Асимптота

      Позже, прокручивая в голове момент признания, я всё думал — может быть, я неправильно подобрал время, поторопился или опоздал, сглупил, не заслужил. Вспоминал всё детально: и то, как губы Андрея дрогнули, с готовностью приоткрылись, и то, как они тут же сомкнулись, не проронив ни звука, и то, как крепко, сжались его челюсти, будто закусив что-то до боли, дробя зубами невидимые камни в пыль. Вспоминал беспомощный и нежный взгляд, отчаянный порыв, с которым он обхватил мою голову обеими руками. И — тишину. Андрей ничего не ответил мне.       Тишину эту я быстро замял, заговорил чем-то, забросал пустяками, как заполняют пустые упаковки из-под ценных вещей всякой ерундой и хламом, понимая, что, наверное, как всегда ошибся сам, облажался. Продержался бодро, непринуждённо; не хотел испортить остаток ночи, да и после такого нашего дня («нашего дня рождения», как сказал Андрей), безответность не могла быть мучительной — скорее, досадливо-неожиданной, тягостной, свербящей — и больно не сделала. Но — прочно засела под кожей занозой. Угодила в меня осколком снаряда, не ранившим, но застывшим где-то глубоко в грудной клетке, ожидающим своего момента и грозящим рано или поздно подобраться к самому сердцу.       Повторять сказанное я не стал ни в ту ночь, ни наутро. В воскресенье уехал пораньше, нужно было заглянуть в офис, а Андрей дождался Лизу с Эллой, чтобы отдать ключи и отчитаться за кошку, а потом умчался на тренировку, после которой вернулся в комнату, ко мне. И наша совместная жизнь встала на круги своя, завертелась снова между четырёх этих стен — и её кружение, её быстрый, центрифужный бег, помогли мне не думать, не концентрироваться на той обидной невзаимности, не вспоминать безответное признание, а замечать что-то поважнее слов, ведь, справедливости ради, вербальное подтверждение не было жизненно необходимым — всё было видно и так.       Начиная избегать одну конкретную фразу, с остальными словами я, как и Андрей, осторожничал мало — после ночи в мастерской нам стало заметно проще разговаривать на подобные темы, вспоминать зиму и осень, приоткрывать наброшенные на прошлое завесы, маскирующие давние чувства.       Однажды, размышляя о том, когда меня пусть и неосознанно, но волне однозначно начало тянуть к Андрею, я предположил, что произошло это на тех первых университетских соревнованиях.       — Странно, — удивился он. — Что там такого было-то?       — Ты просто не видишь себя со стороны.       Я не мог разглядеть его лицо — Андрей лежал между моих ног, обхватив одну из них руками, прижавшись щекой к внутренней стороне бедра, и я, вместо того, чтобы пересматривать выбранных нами на вечер «Людей Икс: Первый класс», смотрел в его макушку, один за другим перебирая полукольца и спирали волос, — но понял, что он закатил глаза:       — И слава Богу.       В такие моменты я всегда немного расстраивался — казалось, он это не всерьёз, просто чтобы позлить меня — и раздражался так, будто кто-то обижал близкого мне человека, при этом забывая, что угроза от этого же человека и исходит. Проворчал:       — Знаешь, на твоём месте, если бы у меня получилось сделать из натурала гея, я бы верил и не выёбывался.       — Да иди ты, — отмахнулся он. А затем с силой впился зубами в кожу на моей ноге. Я дёрнулся, щёлкнул его по лбу — больно же! — но он укусил меня ещё раз, ещё больнее. Ухватившись пальцами за подбородок и удерживая от очередной попытки, я приподнял его лицо на себя. Приготовился возмущаться, но увидев сверкнувший взгляд, съехавшую от улыбки вбок линию губ, вздохнул:       — Когда-нибудь ты поймёшь насколько ты… — я замешкался, не находя слов, и двумя руками сделал воодушевлённый жест — бессловесно выраженный восторг, безмолвное «Потрясающе!». — Какой ты невероятный. Это же твоя суперспособность. Можешь без проблем управлять человеческим сознанием, вон, как профессор Ксавьер.       — Ну точно.       Перевернувшись, Андрей на вытянутых руках подтянулся ко мне, улыбаясь так, что я невольно тоже расплылся. Он приложил к виску два пальца, пародируя жест профессора Ксавьера, а затем наклонился и, прижимаясь губами к моей щеке, путаясь в мелких, хаотичных поцелуях, быстро заговорил, перефразируя цитату из фильма:       — Твоя ямочка — восхи-тительная. Ты знал, что это мутация? Прекрасная мутация. У меня для тебя сюрприз, Дима, ты — мутант.       А затем он навалился на меня всем телом, зажал руками, ногами, кусая меня и целуя куда попало, облизывая, горячо и щекотно фыркая мне то в ухо, то в шею, и через смех я едва смог высказать угрозу про пальцы-пауки прежде, чем ответить ему такой же пыткой.       Андрей весь был вот таким невероятно ласковым, проникновенным, дурашливым. Последнего в нём и без того было много, а теперь умножилось стократно, подкрепилось вседозволенностью. В моменты отдыха он нередко подначивал меня на игру, на какую-нибудь весёлую, ребячливую возню: тормошил, толкался, забирался чуть не на голову, любил фотографировать меня (наведёт исподтишка камеру телефона, а потом показывает экран: «Охренеть, ну посмотри, ты такой красивый» — а я могу лишь вздохнуть, потому что на фотографии вижу себя скрюченного, нахмуренного, с лицом не более выразительным, чем гранёный стакан) и предлагал сфотографироваться вместе (множество тёплых, ярких, тихих, нежных — совершенно непохожих друг на друга, но вместе с тем абсолютно одинаково отражающих совместное счастье моментов, запечатлённых в неподвижности или обрывках видео: спим, обнимаемся и валяем дурака, хохочем, танцуем, целуемся, занимаемся сексом: «Буду смотреть, когда уеду на соревнования»); Андрей часто нападал на меня с объятиями, лез со всякими глупостями — то в ухо подует, то лизнёт в нос, забравшись кончиком языка прямо в ноздрю, то ущипнёт за бок или бедро. И я с радостью вёлся на все провокации, ввязываясь с ним в шуточную, наполненную поцелуями драку или принимался щекотать до тех пор, пока он не начёт задыхаться. В ответ на его покусывания («Это “гиджил” называется, не слышал?»), которые оказывались иногда очень болезненными и оставляли на коже, будто на стоматологическом слепке, следы от зубов, я удивлялся: «Ты не знаешь как лошадь кусается? И вальс на рёбрах тебе не играли? И Москву не показывали? Крапиву-то хоть делали?» и обещал: «Ну, сейчас сделаю» — и демонстрировал всё, что со мной натерпелись сёстры и брат.       Но ещё он мог быть спокойным. Мягким и плавным, тёплым. Чуть ли не растекался, когда я гладил ему спину, жался ко мне, если становилось холодно, засыпал быстро и крепко, не мучаясь больше бессонницей, не просыпаясь посреди ночи. Говорил тихо, замедлял движения. И в любом своём состоянии, даже разыгравшись, даже будучи взбудораженным, взвинченным до предела, в конце концов он замирал рядом со мной, успокаивался, расслаблялся и доверчиво погружался в состояние умиротворения — осенний листок, падающий с дерева в безветренность. Пустота и покой. Вполголоса: «Если бы ты знал, сколько всего я чувствую».       Он любил — пусть и не вслух.

***

      В такие наши вечера я думал — да плевать на слова. Плевать вообще на всё и всех, если я так ослепительно, непередаваемо счастлив. Если счастье моё имеет такую силу, что способно разрушить любые преграды.       Но появлялись люди, внешняя жизнь просачивалась в наш замкнутый, хрупкий мирок и понемногу подтачивала его, стирала. Андрей уходил и его место занимали мысли, гнетущий груз и едкий осадок прошлых ошибок, а ревность и страх за будущее подстерегали за каждым углом, за который мне приходилось сворачивать в полном одиночестве. С каждым днём они становились всё больше и тяжелее, набирая сокрушительный вес той серьёзности и ответственности, которую принимали наши с Андреем отношения — и безжалостно глушили даже самое лучше, что было во мне и нас.       Сложнее всего мне приходилось рядом с близкими людьми. К концу недели, последовавшей за проведёнными в мастерской у Лизы выходными, мы снова вернулись туда проведать Тыкву — Андрей, провозившись с кошкой те два дня, быстро по ней заскучал и я предложил заехать в гости по пути из спортивного манежа. Тем более, мне давно пора было прибегнуть к предложению Эллы снова сбрить отросшие волосы.       Дома Элла оказалась одна. Напоив нас чаем и во всех подробностях рассказав о прошедшей выставке, она ушла на поиски машинки для стрижки, а вернувшись, предложила укоротить волосы и Андрею. Он задумчиво протянул: «М-м… Вообще, я планировал попозже. Через пару месяцев, может. Хочу примерно такую длину оставить», — и взъерошил завитки движением, которое я каждый раз сопровождал восхищённым взглядом (и я про себя со смешком вспомнил, как накануне шутил, что у него идеальная длина волос для того, чтобы держаться за них). Элла заверила: «Да конечно, без проблем, в любое время приезжай», и увела меня в ванную — забавно было спустя время оказаться в этой наполненной до краёв воспоминаниями комнатке и сидеть там, невидимо окруженным ими. Чтобы совсем уж не провалиться мыслями в прошедшие выходные, я перевёл их движение в ровно противоположную сторону.       — Ты поздравляла Васю с днём рождения? — поинтересовался я, до того, как Андрей зашёл к нам. Он всё не мог наобниматься и наиграться с совсем оправившейся после операции кошкой, растянувшись на полу и позволяя ей охотиться за своими бегущими по ковру пальцами. Дверь была открыта, но играла музыка и услышать нас Андрей не мог.       — Да, — Элла встала за моей спиной так, что я видел её отражение в зеркале. Она хотела что-то добавить, даже приоткрыла рот, но передумала, сжала губы в тонкую линию и спрятала взгляд в моей макушке.       — Он здесь? Или ещё в Москве?       — Вернулся, — пожала она плечами, — Давно. Но встретиться не захотел.       — Может быть, захочет позже.       — Не думаю. Он же…       В дверном проёме возник Андрей, шагнул через порожек и встал сбоку, примостившись в свободный уголок, подперев плечом стену; он склонил голову, оглядывая меня, словно я оказался выставленным на витрину — и от его внимания сделалось тепло, хорошо так, что резанувшие меня мысли о Васе мгновенно притупились, сгладились. Элла не стала договаривать, вместо этого попросила передать ей стоящую на раковине машинку, и Андрей поспешно её протянул. Вся ладонь его с тыльной стороны была в мелких разнокалиберных царапинах, длинных, двойных, пунктирных — будто отметины красной ручкой в тетради двоечника.       — О, ты решил снять обережек? — спросила Элла.       Переместив взгляд по руке Андрея выше, я лишь сейчас заметил, что запястье непривычно оголённое, совсем пустое — я мог бы поклясться, что ещё вчера вечером, когда он обнял меня, засыпая, ниточка была на месте. Андрей качнул головой:       — Да не, я не снимал. Сам порвался, наверное. Утром ещё был, а на тренировке смотрю — уже нет.       — Значит, сработал, уберёг тебя от чего-то, — бодро сказала Элла и пообещала: — Ничего, повяжем тебе новую. Правда не знаю, найдётся ли что-то подходящее у Лизы... Я-то половину своих вещей уже увезла.       Машинка зажужжала и я склонил подбородок к груди, поддаваясь натиску чужих пальцев, и уставился в собственные колени. Удивился:       — Ты переезжаешь?       — Да… Приходится, — в голосе Эллы послышалась улыбка, расстроена она явно не была. — У Лизы отношения в самом разгаре… ну, вы, наверное, видели фотки. Не хочу им мешать как-то.       Никаких фотографий я не видел. С появлением новой работы и полным погружением в присутствие Андрея мне стало куда сложнее обращать внимание на происходящее вокруг; вместо бестолкового скроллинга я предпочитал время, проведённое рядом с Андреем, совсем перестал заходить в аккаунты друзей и знакомых, не открывал их фотографии и уж тем более не вчитывался в подписи под ними — поэтому новость меня озадачила. Но я постарался не подать вида, спросил буднично:       — А что, Лиза с парнем съезжаться собирается?       — С парнем? — Элла в замешательстве даже выпрямилась, убрала машинку в сторону и посмотрела на меня через зеркало: — Она же с девушкой встречается.       Я едва сдержал порыв дёрнуть подбородком вверх и встретиться с ней взглядами, чтобы не передать моё неуместное, нервное недоумение. Андрей покосился на меня (и я так и не понял почему именно — не то из-за моих отношений с Лизой, не то из-за обозначенного пола её партнёра), но быстро снова повернулся к Элле:       — Ого. Девушка.       — Ну да, — Элла не обратила внимание на нотки удивления в вопросе; она снова склонилась надо мной, снова мелким игольчатым дождичком посыпались волоски. — Таня её зовут. Съезжаться они не собираются, рано ещё, но, — машинка сместилась чуть вбок, ближе к уху, отчего Эллу стало чуть хуже слышно, — я тут точно лишняя. Нет, понятное дело, что Лиза меня не выгоняет, даже не намекает, но я понимаю — ей Таню к себе привести хочется, здесь с ней побыть, а то у самой Тани квартирка съемная, не очень уютная. А тут… Ну, сами видите. Лиза с родителями очень много сюда вложили.       — Да, здесь здорово, — согласился я, а Андрей полюбопытствовал:       — А давно они вместе? Лиза со своей девушкой.       — Общаются давно, дружат ещё с Лизиного одиннадцатого класса, Таня у неё тогда репетиторкой была. Пока сама училась в художке, подрабатывала — готовила абитуриентов к вступительным, к академическому рисунку. Когда мы на первом курсе учились, она заканчивала. А сошлись они вот, буквально пару недель назад… — Элла говорила с теплом и светло, мягко просияла: — Дождалась Таня её.       — Здорово, — порадовался Андрей. Я предложил:       — Тебе, может, помощь нужна? В смысле — с переездом.       — Нет, дорогой, спасибо. У меня ничего большого нет, я так, потихоньку вещи увожу. Сегодня одно, завтра другое. Меня же никто не торопит, не выгоняет, я и не спешу… — объяснила Элла. Замолчала ненадолго, загнув мне ухо и сосредоточенно повозив рядом с ним машинкой, и снова заговорила, рассуждая: — А хотя, может, и зря, что не спешу. Мне кажется, Таня немного ревнует Лизу ко мне… Но я, в общем-то, понимаю почему.       — М, почему? — спросил Андрей. Вряд ли его это сильно интересовало, откликнулся он без любопытства, как-то невзначай, будто эхом. Элла же ответила охотно:       — Да это ещё с первого курса. Все же видели, что я от Лизы не отхожу, что постоянно с ней вместе — вот как привязанная, честное слово. Из-за этого я с Таней так и не смогла подружиться… Общаться-то общаемся, даже хорошо, но не близко. Она думает, что во мне есть что-то м-м… скажем так, бисексуальное, — смешок Эллы смешался с жужжанием механизма, провибрировал тоненько. — Вот ей и не верится, что у меня никаких планов на Лизу нет, что я не могу испытывать к ней что-то большее просто потому, что она девушка… — И шутливо вздохнула: — В общем, нам, гетеро, этого не понять.       Сказанное неуютно кольнуло меня; на мгновение почудилось, что Элла произнесла это специально, ввернула эдакую фразу-крючок, фразу-эксперимент, предназначенную для того, чтобы проследить за реакциями, вывести на чистую воду — тут же вспомнился и её вопрос о том, что это такое у нас с Андреем, и прерванное мной «...кажется, что он к тебе…», — отчего сделалось неприятно, липко, тошно, будто меня (или самого Андрея) не слишком умело попытались загнать в угол. Андрей же на это внимания не обратил — или сделал вид, — продолжив диалог:       — Ого. Странно.       — Да… но понять можно. Ревность штука сложная. Так что пусть у них здесь будет без меня побольше воздуха.       — А куда переезжаешь?       — К родителям. Решила — пока доучиваюсь, поживу дома, а потом, наверное, квартиру посмотрю. Вообще, хотелось бы комнату снять, вот так же присоседиться к кому-нибудь, а то одной скучно... Но я даже не представляю где соседку найти.       — Может, Аня? — разговаривая с Эллой, Андрей почти на неё не смотрел, а по-прежнему наблюдал за мной, пользуясь тем, что она слишком сосредоточена на стрижке. — Она, вроде, тоже хотела после окончания учёбы снимать с кем-то.       — Ну-у… Я бы с радостью, но у неё вроде, парень появился…       — О, ничего себе.       — А вы не слышали? Я думала, Давид в курсе… Уж не знаю, будет ли она с этим новым парнем съезжаться, но на пороховой бочке сидеть не хочется. Да и ладно, — Элла переместилась, перешла к другому уху, — нужно смириться с тем, что я не найду такую же идеальную соседку, как Лиза… Хотя, один минус у неё всё-таки есть — с ней забываешь, что такое мясо, — весело заключила Элла. — Я как сюда переехала, так ни кусочка в рот не взяла, только вот на этих выходных курицу доела… Кстати, очень вкусно готовишь, Андрюш, спасибо.       — Э… — Андрей пришёл в замешательство. — Да я даже омлет не умею готовить.       — А, — подняв взгляд к зеркалу, я увидел, как отражение Эллы мимолётно нахмурилось, но тут же разгладилось, подтянув уголки губ кверху: — Там после твоей ночёвки курица с картошкой оставалась, вот я и подумала, что это ты…       За выходные мы с Андреем не успели доесть приготовленное, так и забыли его в холодильнике — неудивительно, что по приезде Элла нашла улики. Мне хотелось верить, что она действительно ничего не поняла, не вспомнила рецепт, по которому сообща с Варей, Аней и девочками-филологами запекала блюдо на мой день рождения и не смогла сопоставить факты. Конечно, можно было открыто заявить, что готовкой занимался я и ночевали мы с Андреем в мастерской вместе, скрывать это мы и не собирались, договорились — если спросят, то скажем. Ничего плохого ведь в этом не было, Лиза не запрещала появляться мне на пороге своего дома, даже наоборот, не раз звала в гости, да и в целом общалась со мной как раньше, будто забыв обо всех обидах — скидывала иногда мемы, пару раз попросила совета и, как обычно, вбрасывала что-то очень случайное, неожиданное, вроде: «А у тебя случайно нет галстука-бабочки?», — но от откровения меня вовремя спасло неожиданное озарение — презервативы.       Досадливое «блять» чуть не вырвалось у меня вслух. Я совершенно точно выбрасывал использованные резинки и упаковки из-под них в мусорное ведро, но сам пакет вынести забыл, а уточнить сделал ли это Андрей сейчас никак не мог. А мог лишь бросить в него предупреждающий взгляд, от которого он осёкся:       — Мы с… Да это я… — Андрей вцепился в кольцо на пальце, стянул его и надел — и повторил этот цикл ещё пару раз, занервничав. — Точнее, это не я. Тут… Мне одному не хотелось сидеть. А Лиза сказала, что я могу кого-нибудь в гости позвать.       — Ой, да не парься, — махнула свободной рукой Элла. — Мы же только за. И вообще — приходите уже как-нибудь к нам вместе, познакомимся… Лида же, да?       Встав передо мной, Элла склонилась так близко, что в нос ударил запах духов — что-то гранатово-густое, затягивающее и тёмное, как спирали её волос, — прочно ассоциирующиеся у меня с Васей, с его квартирой. Перед глазами так и встали голые новостроечные стены, ковёр на полу, комната с матрасами вместо постелей, где Элла видела нас с Андреем.       — Нет-нет, — поспешил внести ясность Андрей. — Мы с Лидой не общаемся. Я сюда друга позвал. Одногруппника.       В голове снова пронеслось — блять.       — А я почему-то… Увидела у тебя вот тут, — она показала себе на шею, — и решила, что вы с Лидой помирились.       Рука Андрея автоматически дёрнулась вверх, он зацепился пальцем за ворот футболки, оттянул его. Синяки от поцелуев с его шеи быстро исчезали, но всё ещё оставались хорошо различимыми — на коже Андрея любой цвет набирал неоправданную яркость и бросался в глаза, будто воткнутый в снег флажок, поэтому в университет на этой неделе он ходил в свитерах с горлом не по погоде и водолазках, выискивая в шкафу вещи Давида, а вот на тренировках, как он рассказывал, его донимали любопытством, намёками и многозначительными поддёвками, и я с нескрываемым удовлетворением думал — вот и славно. Но перед Эллой стало нервно, меня охватила какая-то необъяснимая тревога — волнение преступника перед лицом криминалиста, снимающего отпечатки пальцев. Вот-вот и схватят.       Пожав плечами, Андрей постарался ответить как можно более непринуждённо:       — Не, это так… просто.       — А… — на секунду лицо Эллы приняло сконфуженный вид. А затем она с радушием воспряла: — Да ты и с одногруппником своим приходи к нам, мы только рады будем.       После этого она хоть и добавила: «Сейчас всё равно компания поредела, новая кровь очень даже кстати, да и вообще — сто лет не собирались вместе, нужно как-нибудь организовать всё по-человечески…», но её посыл и такой очевидный, прозрачный намёк читались без труда. Даже если в данную минуту она поленилась сложить дважды два, решение могло прийти к ней в любой момент. Меня болезненно, горько замутило.       Покончив со стрижкой, Элла намеревалась снова усадить нас за стол, но я заторопился попрощаться — хотелось к себе, в комнату, хотелось остаться с Андреем наедине, а ещё больше хотелось поскорее убраться от Эллы, от её пытливого взгляда и этой невыносимой, едва уловимой, бродящей где-то под кожей усмешки в духе «я знаю больше, чем ты думаешь», от которой дружелюбием и не пахло, и мне думалось — лучше бы сказала прямо, чем вот так. Она ещё и проводила нас до самого выхода из подъезда, чтобы посидеть на лавочке, под солнцем, и как назло курила долго-долго, решив прикончить две сигареты за раз (та единственная собранная Васей самокрутка до сих пор лежала в её портсигаре), а на прощанье невыносимо медленно обнимала и расцеловывала.       Когда мы наконец зашагали до парковки возле супермаркета, где стояли каршеринговые машины, я выдохнул с облегчением, но, как оказалось, — рано. Выходя со двора на улицу, Андрей сказал:       — Можно было и не скрывать, что мы вместе ночевали.       — А мусор с презервативами ты выбросил? Последний же прямо сверху лежал, — вздохнул я и, заметив, как он смущённо примолк, подытожил: — Вот-вот.       Вечерело, город полнился послерабочей, устало-размеренной, монотонной, как тиканье часов, жизнью — пасмурно-скудный, тусклый закат, на дорогах вереницы машин, на тротуарах стучат обувью потоки прохожих, оттесняющие нас к стенам зданий. Спустя пару шагов Андрей спросил:       — Как думаешь, Элла поняла?       Пришлось неохотно признать:       — Думаю, да. Даже если не про нас, то про тебя — точно.       — Ну и хорошо, — оптимистично кивнул он. — Отлично.       Не поверив своим ушам, я притормозил. Андрей, как обычно не шагающий, а летящий, проскочил на пару шагов вперёд, но сразу обернулся с непонимающим взглядом. Я переспросил:       — Отлично? — сам звук показался неуместным, инородным и никак не желал ложиться на случившееся, как какой-нибудь менуэт на похоронную церемонию.       Снова пристроившись ко мне шаг в шаг, Андрей легко, без тени беспокойства подтвердил:       — Да. А что такого? Я бы и сам хотел рассказать, что я би.       — Зачем тебе это?       — Что значит — «зачем»? — его плечи приподнялись, дрогнули в недоумении. — Зачем люди делятся с близкими информацией о себе? Я не планирую всё время свою ориентацию скрывать. Мне бы хотелось, чтобы друзья знали.       Одну из двух машин с парковки уже забрали, поэтому нам достался едва белый, забрызганный весенней грязью Солярис. Пришлось разобраться с приложением, забраться в салон и завести машину прежде, чем продолжить диалог:       — Ладно, допустим тебе хочется, чтобы друзья, одногруппники, там, или эти твои сборники знали про твою ориентацию… — выкрутив шею, я увидел, что сзади благосклонно моргнула фарами Октавия, пропуская, и я выехал с парковки, коротко поблагодарив аварийкой. — Но не Элла же.       — Почему нет? Она тоже моя подруга. Да и вообще… она ж последний человек, который станет осуждать.       — Ага. Но рассказать может. — Андрей так сосредоточенно на меня смотрел, что не замечал возмущённый писк машины, поэтому я попросил: — Солнце, пристегнись, пожалуйста.       — Да кому она расскажет… — Он отвернулся, щёлкнул ремень — и больше я не чувствовал его взгляда на себе. — Не в полицию же с этим побежит.       — Кому-кому. Да кому угодно вообще. Она же любит поговорить... По секрету Лизе передаст, например, или Ане, а там пойдёт по всем знакомым. Так и до общаги доберётся и до универа — ты как будто не знаешь, как сплетни работают.       Глядя в лобовое, Андрей обращался будто не ко мне, а к красным, тревожным огням — аптечной вывеске, стоп-сигналам, загоревшейся лампе светофора:       — И… что? Кому будет не всё равно кто мне нравится? Ну, кроме Васи, который и так всё знает. — И неожиданно едко дополнил: — И на которого мне похуй.       Едва мы тронулись под зелёный сигнал, как перед носом машины резко, словно в землю воткнувшийся, остановился грузовик и мне пришлось нажать на тормоз так, что нас качнуло вперёд, тряхануло:       — Да блять. Уёбок. — Раздались гудки, до нас донёсся разгневанный крик из открытого окна грузовика, адресованный кому-то впереди. Я вздохнул вместо того, чтобы добавить пару слов к чужой тираде, и снова нажал на газ, осторожно сдвигаясь с места, наконец выехал с перекрёстка на одностороннюю прямую. Повернулся коротко вбок, к Андрею — каменно-невыразительный профиль, тени ползут по коже квадратами, как пустой диафильм: — Андрей. Послушай. Если все узнают про тебя, то и про нас сразу станет всё понятно. Подумай логически — мы с тобой всегда везде вместе, ходим чуть ли не за ручку, сидим рядом, живём практически вдвоём… Тут же всё очевидно. Если ты решишь сказать всем, что ты… — (ну что за слово такое «би»? идиотское какое-то, будто ненастоящее и обманчивое, как пластиковая конфетка), — что ты и с пацанами тоже можешь… то понять, что мы встречаемся много мозгов не нужно.       Боковым зрением я увидел, как Андрей стиснул руки в крепкий — пожалуй, чересчур крепкий, до белёсых костяшек, до впившихся в кожу ногтей — замок, а когда повернулся к нему, то наткнулся лишь на его затылок, клубок спутанных завитков. Но он почти сразу посмотрел на меня:       — Хорошо. Да, ты прав, — потёр лицо, оттянул пряди со лба и откинулся на подголовник. — Пусть всё будет как есть.       Ладонь Андрея опустилась на мою ногу, его пальцы зацепились за колено — будто пристёгнутый карабин, крепко защёлкнувшийся замок, не позволивший разъединиться, отколоться друг от друга. Я опустил свою руку на его, сжал:       — Спасибо.       Переплетая свои пальцы с моими, откликнувшись на благодарность поглаживанием, Андрей немного помолчал. Потом зевнул, попытавшись потянуться в тесном кресле:       — Скорей бы домой.       Я думал ровно о том же — уединение казалось спасением от всего. И я без оглядки стремился сбежать от всех подальше, закрыться и забаррикадироваться, зарыться поглубже подземельным кротом, а вместе с тем несправедливо тащил за собой и Андрея, пряча его подальше от посторонних глаз, от такого необходимого ему света.

***

      Да, в то время в комнате мы проводили большую часть времени, но иногда всё-таки выбирались наружу. Заходили на залив, чтобы проверить как тает лёд, разок заглянули к Сёме с Ритой на чай и сходили на городскую экскурсию по маршруту, разработанному Сёмиными коллегами, героически высидели трёхчасовой спектакль, куда бесплатно провёл Давид, двумя днями позже также безвозмездно прошли с ним и на фотовыставку, а Элла подкинула Андрею одноночную подработку в галерее, где от закрытия до открытия он помогал перетаскивать витринные каркасы и корпусы для новой экспозиции какого-то именитого сибирского скульптора, выставлять тумбы под экспонаты, крепить таблички и размещать свет, а заработанные деньги бережно отложил на предстоящую поездку на соревнования — за всё время он уезжал три раза, недалеко от города, и всё свободное время проводил в переписках со мной.       Бывали мы и в куда более злачных местах — в баре неподалёку от общаги, разок в клубе — беснующееся вращение огней, грохот музыки, сбившееся дыхание Андрея у самого уха: «А давай зайдём в туалет», — и допоздна проторчали на гаражном концерте, куда нас позвал Сёма. Это действительно был гараж, но большой, способный вместить в себя до полусотни человек, с пыльным бетоном под ногами и барной стойкой, сколоченной из неокрашенного ДСП, на ней — пиво втридорога, значки и нашивки ручной работы. Бетонные, пузырящиеся комками цемента стены прикрывали плакаты и баннеры с афишами, фотографиями олдскульных групп и разевающими пасти черепами, слои граффити — от схематичных котят до червивых обрубков кистей, тянущих пальцы к сцене, которой служили наперекосяк сколоченные доски. Они с треском сломались посреди концерта, но никто не обратил внимания, продолжили играть как ни в чём ни бывало — не впервой.       Бестолковый, неугомонный панк, вместо музыки — визг и утробный, неинструментальный рык, толпа движется, замешивая людей в сумасшедшее кружение, как льдинки в шейкере, выбрасывая тела вверх, под низкий потолок, пронося на вытянутых руках над головами. Каждая секунда, каждый кубометр воздуха забит ревом, потом и телами, каждое движение грозит стать последним и схлопнуть всё в горячее, пульсирующее ядро. Предел Бекенштейна, близость к коллапсу.       Мы танцевали — если это вообще можно было назвать танцем, — задыхаясь, чуть не падая от бессилия и головокружения, обнимались при всех, потому что обнимались вообще все вокруг, и мне приходилось оттеснять тех, кто хотел на Андрея навалиться, прижать, уволочь к центру, да и самому стараться удержаться рядом. Андрей смеялся и встряхивал головой, цепляясь за меня; одежда липла к его телу, а ко лбу — волосы, и подпрыгивая, словно баскетболист, собирающийся исполнить трёхочковый бросок, он хватал спёртый, напрочь лишённый кислорода воздух губами, которые позже я закусывал в поцелуе, когда мне удалось утянуть его в маленькую подсобку с кучей досок и строительных материалов, чехлов для инструментов, пивных бутылок. Из освещения — валяющаяся на полу подставка с лампочкой на сто ватт, вокруг древесная стружка и пыль, прочно въевшаяся в джинсы Андрея на коленях, в его ладони.       Мы оба были жутко пьяны — алкоголем, толпой, нехваткой воздуха. Друг другом.       В тот вечер мы вернулись в общежитие к полуночи, заранее договорившись с вахтёршей. Могли остаться до самого утра или уехать с Сёмой к нему в гости, но отказались, как отказывались и от ночёвок у Эллы с Лизой и однокурсников, и от долгих посиделок у соседей, старательно сберегая вечера для нашей полной изоляции от внешнего мира. На всю ночь мы уехали из комнаты лишь однажды, когда Давид, жалуясь, что не хочет торчать в одиночестве на какой-то большой тусовке у Антона, порывался остаться в общежитии. Решили — разница будет небольшой останься мы втроём с Давидом или съезди с ним за компанию на дачу.       От студгородка до дачного посёлка было не больше пятнадцати минут по трассе, но мы, не имея возможности доехать на каршеринге, добирались до назначенного места около часа, петляя и делая крюки — сначала шагали через весь студгородок и рощу до железнодорожной станции, затем ехали на электричке, а после ещё минут пятнадцать чавкали ботинками по разбитым, растаявшим до состояния каши дорогам среди покосившихся заборов и хлипких стен летних домиков. Дача Антона из-за всего этого антуража тоже представлялось непрезентабельным, хилым убежищем, но на деле оказалась внушительной постройкой, чуть ли не загородным домом. Оказалось, то ли дед, то ли прадед Антона был военным, получившим здесь солидный участок и отличный двухэтажный сруб, хоть и немного запущенный — особенно одичалым и по-весеннему грязным выглядел неприбранный двор, — но вполне благородный. Комнат было немного, зато все огромные; первый этаж целиком занимали зал и кухня с кладовой, на второй мы не поднимались, но предполагалось, что переночуем в одной из спален, разделив её с кем-то из гостей.       Из знакомых нам людей здесь только сам Давид и был, но он, несмотря на долгие уговоры поехать с ним, быстро потерял нужду в нашей компании, ввязавшись в спор с одним из парней с театрального, и монотонно, неотрывно что-то вещал, пока его оппонент размахивал у его лица руками, будто стараясь добудиться — безрезультатно. Остальные представляли собой разношёрстную компанию из служащих театра, от артистов до гримёрш, вчерашних выпускниц филфака и — неожиданно — нескольких пацанов с геологического. Среди всех них Андрей так и не нашёл для себя достаточно приятного собеседника, поэтому не отходил от меня, примостившись сбоку, на невысоком подоконнике, попивая из маленькой чайной кружки колу, разбавленную парой капель водки, и скомкано отвечая на вопросы иногда оказывающихся где-то поблизости людей. Сам я вовлечься в коллектив не спешил, потому что постоянно отвлекался на переписку с Кириллом, как обычно потребовавшим безотлагательных рабочих обсуждений несмотря на приближающиеся к полуночи стрелки часов.       Порой у меня всё же получалось вскинуть взгляд, чтобы посмотреть на Андрея и переброситься парой слов и, поймав меня в один из таких моментов, он вдруг заявил:       — Кажется, Антон — гей.       — С чего бы?       — Да по нему понятно. Заметно.       — Хрен знает, — я присмотрелся к предмету нашего обсуждения, сидящему с какой-то девчонкой в противоположном конце комнаты. Ну да, волосы, пожалуй, слишком тщательно уложены и очень уж ярко блестят от геля, будто начищенные лакированные туфли, но в остальном — обычный пацан, к которому никак не липло это уверенное «заметно». — Я б так не сказал.       — Ты просто ещё не умеешь определять, — хмыкнул Андрей. — Гей-радар не настроился.       — А мне он и не нужен. Всё, что я хотел, я уже определил. — После моего толчка плечом в плечо, Андрей покосился на меня и с трудом удержался от довольной улыбки. А я добавил: — Да вряд ли Антон такой. Давид же, вроде, Аню к нему ревновал.       — Ага. А потом резко перестал. Ещё и факторы какие-то нашёл. Как думаешь, какие?       — Ну, мало ли что там может быть… Да и они же, наоборот, после расставания с Аней стали больше общаться. Давид, вон, чуть ли не жить тут собирается. А раз ты говоришь, что он не может быть с пацанами... — я многозначительно пожал плечами. Андрей в искреннем недоумении качнул головой:       — И что? Как-то мешает им просто общаться?       — Да никак, наверное.       Мне с трудом верилось, что Давид — возможно, не именно Давид, а любой парень вообще — может так тесно, так долго дружить с кем-то нетрадиционной ориентации, но я понимал, что озвучивать эту мысль не стоит — слишком глупая она была. Но даже осознавая всю её несуразность и неправильность, выбросить из головы это убеждение я так просто не мог, поэтому соглашаться с предположением Андрея не стал. Однако, убедиться в его правдивости я смог чуть позже, когда Антон подошёл к нам — его появление я заметил не сразу, увлёкшись набором сообщения, услышал лишь:       — Бесподобный мистер Фокс.       Антон обратился к Андрею с дружелюбно-ситкомовской, какой-то наигранной улыбкой, напоминающей те, что рисовали на пластиковых лицах мужей для кукол моих сестёр. Но вот подходя к нам, недокуренную и до середины сигарету он затушил, а табачный выдох вежливо выпустил подальше, себе за спину, хоть этого совсем не требовалось — вся комната тонула в дыму, он вился и таял, рассеивался мутно, как пара случайно упавших в воду капель молока. Но, очевидно, Антон заприметил, что Андрей не курит, поэтому проделал этакий джентльменский жест — я раньше и сам подобным не брезговал, замечая, что симпатичная мне девушка не прикасается к сигаретам. Да и комплимент Антон подобрал неплохой (он ведь не мог знать, что Андрей здорово раздражается, когда его сравнивают с кем-то или чем-то рыже-оранжевым, тем более, с лисами) и в сравнении с броским, выразительным мультипликационным персонажем присутствовала капелька сходства, поверхностное подобие — Андрей сегодня надел горчичного цвета футболку поло и светло-шоколадные брюки, сделанные из чего-то, напоминающего вельвет. Брюки он одолжил у Давида, который в свою очередь откопал их в секонде, руководствуясь острым, по-настоящему выдающимся чутьём на хорошую одежду, поэтому Андрей выглядел в них здорово, пусть и слегка официально, с непривычной утончённостью.       Во мне тут же забродила настороженность, кусачая, беспокойная злоба. Андрей же обращение не понял, качнул головой, подавшись ухом в сторону подошедшего, будто не расслышав:       — Что?       — Говорю — Бесподобный мистер Фокс, — Антон встал рядом, упёршись плечом в стену у оконного проёма со стороны, где сидел Андрей. Голос у него был тканый, низкий, слегка приглушённый, будто он говорил сквозь прижатый к губам бархат. Пояснил: — Это мультфильм Уэса Андерсона, сказка такая про антропоморфного лиса и его семью, там кукольная анимация, очень яркая работа. На мой взгляд, одна из лучших в своём роде, если не смотрели — советую.       — Мне больше «Остров собак» нравится, — пожал я плечами, вспомнив когда-то просмотренные в компании Давида мультфильмы.       — О, ну, кстати, ты похож на Шефа оттуда, — Антон окинув меня оценивающим полуприщуром, ухмыльнулся и поскорее вернулся вниманием к Андрею. Заводя разговор с нами двумя, он всё равно обращался к нему одному — а может мне только так казалось: — Нет, «Остров» тоже крутейший, тут и спорить не о чем. Но к «Фоксу» у меня какая-то личная… любовь, что ли. Просто очень зацепил в детстве. Помню, как я в кино на него ходил, какое это было для меня, как для ребёнка, удивление — вау, мультики бывают не только как у Пиксара с Диснеем, но ещё вот такие. Целый мир мне открылся. Потом я пересматривал его сто раз, фанател, у меня дома — ну, там, в городе — даже фигурка есть такая, вот, смотрите.       Той же рукой, которой всё ещё держал потушенную сигарету, Антон элегантно подцепил свой телефон из кармана — щипком за краешек, двумя пальцами, словно пинцетом — и выудил его, разблокировал, полистал что-то. Но от того, что он показал, продемонстрировав Андрею экран, меня отвлек звук уведомления Трелло — пришлось вчитываться в список новых задач, проверять вводные, прислушиваясь к их разговору. Андрей особенного интереса не выказал, протянул что-то вежливо-отстранённое, и они заговорили об обыденном, завели стандартную болтовню двух едва познакомившихся людей — где учишься, чем занимаешься, а-а, точно, Давид рассказывал, а за сколько секунд сто метров пробегаешь? ого-ого, а я в школе марафоны бегал. Я немного остыл — никакие лестные сравнения Антон больше не подбирал, комплиментов не отвешивал, сменил тему на театр и принялся травить закулисные байки, и такая ненавязчивость приглушила мою бдительность, позволила не вмешиваться и погрузиться в свои дела.       Но я оставался спокойным лишь до того момента, как Андрей поднял руку к своей шее, потёр её, затем покатал голову от плеча к плечу, слушая разглагольствования Антона:       — …я стою, не знаю чего делать, помреж орёт: «Выход через сорок секунд!». А у меня, чтоб ты понимал, первый план для зала — это спина, а жилет прям по шву сзади… — И осёкся, так неожиданно, так резко, будто мимо ступени на лестнице шагнул, и участливо поинтересовался: — Что, шея болит?       Вопрос прозвучал неестественно, вклинился в рассказ, как внезапная кочка на ровной дороге, и я, споткнувшись о неё, мгновенно отвлёкся от переписки. Не допечатав слово, поднял голову, посмотрел на них. Андрей тоже немного растерялся:       — Э… Ну да, немного. Кровати в общагах — пиздец.       — Может, массаж?       И Антон без предупреждения, не дождавшись ответа и ничего не уточнив, шлёпнул свою ладонь Андрею на шею — вроде по-приятельски, с размахом, но сжал пальцами таким поглаживающим, совершенно очевидным движением, что я мгновенно, ни на секунду не усомнившись, вскипел, обжёгся прошедшимся по всему нутру запалом неконтролируемой злобы, ревности. Андрей крутанул головой, вывернувшись из под чужой пятерни и отшатнулся, въехав в меня плечом:       — Не… — начал он, но я перебил его бесконтрольно вырвавшимся:       — Ты бы руки свои при себе держал.       Я и не заметил, как поднялся, просто Антон вдруг уменьшился, отъехал сантиметров на пять-семь ниже моих глаз. Он окинул быстрым, изучающим взглядом сначала меня, затем Андрея, и если насчёт способностей Эллы вычислять очевидное я мог усомниться, то Антону удалось прийти к верному ответу мгновенно. Он вскинул подбородок и с миролюбивой усмешкой продемонстрировал ладони, выставив их перед собой, покрутил, растопырив пальцы:       — Спокойно. Вот мои руки. — И спрятал за спину, сомкнув их между собой: — И все при мне.       Перекатился с носков на пятки, улыбнулся — с хитрецой. Сценическая клоунада, артистичная насмешка. Антону сравнение с лисом подошло бы куда больше, и я понял, что имел в виду Андрей, когда говорил: «По нему понятно».       — Пусть там и остаются, — стараясь не вспылить, ответил я, снова садясь на подоконник. И Антон согласно, очень ответственно кивнул:       — Так точно. Не буду мешать, — и, демонстративно оставив руки сложенными за спиной, удалился прежде, чем я успел ещё что-то сказать.       Больше всего меня удивило то, с какой лёгкостью Антон позволил себе провернуть такой недвусмысленный жест, как безрассудно, непринуждённо он это сделал, ничуть не боясь ошибиться в предположениях, не стесняясь ни окружающих, ни меня, наплевав на мою причастность — и как свидетеля, и как потенциального партнёра Андрея, — не беря во внимание мнение Давида, способного узнать о такой выходке. И мне хотелось унять свой гнев, выместить его каким-нибудь жестоким, варварским способом — вывернуть эту дотронувшуюся до Андрея руку, с упоительным хрустом переломать один за другим пальцы, — и я злился из-за бредовости таких желаний и невозможности их осуществить. Грыз самого себя за то, что не предотвратил, не вмешался заранее, не подозревая, что вот так — тоже может быть, и будет, если не заявлять об отношениях во всеуслышание — я и представить не мог, чтобы подобное могло произойти года два назад, приедь я к кому-то в гости, например, в обнимку с Викой.       Чуть позже, когда мы вышли на открытую веранду, чтобы покурить в тишине, Андрей с едва заметной усмешкой сказал:       — Я же говорил. А ты не верил.       Мы стояли у перил, Андрей опирался о них спиной, развернувшись лицом к дому, к незанавешанным окнам и размытым, будто отражённым в луже, силуэтам за ними, а я выдыхал дым в сторону растущей у крыльца вишни; ветви у неё были голыми и поломанными, будто в них кто-то недавно с размаху запрыгнул, и торчали в стороны кособокими иглами.       — Теперь верю. — Затянувшись, я выпустил пару колец в неподвижный, свежий воздух, и Андрей, не подняв руки и не попытавшись их поймать, молча проводил дымные фигурки взглядом. Неожиданно сказал:       — Думаю, ему нравится Давид.       — Что?       — Антону нравится Давид. — Уставившись на лампу над дверью, каждые несколько секунд срывающуюся на рваное, морзяночное подмигивание (я попытался вспомнить азбуку, но выходила какая-то чушь), он задумчиво потёр щёку, а затем перевёл на меня взгляд и улыбнулся: — Хотя, нравится, наверное, слабо сказано.       — Нахера тогда он к тебе подкатывал?       — Ну… В понимании таких, как Антон, это всё проще происходит. Да и с Давидом ему всё равно ничего не светит.       — Чудеса случаются, — проговорил я себе под нос, решив не уточнять какое там у Антона понимание и что именно в нём проще. А потом спросил: — Думаешь, он ему расскажет?       — М? — сначала не понял Андрей, а потом с какой-то нарочитой, совершенно лишней беззаботностью, сунув руки в карманы, протянул: — А-а, про нас-то. Расскажет, наверное.       Отвернувшись, я потёр лоб тыльной стороной ладони. Сгорбился над перилами, облокотившись на них, сплюнул вниз, в остатки сугроба у крыльца — сохранённый тенью снег, издырявленный дневной капелью и плевками, грязный от пепла, будто сыр в не совсем благородной плесени. Андрей легонько, так, что коснулась лишь ткань плаща, дотронулся до меня локтем:       — Можем сами рассказать.       — Зачем?       — Чтобы это не было… сплетней. Всё равно ведь узнает. И мне кажется, что лучше от нас, чем от кого-то, — Андрей повёл плечами, не вынимая рук из карманов. — Давид же нормально с Антоном общается и к нам точно спокойно отнесётся. Никому не станет рассказывать, ему просто похер будет. Да и вообще… Нам самим будет проще.       — В каком плане проще? Мне от этого ни горячо, ни холодно. Я всё равно не смогу при нём с тобой… Да это будет так же, как и с Сёмой, ничего не поменяется. А если Давид ещё и сморозит что-нибудь как обычно, то вообще хрен знает, как всё закончится… — Я затянулся, выдохнул через нос. Сбил пепел с сигареты в тот же сугроб. — В общем, Антону рот не зашьёшь, и если он расскажет, то и хуй с ним. Но самим лезть к Давиду с откровениями смысла не вижу.       — Хорошо. Тогда не будем, — Андрей оттолкнулся от перил, выпрямился. — Ты докуривай тогда, а я тебя внутри подожду. Холодно что-то.       И он выскользнул за дверь. Ночь была безмятежно-тёплая, слишком приветливая для начала апреля.

***

      В студгородок мы возвращались втроём, вместе с Давидом. Он никаких признаков излишней осведомлённости не подавал — может, Антон не успел поделиться, а может его это действительно мало интересовало, — всю дорогу ехал в наушниках, набирал бесконечный текст в заметках. Мы с Андреем сидели бок о бок и играли на телефоне в шахматы, он поддевал меня и заговаривал зубы, подталкивал под рёбра, если моя фигура съедала его, шутил — в общем, вёл себя как обычно. После разговора на веранде он за весь остаток вечера ни разу не показал, что расстроен разговором, наоборот, в подходящий момент первым утащил меня в закуток у кухни, полуподвал-полукладовую, чтобы поцеловать перед сном, обняться. И я понадеялся на то, что всё в порядке.       От станции до общаги мы доехали на такси. Поднялись на пятый, следуя за невозмутимой спиной Давида, как обычно толкаясь на узких лестничных пролётах и посмеиваясь друг над другом. Вошли в блок — и тут привычная картина надломилась, поплыла. Первым, за что зацепился взгляд, была дверь.       — Ты что, комнату не закрыл? — обратился я к Давиду.       — Закрывал, — уверенно ответил он, уставившись на щель между косяком и дверью.       Быстро скинув ботинки — у порога стояла новая, незнакомая пара чего-то похожего на новенькие тимберленды, — я шагнул в комнату и застыл. За моей спиной в такую же неподвижность впали Андрей с Давидом. На полу у шкафов стояли чемоданы, на кухонном столе второй чайник и одноконфорочная плита, на кровати Давида вместо белоснежных простыней — зелёное постельное бельё в буйный цветочек. На письменном столе растянулся вширь внушительный монитор, за ним — процессор, у стола высилось огромное и угловатое, будто угодившее к нам прямиком с космического корабля из фильмов про супергероев, геймерское кресло. А на нём — тучное, похожее на поднявшееся тесто, тело, которое я без труда узнал со спины. Этот пацан появился в общежитии с началом учебного года и числился, очевидно, первокурсником, носил безразмерные чёрные футболки с принтами с японскими иероглифами и аниме-персонажами, что выдавало в нём востоковеда, и запомнился тем, что пересекаясь с ним на лестницах, приходилось всякий раз немного прижиматься к стене, чтобы предоставить ему побольше места для манёвра.       Кресло крутанулось и пацан развернулся ко входу круглым, добродушно-растерянным лицом, будто не ожидал увидеть незваных гостей в своей комнате.       — А ты чё тут забыл? — не расщедриваясь на дружелюбность спросил я. Он испуганно замямлил:       — А я… Меня это… Меня коменда переселила вчера… И… Э-э… Она вам звонила, но дозвониться не смогла… Короче, я теперь тут жить буду, с вами.