в тишине и шелестели, лопаясь, постепенно оседая тающим снегом. В конце концов пришлось признать, что в своём ощущении я ошибся — Андрей молчал, и я всё же решился спросить:       — Ты тонул раньше?       — Почти. — Андрей поднял руку, шумно утёр лицо водой. Произнёс медленно, будто взвешивая каждый звук: — Со мной в детстве что-то похожее делали.       — В… смысле — делали?       Почувствовав, что он захочет приподняться, отвлечься, как обычно, на движение, переместиться и, скорее всего, сменить тему, я обхватил его руками покрепче, успокоил объятием, поцелуем в висок. Андрей снова привалился ко мне спиной, взглядом поднялся к потолку — на нём размыто мерцало пятно света от лампы. Полумрак вокруг нас мерно раскачивался, как в кино, где действие происходит в трюме корабля или длинном коридоре, по которому несут канделябр — монотонно, неспокойно. Когда Андрей заговорил, голос его был ровным, бесстрастным, каким рассказывают не о себе, а о ком-то далёком и безразличном:       — Это было такое наказание. Когда я был маленьким. Меня под водой держали, специально. — Андрей снова опустил руки и под пеной их невозможно было разглядеть, но я знал, как он крепко сцепил между собой пальцы. — Я раньше ходил в бассейн, в спорткомплекс, где мама работала. Поздно вечером занимался, приезжал под конец маминой смены, там уже никого не было. Ни спортсменов, ни тренеров. Никто не видел. А дома… У нас ванная была, вроде этой, — щелчок о бортик раскатился гулом, тревожным утробным звоном. — В которой я ещё рыбу пытался спасти. В которой китов держал... И меня тоже там держали пока захлёбываться не начну. А когда мы переехали в другую квартиру и там только душевая кабина была, то ледяным душем в лицо. Лучше, терпимо, не так страшно, но тоже… неприятно. — Он замолчал было, но, услышав, как я постарался набрать воздуха, чтобы ответить, поспешил договорить: — Поэтому тогда, на заливе, когда я не смог сразу вынырнуть, я запаниковал сильно. Ударился о бревно — башка гудит, больно, нихрена не понимаю... Темнота ещё такая жуткая, холодно, как подо льдом, и я воды прилично глотнул. Меня как будто в прошлое отбросило. Вот знаешь, прям настоящие вьетнамские флешбэки — все эти картинки перед глазами, ощущения те же самые. Казалось, что умру, что вот сейчас точно умру. Зато как вынырнул — такая эйфория, просто счастье… как тогда, когда Миша таблеткой той угостил, ну, в коттедже… Настоящее спасение. А ещё… ты.       Тишина — Андрей договорил. Снова провёл по лицу рукой плотным движением, словно пытался смыть что-то, стянуть с него саму кожу, избавиться — лицо мокро, будто от слёз, заблестело в тусклом освещении, мыльный пенный клочок повис над бровью, норовя сползти в глаз. Несмотря на множественное число, в котором Андрей рассказывал, стало очевидно, что это делал один человек. Подняв пальцы к его лбу, надеясь, что он не заметит, как они дрогнули, поглаживанием убрав с него пену, я, едва протолкнув голос через сжавшееся болезненным спазмом горло, всё же спросил:       — Это всё делали… Это мама?       — Мгм.       «Она же не чудовище какое-то» — нет, хуже. После ужасающей паузы, спустя несколько секунд мучительно бескислородного молчания я смог лишь выдавить:       — Андрей…       — Я знаю, — склонив голову вбок, он приластился к моей руке, поцеловал в запястье, в выемку пульса: — Я знаю, что ты сочувствуешь. Спасибо. Правда, спасибо. Не обязательно что-то говорить. Мне важно, наверное… В общем, просто хорошо, что могу поделиться.       Мне потребовалось немного времени, чтобы собраться — мысли разлетелись в голове бильярдными шарами, запущенных, как кием, рассказом Андрея, закружились, пустились врассыпную, минуя лунки. С усилием я, хоть не совсем стройно, но всё же заговорил:       — Мне… Да, я… Я очень сочувствую. И очень, — я выдохнул, по ощущениям, будто огнём, — злюсь. Так хреново представлять, что… — Тряхнул головой, прошёлся туда-сюда рукой по своим волосам, будто это могло хоть как-то помочь собрать мысли в одно. В самом центре груди садняще, невыносимо больно кружило и давило так, словно туда впивался земляной бур, не иначе. — Знаешь, я часто вспоминаю ту фотку, где ты маленький, помнишь, ты показывал мне её, когда мы первый раз ночевали у Васи? Ты там такой здоровский, такой забавный, ребёнок совсем и… Не могу поверить, чтобы кто-то мог обидеть тебя вот такого, чтобы с тобой поступали вот так. И мать твоя… — вот тут Андрей едва уловимо, но всё же напрягся, дёрнулся как-то неловко, беззащитно, и мне пришлось сменить курс, хотя в ином случае слов я бы не пожалел: — Хочется вернуться в прошлое и найти тебя, помочь чем-то, уберечь… хотя бы поддержать.       — Да… было бы здорово, — глухо и далеко отозвался Андрей, сглотнув так, словно в горле у него застряло что-то острое, горчащее. Но вдруг, в секунду приободрившись, вполне весело предположил: — Хотя, мне кажется, мы бы с тобой не подружились. Не сошлись бы. Я совсем другой был. Да и ты…       — Что — я? Я со всеми дружил и с тобой подружился бы, — заверил я. — Спрятал бы тебя от всего, защищал бы. На хуй бы всех посылал, кто тебе там что-то говорил. Андрей рассмеялся:       — Да-а, твоей дипломатичности тогда очень не хватало. Зато, — он обернулся, упёрся лбом мне под челюсть — благодарно, нежно, таким полюбившимся мне кошачьим движением, — ты сейчас со мной. Это гораздо лучше.       — Мне очень повезло быть с тобой, — пробормотал я, целуя Андрея в щёку. Он же, как это нередко бывало, развязал шутливый, заигрывающе-бессмысленный спор, что-то вроде «нет, ты первый клади трубку»:       — А мне с тобой — ещё больше.       Вода понемногу остывала, кожа на пальцах у нас съёживалась, собиралась в изюмные морщинки, а пена исчезла, и я хотел было выходить, но Андрей запротестовал, предложил добавить горячей воды и посидеть ещё чуточку — так мы и сделали, подлили кипятка, пены, и снова улеглись в то же положение. И стоило наконец спокойствию снова сгуститься вокруг нас, согреть, окутать паром, как вдруг меня охладило контрастно-ледяным пониманием:       — Слушай… Ты говорил про душ… про холодную воду в лицо, — сбивчиво начал я, и Андрей настороженно обернулся, выкрутив шею. — Помнишь, мы на отработки из-за Давида попали, нас Васильевна запрягла душевые чистить и мы тогда хернёй начали страдать, обливались… а потом… Ты поэтому на улицу побежал, да? Ты испугался? Прости, если бы я…       — Да не, не поэтому, — перебил Андрей. Он заметно смешался, отвернулся: — Точнее, поэтому… То есть… — Вздохнул, сдался: — Это сложно. Не знаю как объяснить. Просто… наверное, это не совсем здоро́во, — и замолк. Но до того, как я сопоставил сказанное с прошлыми событиями и попытался сообразить что к чему, Андрей вдруг высказал ровно, без запинки, до безжалостности прямолинейно: — Я тогда впервые тебя захотел. В смысле — впервые захотел с тобой не просто секса. А такого секса, в котором я бы мог тебе доверять.       Соединить одно с другим всё ещё было сложно, но фразу «Наверное, нравится тебе доверять» и то, при каких обстоятельствах она была произнесена, я вспомнил мгновенно. Андрей снова немного помолчал, прежде чем заговорить:       — Ты как-то меня так схватил, что я отбиться вообще не мог. Ещё и света нет, вода в лицо хлещет так же, как раньше, когда меня тащили в этот душ. И снова это чувство, что умру, вот сейчас точно умру. Но… ты меня к себе прижал и держал так… Без агрессии какой-то, а просто — сильно. Ещё и сзади. И руки у тебя… Да мне там как будто тройную дозу виагры внутривенно вкололи, — он усмехнулся самоиронично и неуютно, стыдясь. — А у меня и футболка, и шорты мокрые насквозь, стояк бы за километр видно было. Ну я и побежал на улицу. Но одновременно с этим такой страх. Паника. Сердце вот тут сидело, — указательный палец уткнулся в горло, под самый подбородок. — Всё как-то смешалось и… — Андрей вконец смутился: — Да говорю же — не совсем здоровая херня.       Сглотнув обжигающе-горячий, вязкий ком в горле, не подав вида, что задумался, я сказал:       — Да кто из нас здоров.       — Мама, мы все тяжело больны, — процитировал Андрей без напева. — Мама, я знаю, мы все сошли с ума. — И с едва различимой в смешке горчинкой добавил: — Я тогда подумал, что я фрик какой-то.       — Брось, солнце. Всё же в порядке. — Во мне противно завертелась жалость, неуместно прилипло, как слизняк, чувство вины, которое неестественно, неправильно смешивалось с возбуждением и огнеупорно выдерживало его жар и силу. И, убеждая и себя тоже, добавил: — Это нормально. У людей гораздо хуже загоны бывают.       — Ага. Гетеро, вон, геями становятся, — уколол он и в его повернувшемся ко мне лице сверкнуло ехидство.       В отместку я попытался укусить его за нос, но он увернулся, рассмеявшись, плеснул мне в лицо водой, перебросив горсть через плечо. Отфыркиваясь, я снова схватил Андрея в объятия, подтянув к себе, приник лбом к его макушке. Он опустил пальцы на мои руки, поглаживая их, и мы просидели в полном безмолвии какое-то время, пока я не заговорил:       — А я тебя впервые захотел в коттедже. Точнее, когда мы от ментов сбежали и в кустах этих прятались.       — Да ладно, не гони, — Андрей недоверчиво подтолкнул меня локтем, и я попытался убедить его:       — Честно. Тогда надеялся, что это… Ну, может, от адреналина, от тепла или ещё из-за чего, но всё равно где-то подсознательно понимал, что из-за тебя. Обнимал и думал — какой будет пиздец, если ты поймёшь, что у меня стоит. Андрей со смешком заотрицал:       — Пиздёж.       — Не хочешь — не верь, мне же лучше, — небрежно повёл я плечом, откидываясь спиной на бортик ванной, а внутри меня всего так и скрутило от волнения за следующее признание: — Тогда можешь вот ещё во что не поверить — я тебе не говорил, потому что как-то стыдно, да и может быть неправильно… В общем, хреново это, наверное, было. Но так вышло… Помнишь, когда мы после коттеджа приехали обратно в общагу?.. И я тогда сразу уснул, просто моментально вырубился, а ты…       Когда Андрей снова обернулся на меня, в его глазах отчётливо и быстро, словно в слот-машине, замелькали отпечатки десятков разных эмоций от того суматошного, сумбурного праздника, на лице сменилось несколько выражений, которые в конце концов сложились в невыигрышную комбинацию из озарения, недоверчивости и стыда. Он нахмурился:       — Только не говори, что ты слышал… Да не может…       — Не слышал. Видел. Помнишь, Тыква тогда штору нам сорвала, а той ночью светло было, вот и…       — Тыква… — Андрей ошарашенно покосился на спящую кошку. — А я и не... я же привык, что темно и… — Он отвернулся, но я успел заметить улыбку в закушенной губе, услышал насмешку: — Ни за что бы не подумал, что ты вуайерист.       — Только с тобой, — хмыкнул я. И поймал его руку, потянул на себя, коротко целуя над сгибом у ладони, цепляя губами красную ниточку, до сих пор болтающуюся слабо, истончённо, словно пересохший ручеёк: — Ну прости. Я правда спал всё время, проснулся случайно. Пить захотел, а вставать лень было, и я лежал, лежал, пытался снова уснуть, но ты повернулся и я... — От высказанных вслух, а вместе с тем набравших силу воспоминаний, у меня перехватило дыхание, тяжело повело внизу живота. — И я — всё. Я тогда пропал. Потом постоянно думал и думал об этом, о тебе думал, бредил. Меня как будто прорвало — я никого и никогда так сильно не хотел.       Рука Андрея, отведённая назад, к моему лицу, замерла у щеки. Он с наигранным упрёком качнул головой:       — Дим.       — Ну что? Прости, — повторил я виновато, хотя в данную секунду ощущал ровно столько же вины, сколько Андрей обиды или гнева. — Но если бы я тогда не увидел, я бы, наверное, ещё нескоро что-то понял. Запрещал бы себе о таком думать. — И с шутливым подколом добавил: — А ты, если так переживаешь за свою приватность, мог бы и потерпеть.       — Легко сказать — потерпеть, — он повёл ладонью по волосам, склоняя мою голову к себе и я с готовностью приник губами к его скуле, к щеке. — Как там терпеть, когда ты такой…       Широкий взмах руки, улыбчивое, многозначительное молчание. Я дотронулся носом до его шеи, вдыхая мыльно-чистый, упоительный аромат кожи:       — Какой?       — Ну — такой, — сказал он, выделив последнее слово чуть севшим голосом. — То задушить меня пытаешься. То под куртку к себе прячешь.       — Ты в тот момент об этом думал?       — Конечно. А ты о чём думал тогда? — Сдавленным шёпотом потребовал: — О чём? М? Расскажи мне.       Не желая портить момент неловкой правдой, я ответил тем же, чем и он мне когда-то:       — Давай покажу лучше.       Я поцеловал Андрея за ухом, коснулся языком родинки. Руками проплыл вниз, к его бёдрам, собрав ладонями крапинки гусиной кожи. Оттуда — к паху, обхватил под водой отвердевший член, повёл медленно вверх-вниз, отчего Андрей потянул воздух носом, голова его запрокинулась назад, теменем к моему плечу, и шея вытянулась, распуская под кожей ниточки вен, к которым я крепко прижался ртом, оставляя рвано-лиловые, тёмные пятна поцелуев — плевать, пусть кто угодно видит, пусть смотрят, спрашивают, — и ладонь Андрея, отброшенная назад, согнутая в локте, обхватила меня за шею, повела на себя просящим жестом.       Но , почувствовав, что он близок — дыхание начало глохнуть, срываться на стон, живот отвердел, мышцы натянулись, — я остановился, и Андрей выгнулся в нетерпении, дёрнулся, словно выпрыгивал наружу, прямо вот так, лёжа, но резко провалился обратно и попытался поймать себя своим же телом. Без слов я, меняя положение сам, вытолкнул его вперёд, заставив приподняться. Всплески, зажурчавшая, заструившаяся с наших тел вода, цокот падающих капель — и вот Андрей уже стоит на коленях, руками упираясь в бортик, а я склоняюсь над его спиной. Веснушки осыпаются с плеч, тают — ловлю их губами, проваливаясь в гладкую ложбинку между сведёнными лопатками, натыкаясь на их округлые, будто не прорезавшиеся крылья, выступы, целую протянутые вдоль позвонка верёвочно-длинные мышцы, всю поясницу. И ниже — бёдра, ягодицы, между ними.       Андрей застыл, почти оцепенел, но я не успел коснуться его языком, как он отшатнулся, уходя вперёд, отстранился в нерешительности, почти испуганно, и пришлось подхватывать его, удерживать, а затем долго гладить и, зная, что слова бессмысленны, молча, чуть ли не телепатически убеждать — всё хорошо, я хочу, действительно сам хочу этого, и продолжать до тех пор, пока он не уступит, пока не расслабится и не даст поцеловать себя снова, позволив пройти по тому же пути — от скругления позвонка у шеи, с плеч и — вниз, вниз, ещё ниже, дальше, а затем дотронуться языком осторожно, вскользь, и вот такими нечастыми длинными касаниями успокаивать до тех пор, пока он не сможет наконец застонать — скованно и смутно, несмело топя голос где-то глубоко в груди, — упасть локтями в бортик, лицом в руки, зубами зажать кожу на собственном предплечье, разрешая мне остановиться на одном месте, держать себя, раскрывать, углубляться. Андрей крупно вздрагивал — от холода после остывшей воды, от волнения и возбуждения. От особенно-нового, незнакомого, наконец-то подаренного мной ему ощущения.       Смазки под рукой не было, но слюны для пальцев оказалось достаточно — сперва одного, затем двух, и Андрей покачнулся, двинулся на них сам, пока я, опёршись другой рукой о край ванной, снова склонился над ним, ловя приоткрытые губы, когда он откинул голову ко мне, вполоборота. Так, чуть позже, я смог перехватить и его взгляд, по которому понял, что пора.       Пару часов назад, ещё в сумерках уходя в ванную, мы так и не зажгли в мастерской ни одной лампы, поэтому из-за двери выпали прямиком в темноту, сведённую к густой синеве уличными фонарями и зажжёнными окнами соседних домов. Ещё не привыкнув к отсутствию света, мы на ощупь, не отрываясь друг о друга, слившись в одно четырёхрукое, четырёхногое целое, словно сошедший с рисунка Витрувианский человек, добрели до дивана, упали в него — я оказался между раздвинутых ног Андрея, лицом к лицу с ним. Быстро подтолкнул ему под поясницу подушку, сверху на неё положил полотенце, которым мы наспех, не глядя, не отвлекаясь от поцелуя, вытерлись, выходя из воды. Презервативы со смазкой оставались на подлокотнике ещё со вчерашнего дня, и от меня только и требовалось, что вытянуть руку, да нашарить тюбик — и я вылил содержимое на пальцы, чуть подержал на подушечках и немного растёр, чтобы согреть, прежде чем коснуться Андрея и смазать мышцы между ягодиц — до сих пор влажные, скользкие от моей слюны, расслабленные, податливые, — а затем войти сразу указательным и средним. Тихий стон, движение навстречу.       Постепенно я начинал видеть в темноте; лицо напротив вырисовывалось мягко, плавно, словно акварельными подтёками, и глаза у него водянисто и возбуждённо, лихорадочно, почти как при температуре блестели — Андрей смотрел на меня неотрывно. Спотыкаясь рукой о смазку, о пустую, забытую на подлокотнике ещё днём кружку, о какую-то книжку, он нашарил конвертик презерватива. Быстро, подцепив зубами краешек, справился с упаковкой и ловко, словно каждый день это проделывал, раскатал резинку по моему члену, а затем увлажнённой ладонью обхватил его, плотно сжал одновременно с тем, как я добавил безымянный, и застонал таким наполнено-грудным и тяжёлым звуком, что у меня вся кровь разом схлынула вниз, запылала дорожкой пролитого горючего от самого нёба к паху и осела там мучительно, тягостно, будто расплавленный свинец — и неподъёмно, грузно застыла. Андрей повёл кулаком, повторяя движения моих пальцев, действуя синхронно с ними, будто демонстрируя мне, как это может быть по-настоящему, и я не выдержал, уткнулся лицом ему в шею — если бы смотрел на него вот такого, то кончил бы сразу.       За всё время мы не произнесли ни слова. В молчании, в этой немой договорённости было что-то такое интуитивное, волнующе-тревожное, одновременно с тем совершенно безошибочное и правильное — будто мы могли связываться друг с другом мысленно, реагируя даже не на касания или взгляды, а на малейшие колебания воздуха. В подобной крепкой связи, возможной лишь по прошествии времени, после длительного сожительства и почти кровной сроднённости, крылось и то робкое и безрассудно-отчаянное, неясное, смутное, что двигало нами в первый раз, в холодную январскую ночь, на полу в комнате полной людей, когда мы сцеплялись взглядами, как замками, когда я опустился на Андрея так же медленно, как и сейчас. Желание, кроме которого не существовало ничего — ни прошлого, ни будущего, ни мира вокруг.       Но сейчас во мне было куда больше уверенности. Палящей, нетерпеливой решительности. И я направил себя рукой, надавил, толкнулся с силой, которой остерегался в предыдущие два раза, и вошёл. Получилось не с первой попытки, совсем неглубоко, но от ошеломительной, втягивающей тесноты и движения в ней и — больше всего, сильнее всего — от самого осознания произошедшего дыхание перебило, как при ударе о воду от прыжка с высоты плашмя. В груди сладко, тяжко перехватило, в голове — тьма, влечение, так похожее на слепую, злую одержимость. Андрей же шумно потянул носом воздух, размеренно выдыхая через рот, будто выполняя какое-то физическое упражнение, лицо его не дрогнуло, а застыло невыразительной маской — стараясь таким образом не показывать боль, Андрей лишь демонстрировал её отчётливее всего. Но тело его не среагировало, он не пошевелился, не придержал меня, останавливая, даже не зажался рефлекторно, как вчера или сегодня вечером, и я остановился в том же положении.       Мы полежали так ещё какое-то время, сколько — я и не понял, может быть, не больше пары минут, а может быть и с десяток, я лишь целовал его невидяще, медленно, цепляясь губами за каждую линию его лица и шеи, проваливаясь поцелуем в ложбинку над ключицами и лунку между ними, вёл кулаком по его члену, зажатому между нашими животами, чувствуя, как после заминки он снова твердеет, и опускался взглядом вниз, подтверждая ощущения картинкой — это всё правда, это всё реальность, и выглядит так, что держаться всё труднее. После — мелкие медленные толчки, паузы на передышку и ласку, на долгие взгляды друг в друга — мне бы отпечатать каждую деталь, каждую его чёрточку на сетчатке, под веки, в самую голову, — а следом всё новые и новые попытки. Но с такой осторожностью я продвинуться дальше нескольких сантиметров никак не мог, а грубее не осмелился, потому что на одно из более настойчивых движений Андрей невольно сморщился, дрогнул, издал звук, болезненность которого не смог скрыть за стоном. Но в тот же момент он крепко вцепился в меня, потянул на себя сразу, как только почувствовал, что я собираюсь отстраниться и, может быть, остановиться вовсе, и безмолвно потребовал: «Не смей», поэтому я остался. Ещё немного смазки, ещё пара попыток, несколько долгих пауз, помощи рук — и позже, постепенно и понемногу становилось легче. И я начал двигаться — в него.       Откинув голову, Андрей застонал в такт. Опустил ладони мне на бёдра, на ощупь прослеживая каждое движение, связывая каждое покачивание с тем, что отзывается в нём внутри, в глубине. Я выпрямился, отклонился назад, чтобы наконец увидеть Андрея целиком, наблюдать его передо мной вот таким отдающимся, послушным, доверчивым и — обнажённым как никогда раньше. Отвёл одну его ногу в сторону, раскрывая, вторую закинул к плечу, склонил голову к колену, и у рта оказался краешек рубца, белёсый уголок улыбающегося шрама — я приник к нему губами, выцеловывая его, прикусывая кожу рядом. Ещё немного и тело Андрея — подо мной, в моих руках, на мне — окончательно размякло, растопилось подогретым маслом, позволяя входить всё глубже, всё длиннее, быстрее. Горячий тугой жар, крепкая теснота. Узко и плотно настолько, что не хватает ни дыхания, ни выдержки.       Хотелось продлить этот момент как можно дольше, удлинить его, протянуть в бесконечность, и я, с трудом выдерживая, останавливался, брал передышки — хотелось попробовать что-то ещё, вернуться к языку и пальцам, хотелось развернуть его к себе спиной или усадить верхом, входить медленно-медленно, входить до отказа быстро и грубо, хотелось всего и сразу, — но в какой-то момент Андрей чуть придержал меня, касанием попросив остановиться, остаться вот так, замереть прямо в нём, внутри, обрекая неподвижно, до невыносимого жадно наблюдать за тем, как он забытийно, будто сквозь пелену дыма или завесу поднятой пыли, смотрит мне в глаза и, приоткрыв губы, но не издавая ни звука, ведёт рукой по своему члену. Сейчас он выглядел точь-в-точь так, как в ту ночь, когда я впервые его таким увидел. Обрывок сна в куинджевском свете — фосфорно-лунный, призрачный, невесомый, — самое большое моё желание, недосягаемая мечта, соединённая теперь со мной, связанная со мной, принадлежащая всецело мне.       Стиснув Андрея в ладонях, я удерживал его на себе. Знал, что он хотел завершить так, как тремя ночами ранее, уткнувшись лицом мне в шею, прерывисто, беспамятно шептал: «Хочу кончить вместе, хочу кончить, когда ты будешь кончать в меня», и сейчас, подойдя к финишу, он напрягся, запульсировал, отрывисто сжимаясь и сжимая изнутри мой член, подал голос лишь сейчас — запрокинув подбородок, судорожно и глухо, бессознательно, будто в болезненном бреду, позвал:       — Ди-ма.       И при этом неосознанно, подчиняясь внутреннему рывку, охватившему спазмом удовольствию, дёрнул бёдрами так, что вытолкнул меня, соскользнул и не впустил снова, и мне пришлось быстро стягивать резинку, помогать себе рукой, наблюдая за тем, как сперма выплёскивается к его груди, заливает живот и пальцы, смешивается с его спермой.       Я опустился к Андрею. Упал к его расплывчатой, будто мираж, полуулыбке, провалился в поцелуй, в горячий, отрывистый выдох. Руками вдоль тела — обвёл бёдра и обхватившие меня колени, огладил широко расходящиеся от глубоких вдохов бока и подрагивающий живот, растянув, размазав по нему ладонями всю влагу. Я думал — скажу сейчас, вот прямо в эту секунду, в эту, в эту. Но секунды шли одна за другой, капали, капали, а я молчал, и когда заговорил, то всего лишь спросил, как Андрей себя чувствует — он заверил, что лучше не бывает. Мы совсем немного, не больше пяти минут, полежали вместе, в обнимку, целуясь, и я наговорил столько всего важного, тёплого, нежного, называя его так, как он больше всего любил (хоть и старался скрыть это) и так, как я больше всего стеснялся его называть — «мой мальчик», а главного всё же не озвучил. И Андрей ушёл в ванную; я не захотел его отпускать и попросил остаться, попытался ухватиться за этот ускользающий, такой подходящий и правильный для слов момент, но он с сожалением, но всё же твёрдо сказал: «Мне нужно» и, обхватив бёдра полотенцем, выскользнул за стеллаж.       Спустя двадцать минут плеска воды — половину альбома «Abbey road», который я по просьбе Андрея включить погромче музыку, поставил на проигрыватель, — он снова появился в комнате, и при виде меня радостно, обведя пятна засосов на своей шее пальцем, сказал:       — У меня как будто ожерелье тут.       — Тебе идёт, — улыбнулся я.       Ему пришлось накинуть на плечи плед, прежде чем подойти ко мне — Андрей успел надеть домашние штаны, но оставался по пояс обнажённым, а я сидел на подоконнике у приоткрытого окна, из-за створки которого свежо и колко тянулась апрельская ночь. Андрей принюхался:       — Не курил ещё?       — Тебя ждал.       Вместо благодарности он потрепал меня по волосам — подоконник был низким, близким к полу, и моя голова находилась на уровне его подмышки. Андрей встал рядом, обняв меня, перекинув одну руку через плечи, а второй, забрав с подоконника зажигалку, прикурил выуженную из пачки сигарету. Чтобы посмотреть на него, мне пришлось поднять голову:       — Как ты себя чувствуешь? — во второй раз поинтересовался я, уточнил: — Не болит… ничего?       — Ну… — Андрей слегка замялся, но всё же признался: — Чуть-чуть. Видимо, беспокойство вырвалось слишком резко и лицо у меня приобрело такое выражение, что Андрей поторопился внести больше ясности:       — Нет-нет, я не то имел в виду. Мне не больно. Просто как-то… непонятно. Неприятно немного — и всё.       Склонившись к оконной створке, чтобы выпустить дым — отчего-то он показался мне особенно едким, непривычным, — я спросил:       — Но… тебе понравилось хоть? — и повернулся, чтобы выслушать ответ лицом к лицу.       — Что значит — «хоть»? — возмутившись, передразнил он. И убедительно сказал: — Понравилось. Очень понравилось. Я же… мне… — вот тут Андрей уже немного замешкался, подумал. И признался: — Просто не хочу обманывать и говорить, что всё лучше некуда. Что всё идеально и вот так с первого раза легко. Но тут дело не в теле, не в каких-то таких ощущениях. Да, может, физически так приятно не было, но… Удовольствие — оно же в голове. И там оно гораздо сильнее, чем где-то, ну… — Андрей широким, круглым жестом обвёл зону от груди до паха. Отведя взгляд, выдохнул: — И… я, наверное, никогда ничего лучше не испытывал.       Склонившись к Андрею, зацепившись рукой вокруг его бёдер, я прижался лбом к животу:       — Я тоже. — И посмотрел на него снова, снизу вверх — вдруг он показался таким хорошо видимым, знакомым, непоколебимо-постоянным, но вместе с тем совершенно недосягаемым, будто луна в небе, — произнёс, наслаждаясь звуком его имени: — Андрей.       — М-м?       Пальцы в моих волосах, подушечки на шраме. Улыбка навстречу взгляду. Сейчас.       — Я люблю тебя.