Асимптота

      Он и вправду оказался первокурсником и учился на востоковеда. Представился Лёшей: «Меня Алексей зовут… Ну, можно Лёша. Или Лёха…» Выяснилось — из его комнаты после зимней сессии выселились все соседи — один не выдержал общажных условий и ещё до Нового года сбежал на съёмную квартиру, а двое других отчислились, но одиночеству Лёша радовался недолго, новоиспечённая комендантша одним взмахом хозяйской руки переселила его к нам: «Нечего в одиночку целую комнату занимать». Заранее уведомить об этом никто никого не удосужился, решение было принято одним днём — вот так Лёша и остался без нашего теплого приёма.       За тот вечер, что нас не было, он перетащил свои вещи с четвёртого этажа, сложил все учебные принадлежности на краешек одного из столов, одежду оставил в чемоданах у шкафов: «Там это… Полок свободных нет… А ваше я трогать не стал», но решение занять постель Давида ему пришлось принимать самостоятельно, без спроса, потому что всё равно на верхней полке разместиться он бы не смог, извинялся: «Да я бы занял пустую, наверху, но я туда не залезу… А то ещё кровать сломаю» и беспомощно разводил пухлые руки вокруг своих увесистых, слоистых, как у мишленовского маскота, боков. Давид хоть и покривил губы, повздыхал, но быстро смирился, как смирился и Андрей — живучий, выносливый, давно приспособившийся к быстрой смене декораций, он и здесь не растерялся, хоть и поглядывал на нового соседа с сожалением.       Неожиданно изменившаяся обстановка здорово выбила из колеи меня одного, пошатнула и взволновала — всё равно, что зверя, вернувшегося с ночной охоты и обнаружившего, что его нору засыпали песком охотники. Отчаянное недоумение, беспокойство, гложущая ярость. Вот ещё недавно комната и наше с Андреем уединение в ней казались незыблемыми, виделись неприступной крепостью, почти полноправной собственностью, а теперь её с лёгкостью отняли, и отняли одномоментно, внезапно, как на ходу отнимают у детей леденцы задиры постарше, обнаглевшие от силы и безнаказанности. И я расстраивался, переживал, чувствуя себя по-бездомному уязвимым — рак-отшельник без раковины, не иначе.       В первые дни я не бросал попыток разобраться с этим недоразумением и если не исправить его, то хотя бы выяснить причины. Мы все, включая Лёшу, недоумевали, почему переселение нужно было организовывать именно сейчас, когда на общежитии сказалась первая волна отчислений и образовалось много свободных мест, а мы с Давидом доживали последние пару-тройку месяцев — можно было и оставить нас в покое.       Свет на ситуацию удалось пролить Роме. Мы сидели у Сёмы в гостях — в тот день у всех неожиданно удобно совпало расписание пар, дел и встреч, а мне с Андреем в занятой Лёшей комнате всё равно делать было нечего (и я никак не мог привыкнуть к этому, чуть ли не каждые полчаса спохватываясь, порываясь вскочить с места — что мы тут забыли, если можем побыть сейчас в комнате вдвоём, без лишних глаз? и тут же осаждал самого себя мрачным осознанием), — и он делился информацией, полученной от новенькой вахтёрши, с которой и вправду подозрительно тесно общался:       — Мент сейчас всю общагу расчищает, места освобождает. Тех, кто вдвоём или втроём остался, она расселяет, а потом сселяет по четверо. Короче, делает так, чтобы как можно больше пустых комнат осталось, — объяснял он, потягивая из стакана чай, размешанный с сангрией — или, скорее, сангрию, размешанную чаем. — И когда комнаты освободятся, она их собирается сдавать, по дешёвке.       — Нихуя себе, — присвистнул Сёма. — Сдавать — кому? Студентам? Или кому-то левому?       — А, — Рома состроил физиономию, без слов говорящую, что ему не особо это интересно, — не знаю. Может, платникам, которым мест не хватило? Или всяким сотрудникам… Тем же вахтёршам, например, или уборщицам универским, поварихам там всяким... А может и правда кому-то левому.       — И что — это, типа, официально? — не поверилось мне. — Законно?       — А она это как-то в обход управления организовывает, а может ваще заодно с управлением... Я так и не понял.       — Ладно, допустим сдаст она сейчас, а в августе-то что? — попытался поспорить я с невидимым врагом. — Куда она первашей денет, к осени все общаги будут переполнены.       — А я ебу? — крякнул Рома, принявший возмущение на свой счёт.— Я ж говорю то, что мне передали. А там уж… Хуй разберёт эти её махинации, как она будет это всё проворачивать… но по бумагам там не доебаться.       — Не доебаться… Да просто никто не пробовал.       — Ты, что ли, хочешь попробовать? — вскинул на меня бровь Давид.       — Может и хочу.       — Нам ещё проблем на комнату не хватало, — проворчал он. — Да пусть уже живёт этот Лёша. Тебе-то какая разница? И так и так осенью новеньких подселять будут. А начнёшь выёбываться, подставишь всех и начнутся разборки.       — Нихуя себе у вас там мафия, — восхитился Сёмин одногруппник — я напрочь забыл его имя, сам он ассоциировался у меня с какой-то западной глубинкой, например, с американским лесорубом — тех всегда показывали с точно такими же бородами и в точно таких же клетчатых рубашках. Сёма согласился:       — Да почище Корлеоне схемы крутят.       — Вот именно, — подчеркнул Давид. — А Дима к ней без уважения ходит. — И, снова поднимая на меня взгляд: — Выпрут тебя раньше времени, а заодно и нас с Андреем. Тебе перед дипломом мозгоёбка с жильём нужна? Мне вот не очень.       Нужна или не нужна, а сделать я пока всё равно ничего не мог, лишь безрезультатно заходил пару раз к комендантше — кабинет стал пустым, чересчур прилизанным и прохладным, как приёмный покой в государственной поликлинике, и я с сожалением вспоминал о населявших эти стены слонах, больших и грозных, но спокойных, рассудительных животных, — общался с вахтёршами и — от безысходности — даже с охранником. Ничего.       Впрочем, поначалу угроза присутствия нового соседа не выглядела такой уж пугающей. Через два дня после заселения Лёша на всю ночь уехал в компьютерный клуб — хотя чем тамошняя техника могла быть лучше его собственной я и не представлял, — и тогда ещё существовала надежда, что пропадать вот так он будет нередко, что найдутся и иные возможности, откроются новые двери, в которые можно будет выпроваживать нежданного соседа на долгое время. Вернуться Лёша планировал не раньше семи утра, Давид остался у Антона, поэтому мы с Андреем могли, как обычно, запереться и не спать хоть до самого Лёшиного прибытия.       После половины «Пленниц» и последовавших за ней пары часов в постели, я отлучился в туалет. Каждый такой поход до умывальника требовал определённой подготовки: на слух убедиться, что туалет не занят, хорошо прослушать звуки из коридора и соседней комнаты — очень уж не хотелось столкнуться с Ромой или Димой в блоке когда от меня за версту несёт недвусмысленным запахом тел, пота, слюны и спермы, — а затем заскочить обратно в комнату, так же ни с кем не столкнувшись и не потратив драгоценное время на ненужные приветственные расшаркивания и болтовню. Мне повезло, я проскочил в туалет никем незамеченным и, умывшись настолько хорошо, насколько это было возможно с помощью крана и раковины (душевые-то давно закрыли на ночь), вернулся без каких-либо помех, зашёл под звук механического жужжания — Андрей поставил разогреваться заранее заказанную еду, на которую я уговорил его в честь такого праздника как ночь вдвоём.       Стоя в обнимку у кухонного стола и дожидаясь сигнала микроволновки, мы целовались, улыбаясь друг другу в губы, расплываясь от ласковых глупостей, переполняющей нежности и придуманным прозвищам, ели то, что не нужно было разогревать — кругляши завёрнутой в рис рыбы, похожие на укрытые одеялом подушечки суши, — а после постепенно переместились обратно в постель, разместив ужин на приставленном к кровати табурете, и принялись за горячее, выгребая еду из картонных коробочек одноразовыми приборами. Проголодавшийся Андрей накинулся на своё блюдо с первобытной жадностью, поэтому пришлось дождаться, пока он прожуёт внушительный ком лапши, прежде чем озвучить вопрос, на который решался неделями:       — Давай снимем квартиру?       — М-м… — Андрей слишком увлёкся попыткой выловить палочками из густого соуса креветку и неправильно понял мой вопрос, согласился: — Ну… давай. На выходных, может?       — Я имею в виду — постоянно снимать.       Палочки едва сошлись на кусочке, но тут же разъехались в стороны, креветка, как живая, выскользнула и шлёпнулась обратно в соус. Андрей вздохнул, отложил палочки на табурет и посмотрел на меня:       — Зачем спрашиваешь. Ты же знаешь ответ.       Разумеется, я его знал, поэтому тянул с предложением так долго, прятал его до поры до времени и не пускал никуда дальше своей головы, ощущая себя мальчишкой, который пол-лета крутится возле кустов малины, нетерпеливо дожидаясь, когда она поспеет. Я ткнул своей вилкой в коробочку в руках Андрея, подцепил злосчастного рака и сделал вид, что собираюсь отправить его себе в рот, почти сомкнул на нём зубы, провоцируя Андрея вместо слов что-то возмущённо булькнув, чуть не задохнувшись от негодования, вцепиться в мой локоть — тогда я, посмеявшись, дал ему съесть креветку со своей вилки. Поцеловал в мягкую, однажды задержавшую в себе тепло восходящего солнца и словно оставившую его там навсегда, выемку у виска, коснулся губами закрученных над ней прядей, успевших уже выгореть до цвета тонких, рассветно-закатных лучиков. Несмотря на сиюмоментную идиллию, я слишком хорошо помнил о том, что условия стали складываться не в нашу пользу, и сказал:       — Я знаю, что ты откажешься. Но подумай хорошенько. — Наблюдая за тем, как он, и вправду задумавшись, жуёт, добавил: — Невозможно же вот так постоянно всех шугаться.       — А что, с квартирой резко перестанем? — съехидничал Андрей, не глядя на меня. Я сделал вид, что не понял, к чему он клонит:       — В квартире не от кого будет. Можно же как-то сделать наше положение чуть легче.       — Конечно. Скоро и будет легче. Летом останемся вдвоём. Давид съедет, Лёша на каникулы домой свалит.       — И что, опять здесь, в общаге торчать? На съёмной же лучше.       — А в общаге бесплатно.       — Да перестань ты эти деньги считать, — я позволил себе добавить в интонацию немного раздражённости. — Не будешь ты мне должен.       Андрей не ответил — ничего нового я ему не сообщил, ничего нового и он мне сообщить не мог. И я продолжил:       — Я понимаю, что это, может быть, рано — типа, съезжаться и всё такое, но… Мне сложно вот так, как сейчас, я устаю очень, ты же знаешь. Да и мы с тобой всё равно, считай, живём вместе, почти год в одной комнате, постоянно рядом — и всё в порядке. Мы же весь март практически наедине прожили, было же классно? и… Ну что бы изменилось? Только легче станет.       Андрей неопределённо повёл плечами и я решил, что это неплохой знак, может, он понемногу меняет точку зрения и начинает приглядываться лучше, а потому решил ещё немного надавить:       — Со своим жильём сможем быть вместе нормально, по-настоящему. Засыпать рядом, просыпаться. Я буду обнимать тебя хоть каждую минуту, целовать... — и я, наклонившись, приник губами к его оголённому плечу, к полукружью косточки. Опустил на него подбородок. — Вот представь — у нас хорошая кровать будет, плита, стиралка своя. Душ… нет, лучше с ванной квартиру найдём. Сможем вообще каждый день трахаться.       Качнув головой — волосы щекотным ветерком кольнули моё лицо, густо обдали запахом шампуня, цедры, — Андрей хмыкнул и, скосив глаза, со смешливым упрёком посмотрел на меня:       — Каждый день я не смогу. Максимум раза два в месяц. Так что можно и посуточно обойтись.       — Да понятно, я же не в этом смысле… Я вообще не об этом. Ты меня не слышишь разве? — я выпрямился, потёр глаза. Зажмурился — ну как его убедить? — Ладно, допустим, мы летом поживём в общаге. Два месяца вдвоём. А потом?       — А что — потом? Посмотрим, кого нам подселят.       — Это несерьёзно, Андрей. Подумай немного о будущем, — попросил я о том, чего так боялся сам. По правде говоря, чем больше я пытался вообразить то самое будущее, тем сложнее и невыносимее оно виделось, и с какой стороны я бы к нему ни подступался, рано или поздно любая дорожка срывалась в пугающую, беспросветную безнадёжность, выводила к сложностям, к которым я едва ли был готов — по крайней мере, не сейчас. Но и времени на подготовку оставалось достаточно. Я думал — начать нужно с малого, поэтому так и сказал:       — Нужно сделать хоть какой-то шаг вперёд. Вот так оставаться невозможно.       Ответом мне снова послужила тишина. Отставив свою коробочку с жареным рисом, мясом и овощами и сделав глоток воды, я наконец решился поставить Андрея перед фактом:       — Мне всё равно придётся после диплома съезжать. — Я обнял его, притянул поближе и он послушно, отзывчиво привалился ко мне — а всё равно казалось, что сейчас Андрей где-то далеко-далеко, совсем не со мной, возникло и зависло неспокойствием то же самое чувство обманчивой надёжности, инопланетной, прохладной удалённости, какое меня охватило перед тем, как я признался ему в любви. — Ты же понимаешь, что я вряд ли с «ментом» договорюсь, чтобы меня не переселяли в двухместную. А она вообще может из нашей общаги меня выставить в другой корпус, к экономистам. Я когда к ней ходил насчёт Лёши, она на это намекнула, типа, много я вопросов задаю тут, а по сути живу не на своём месте. А даже если у меня и получится как-то с ней сторговаться, то представь — в сентябре нам в комнату подселят ещё одного перваша и хрен знает каким он будет. Это не Давид, который к стенке отвернётся и лежит, и не Лёша, которому ничего кроме компа не нужно. А мне даже с такими сложно.       — Ну… — Андрей замялся, задумался. Найдя чем занять руки, забрал недоеденный рис, принялся ковырять его палочками, а потом поднял взгляд, встретил меня воодушевлённым выражением лица: — Слушай, с квартирой же в любом случае будет здорово. Даже если ты будешь один снимать. Я всё равно буду постоянно приходить в гости. Можно посмотреть однушку где-то рядом со студгородком. Недалеко от общаги… Там, где Рита раньше снимала, к примеру. Тогда я после пар смогу к тебе забегать. С тренировок приезжать и до вечера у тебя оставаться. Ну и ночевать иногда буду, по выходным… Так ведь тоже хорошо.       — Понятное дело, что так лучше, чем с двумя соседями, — согласился я с неоспоримым фактом, но не собираясь при этом сдаваться: — Но я с тобой хочу. Вместе хочу. Понимаешь? Хочу так, чтобы не считать минуты до твоего ухода, не провожать тебя к комендантскому часу, не париться, что каких-то твоих вещей у меня нет, не волноваться где ты там и с кем сидишь в этой общаге.       Перспектива подселения новых соседей меня пугала не только из-за лишних помех и сокращения пространства, но и из-за растущей во мне ревности и приступов собственничества, а стоило мне представить, как я засыпаю в далёкой отсюда квартире в полном одиночестве, а Андрей здесь, с двумя (Лёша не в счёт) новыми соседями, окружённый ещё и старыми знакомыми (как знать, кто из них может оказаться таким же, как я), как становилось не по себе, топило тошной, тоскливой тревогой. Я не признавался в этом, не давал знать даже крохотным намёком, но сейчас Андрей и сам всё понял. Правда, вида не подал, да и заговорил о другом, с усилием, с взвешивая каждое слово:       — Мне тоже хочется быть с тобой. Очень. Но я не могу. В следующем году будет ещё больше соревнований, придётся чаще летать. Я не потяну по деньгам. И потом, — он заторопился, поняв, что я сейчас снова начну читать лекции о совместном бюджете: — Допустим, я найду работу. Или набегаю на какие-то хорошие призовые… В общем — появятся у меня деньги и мы снимем квартиру. Но если я не буду долго ночевать в общаге, то «мент» меня выселит, как и Сёму. И я уже не смогу сюда вернуться. То есть, наверное, смогу, но на это потребуется время. Разбираться, писать заявление, ждать… А если мест не будет?.. Короче, как-то ненадёжно это всё.       Не сводя с него глаз, я нахмурился в непонимании:       — Зачем тебе возвращаться, если ты свалишь отсюда?       — А куда ещё мне идти, если что-то случится? По друзьям бегать? В одиночку я не смогу съёмную оплачивать. Мне нужна комната. На всякий случай, — и Андрей уткнулся взглядом в коробочку с едой и сосредоточился на том, чтобы подцепить кусочек перца.       Возразить мне было нечего — я упёрся в тупик, с размахом приложился о пустую, глухую стену.       Всякий случай, очевидно, предполагал какие-то ссоры, проблемы — масштабные и неразрешимые настолько, что помешали бы оставаться под одной крышей, — и, скорее всего, расставание. Такая подстраховка была вполне разумной, невозмутимо-прагматичной, и неожиданно для себя я в пух и прах проиграл Андрею в предусмотрительности — о будущем подумал как раз-таки он, — и, полагаясь на свои дальновидные расчёты и планы, я здорово облажался, загадывая совместное светлое, безбрежное счастье, семейную идиллию, наотрез отказываясь рассматривать другие варианты, а теперь оказался заведённым в безвыходность. Андрей же подстраховывался будучи неуверенным либо в моих намерениях, либо в собственных чувствах — и в последнее мне верилось больше.       Ничего не оставалось, кроме как согласиться:       — Хорошо. Оставайся.       Доужинали мы включив поставленный на паузу фильм, больше не возвращаясь к обсуждению, казалось бы, исчерпанной темы, и я почти поверил, что в ближайшие месяцы она так и останется нетронутой, и, пока мы ложились в постель — головами к окну, спустив со второго яруса простыню, как штору, — старательно убеждал себя, что нет в этом ничего страшного, всё было предсказуемо, я же готовился к отказу. Устроившись у стены, Андрей лёг на живот, сгрёб под себя подушку, обхватив её руками, а я занял место у края, на боку, и, опустив руку на спину, медленно его поглаживал. Обычно он расслаблялся, будто растворялся под рукой, и быстро засыпал в подобной обездвиживающей ласке, но тут вдруг негромко спросил:       — Расстраиваешься из-за квартиры?       — Да, — сразу признался я. — Немного. Но ничего, — и постарался улыбнуться с помощью искусственно вызванного прилива оптимизма: — Ты прав — не всё сразу. Даже если я один буду снимать, всё равно будет хорошо.       Немного помолчав, Андрей поинтересовался:       — А раньше ты ни с кем не хотел жить вместе… вот так?       «Ни с кем» могло подразумевать одного-единственного человека и я ответил прямо:       — С Викой? Нет. Не хотел.       — Был не готов? Или потому что денег не было?       Вопрос меня удивил не содержанием, а впервые возникшим у Андрея очевидным и прямолинейно-уверенным стремлением поговорить о моих прошлых отношениях, и я опешил, пойманный внезапным любопытством, как в силки; беспокойство схватило нутро — будто резко глотнул воздуха на сорокаградусном морозе. Но от подробностей уходить я не стал:       — Да нет… денег тогда, конечно, вообще не хватало, но я бы их нашёл, наверное, если бы сильно захотел. — И, справедливости ради, исправился: — По крайней мере, мне так хочется думать. Но с ней желания жить вместе не появлялось. Отношения складывались как-то… иначе. Никакой уверенности, что это надолго и что мы не устанем друг от друга через пару месяцев. Да и я сам не созрел ещё, не хотел брать на себя так много обязательств. В том возрасте такая ответственность выглядела слишком большой — я же помладше был, учёбы много, работой сильно нагружать себя не мог, да и хотелось как-то здесь, с друзьями побыть, побухать, покурить, не париться о чём-то таком… ну, типа, взрослом. Ценности другие, приоритеты.       Мне была видна лишь половина лица Андрея, краешек его рта, который повело в мягкой, расплывчатой улыбке:       — Тебе было столько же, сколько мне сейчас.       — Ну… Да, — нехотя признал я. Часто я не брал во внимание то, что Андрей младше, думал — пустяки, это же всего пара лет, и забывал, что ровно за те же пару лет сам успел здорово вырасти и измениться, основательно перестроиться. — Я понимаю, что для тебя сейчас рано съезжаться, но у нас же ситуация другая. Мне Вики на тот момент было достаточно… В том смысле, что мы с ней много времени проводили вместе, ещё и жили в одной общаге, на одном этаже — то у нас, то в её комнате сидели, даже при соседях. Мы могли ни от кого не прятаться.       Стрелки на часах близились к пяти утра, начинало постепенно, очень робко светать. Укладываясь спать, мы с Андреем не стали закрывать шторами окно и темнота в комнате слабела, рассеивалась, становилась тканево-тонкой, и весь Андрей, укрытый ей, как вуалью, казался неясно-мутным, тусклым. Явно о чём-то старательно размышляя про себя, он задал вопрос:       — Как думаешь, если бы у нас были обычные отношения… если бы нам не приходилось скрываться, ты бы всё равно хотел жить со мной?       — Конечно, — в ту же секунду ответил я. — Просто… Не торопился бы так. И тебя не торопил. — И добавил с вдруг вырвавшимся из меня неконтролируемым, стыдным отчаянием: — Мне очень тебя не хватает.       Приподнявшись на локтях, Андрей подтянулся ко мне и ответил горячим, порывистым поцелуем — меня, как всегда, повело и одновременно с этим мягко, невесомо успокоило, согрело, будто уронило в пух и вату, в облачный полусон. Он прижался носом к моему носу:       — Мне тоже тебя не хватает. Ужасно не хватает.       Ещё несколько глубоких, протяжных соприкосновений губ, поглаживаний — мои ладони вдоль его спины, его подушечки пальцев на моём лице, — долгих, внимательных, изучающих, будто сканер, взглядов. Я заметил, что от недостатка сна и усталости веки у Андрея раскраснелись, к серой радужке из уголков потянулись тонкие кровеносно-красные ниточки, и хотел было предложить засыпать, но почему-то так и не сказал ни слова. Он лёг, пристроившись на бок, опустив ладонь мне на щёку, и я прикрыл глаза, не пожелав хороших сновидений, чувствуя, что разговор не окончен, ощущая в возникшей паузе слишком уж насыщенное звучание — затянувшийся сустейн, связывающий вступление с предстоящей экспозицией. С замирающим сердцем я улавливал зудящее в Андрее, рвущееся наружу любопытство — и не ошибся. Через пару минут, продолжая осторожно касаться пальцами моей скулы, подбородка, задевая уголок губ, он позвал:       — Дим.       Но после того, как я привычно помычал в ответ, а Андрей всё же не заговорил, мне пришлось открыть глаза, встретиться с ним лицом к лицу. Увидев застывшую на нём решительность, какая бывает у пловца, подошедшего к краю трамплина — вот-вот — и оттолкнётся, рухнет, и хлопнет, как выстрел, вода, глотая с головой в один прожорливый, беспощадный укус, — я понял о чём будет его вопрос до того, как он его озвучил:       — Помнишь, ты рассказывал, как однажды залез в окно к Вике, чтобы извиниться? Ты говорил, что вы поссорились. Ещё в самом начале отношений. А… из-за чего вы поссорились?       Давний разговор быстро всплыл в памяти. Середина октября, вечер после университетских соревнований, и мы с Андреем, притащив из комнаты Ани и Вари нетрезвого Давида, устроились на его же кровати и, не в состоянии уснуть, вели долгий разговор — искренний шёпот, виток за витком нарастающее доверие. Тогда я говорил о Васе, о нашей с ним дружбе, о том, как он мне помог с Викой — не вдаваясь в подробности, скрывая не самое на тот момент важное.       Но сейчас — всё моё нутро сжалось, собралось в липкий, тяжёлый комок. Этот вопрос я неосознанно поджидал каждый день, с утра и до вечера; где-то на глубине маячило, словно далеко-далеко заброшенный поплавок, подрагивало и трепыхалось предчувствие — сегодня Андрей вспомнит, спросит, когда-нибудь да потребует подробностей о прошлом. А он терпел и ждал, будто намеренно выбирая тот момент, когда отступить уже не сможет, сам себе отсекая дорогу назад, ведь спроси он у меня о Вике ещё зимой, в комнате лингвистов, когда я пришёл к нему со своей открытостью и словами, неизвестно как всё складывалось бы дальше. А теперь, лёжа под одним одеялом, связав себя со мной совместными месяцами — общей жизнью, постелью, доверием — крепко-накрепко, он не мог никуда деться. Наверняка поэтому мне было несложно придерживаться своего решения быть честным и, не приправляя правду, не маскируя никаким соусом, не приукрашивая, вынести её такой, какой она была:       — Я ей изменил.       И с усилием проглотил рвущиеся следом оправдательные, уклончивые и хитрые, как краска поверх ржавчины, добавки — «это не была совсем измена», «мы друг друга недопоняли», «так получилось, что…», хоть они и были правдой.       На Андрея я смотреть не стал. Перевернулся на спину, уставился вверх, во второй ярус: низко и давяще тянется металлическая сетка, нависает сплошной белизной спущенная сбоку простыня — и в образовавшейся тишине она вдруг показалась слишком близкой и опасной, будто грозилась закрыть нас двоих наглухо плотным, белым саваном. Безвыходно — как в гробу, и некуда деться. Прошло достаточно времени, прежде чем Андрей выдавил:       — О, — и с наигранным смешком: — Ты все отношения с этого начинаешь?       — Это была ошибка.       — Ещё бы, — Андрей зарылся носом в подушку, потёрся о неё лицом устало, будто пытаясь спрятаться в ней, утонуть. Но, всё же вынырнув на поверхность, снова уставившись на меня из полумрака внимательным взглядом, бесстрастно попросил: — Расскажи.       Заговорить у меня получилось не сразу. Я кашлянул, прочистив горло, вдохнул глубоко, пытаясь освободиться от тесной, жгучей боли, перетянувшей грудь и сдавившей её, как колючей проволокой.       — Это… Всё так по-идиотски вышло. — Выдохнул, собрался: — У нас с Викой изначально как-то сложно начиналось. Долго не могли почувствовать друг друга, тяжело притирались, понимания не было и… Тогда и двух недель ещё не встречались, а посрались из-за какой-то ерунды. Вот правда ерунды — я не так её понял, хрень сморозил, она не так поняла, обиделась… Слово за слово, она вспылила сильно, кричать начала, сказала, что не хочет меня больше видеть, выгнала… А я принял это, как расставание. Я не понимал, что это, ну… что она не на самом деле, что не всерьёз. Не знал, что мне нужно было просто подождать пока она остынет, а потом прийти и поговорить, разобраться во всём нормально.       Воспоминания обрушились на меня камнепадом, каждый с размаха прикладывался о мою голову, измельчал сознание, раскалывал чувства — лёд вины, пожар стыда, отзвучавшая давным-давно, но всё ещё резонирующая боль. Я приподнялся, откинул простыню наверх, подоткнув её под матрас. Продолжил говорить уже сидя, опустив локти на подтянутые к груди колени и глядя вглубь комнаты, которая понемногу проступала через рассветную бледность, будто выплывающий из тумана корабль — безликий и отрешённый.       — Я был уверен, что она больше не хочет быть со мной быть. Вернулся из её комнаты сюда, пролежал весь день, даже встать не мог, так хреново стало. А вечером напился. Прям сильно напился, нажрался даже — там Вася ещё таблетки приносил и я в первый раз попробовал… Такое состояние накрыло… Вот когда плохо так, что хочется забыться, в груди как будто яма — и ты в эту яму всё подряд закидываешь, заливаешь, стараешься её забить чем попало, всяким мусором. Делаешь всё возможное, чтобы тебя всего целиком туда не засосало. Наверное, другой человек рядом, другая девушка, тоже казалась каким-то выходом… И я вообще не соображал толком. У нас тогда в комнате пол-общаги собралось, как обычно, и девчонка с журфака пришла, первокурсница… — Замолчав, я растёр рукой затылок, пытаясь унять разрастающуюся там мигрень — не помогло. Снова заговорил я, закрыв глаза, возвращаясь от полумрака к темноте: — Я не думал вообще ни о чём, мозг отключил, как на автомате… Потом даже не помню как обратно в нашу комнату вернулся, как вообще на второй ярус залез, когда уснул, как уснул…       Пройдясь по лицу ладонями, я постарался вытянуть себя из провала в ту похмельно-тяжкую, круговертную бессознательность, охватывающую меня чужими ищущими руками, чужим ошибочным, ненужным жаром. Андрея я не видел, но по шевелению понял, что он сменил позу, перелёг на спину и замер, больше не издал ни звука, терпеливо ожидая продолжения — и я продолжил:       — Я проснулся, а Вика рядом сидит. Забралась ко мне на второй ярус, минералки принесла, поцеловала, давай ухаживать, кормить там чем-то. И я, ну… я охуел. Я-то был уверен, что мы расстались, у меня вчера целая катастрофа случилась, а тут она — как будто ничего и не произошло. Сказала, типа: «Да ладно, ну поссорились немножко, я тебя уже простила, не заморачивайся» и всё такое… и… Я ничего ей не сказал. Знал же, что скрывать смысла нет, что это бесполезно, и всё равно молчал. День молчал, два, три, а потом Вика сама всё узнала. Ей соседка с этажа сообщила, из пятьсот двадцатой, ты знаешь её, Кристина зовут… В тот вечер она к нам заходила, видела, меня с той журналисткой… Но она видела только как мы сосались — да это все видели, я и не скрывал, я же думал, что у нас с Викой всё — конец, что мы совсем разбежались и я, вроде как, свободен. Кристина стучать на меня не собиралась, но как-то разговор у них зашёл, она удивилась, рассказала… И вот тогда я узнал, что такое расставание на самом деле.       Прохладное, липкое и мутное, как клей, молчание, продлившееся для меня не меньше, чем вечность. На самом же деле Андрей быстро подал голос — севший от молчания, но размеренный, спокойный:       — Почему ты не рассказал ей?       — Боялся. Не представлял как вообще об этом заикнуться, с чего начать. Не мог — зассал, затупил, понадеялся, что пронесёт, хотел как-то отсрочить разборки и ссоры... Слишком сильно зациклился на том, что не хочу её терять.       Заворочавшись, Андрей наконец тоже сел, но не ко мне, а привалился спиной к стене, отстранившись. Я обернулся на него. Казалось, что увижу на его лице разочарование или неприязнь, может быть, отвращение — к трусости и малодушию, ошибкам недавнего прошлого, — но он с невозмутимым, как у следователя на допросе, видом поинтересовался:       — Ты сказал, что Кристина видела только то, как ты с этой журналисткой целовался. Было что-то ещё?       Мне и хотелось, чтобы он узнал — зацепился за оброненный мной же факт, углядел в словах неполноценность рассказа, — и не хотелось одновременно, надеялся, что не обратит внимание, забудет, при этом признавая — лучше раскрыть всё, как есть, как я не решился раскрыть когда-то перед Викой. И ответил:       — Да. Я с ней переспал. Нас тогда уже никто не видел.       Андрей задавал вопросы, словно гвозди в дерево вколачивал — монотонно, въедливо, с ударом:       — Ты говорил об этом Вике?       — Нет.       — Почему?       — Такое она бы не простила никогда… она и поцелуй так до конца и не простила. А в тот момент мне казалось, что лучше продолжать врать и скрывать, чем потерять её. Казалось, что вообще всё что угодно лучше, чем потерять её. Всё, что угодно лучше, чем вот эта яма в груди.       — То есть, расстались вы не из-за этого?       — Из-за этого. То есть, фактически — нет, но если брать всё в целом...       — Как это?       — Ну… Поначалу всё, может, и было нормально… Но чем дольше ложь тянулась, тем хуже становилось. Всё усложнялось, усложнялось, усложнялось… Она не смогла мне больше доверять, не смогла забыть. Считала, что я ей во многом должен, даже в тех вещах, которые не касались той ситуации. Постоянно ставила в укор, припоминала. А я знал, что виноват и терпел, уступал везде. У меня все мысли были только о том, какой я хуёвый. Стыдил себя постоянно, жалел о том, что сделал и чего не сделал — да и сейчас жалею… И всё это давило, мы оба друг на друга постоянно злились, я злился сам на себя… Это не могло ничем хорошим закончиться. Расставались тяжело, но и вместе уже было никак.       После недолгого молчания Андрей поинтересовался:       — Ты так и не признался? Даже когда расставались?       — Не признался. Под конец это уже, наверное, не имело значения… Я не видел смысла, просто сделал бы больнее — всё.       — И всё это время ты не боялся, что Вике кто-то расскажет? Та журналистка, например… Где она сейчас, кстати?       — Отчислилась, уехала. Она говорить не собиралась, поэтому… Нет, не боялся. Об этом никто… В общем, об этом знает один Вася. И ты.       Смешок у Андрея получился едким:       — Какая честь.       Во мне распускалось, разворачивалось, словно змея, раскручивающая своё сложенное в кольца тело, безысходность, непоправимость. Снова подтянув ладони к лицу, я надавил на глаза — чернота, белые искорки, крапинки. Позвал вот так в темноту, слепо, как новорождённый:       — Андрей.       Усталый, безвопросительный вздох:       — Что.       Сделав над собой усилие, посмотрел на него:       — Ты разочарован?       — М-м… Нет… Не знаю. Это не разочарование. Что-то… Другое. — Он замолк на несколько секунд. А затем улыбнулся вразрез словам: — Просто грустно. Очень-очень грустно. — Состояние Андрея вряд ли можно было описать одним этим словом, но делиться подробностями он явно не желал. Вздохнул, одной рукой убрал волосы со лба, потёр пальцами виски — щиплющий жест, будто попытка собрать растекающиеся мысли к центру: — Получается, со мной и Лизой… То, как ты с Лизой — это не случайность. А закономерность.       Вот что я понял без объяснений — Андрей опасается повторения. В нём снова показалась несвойственная ему прагматичность, способность просчитывать наперёд худшие варианты, а вместе с этим возникла и боязнь прописанного во мне скрипта, этого определённого алгоритма действий, и, разумеется, сходство ситуаций напрашивалось само собой, оттого я и опасался этого разговора, обнажившего бы совпадения, открывшего безобразный, отпугивающий паттерн. На деле же я видел не так уж много соответствий и поспешил донести разницу до Андрея:       — Нет. Нет, это не так. Я… Хорошо, ладно, может быть, вышло похоже. Мне было больно, хреново, я не знал куда себя деть и натворил херни. Но если бы… То, что тогда… — Чтобы перестать запинаться и торопиться, мне пришлось взять паузу. Собрать себя всего, как в кулак — и я сжал руку. После чего заговорил уже чуть спокойнее: — Андрей, пожалуйста, пойми. То, что произошло с тобой и мной… Это не только ссора или что-то в этом духе. Да, было охуеть, как тяжело из-за того, что я потерял тебя, проебал дружбу, поступил, как мудак, когда оставил тебя, когда ушёл...       Перед глазами ярко и живо встала зимняя, утренне-чёрная, стылая картинка, я словно со стороны рассмотрел, как выскакиваю из спальника, из комнаты, из общежития, как теряюсь в знакомых улицах и сам в себе, как бреду в холоде и тьме, словно на ощупь. Пустые глаза, незрячее сердце. Я видел, как оставляю за собой тонны недосказанности и километры невысказанности, минуты молчания и одного Андрея — в склепной темноте, в могильном одиночестве. Я не мог и догадываться, что чувствовал тогда он.       — Но, — я рефлекторно, в порыве защитить его — от самого себя, — придвинулся ближе, — если бы дело было только в этом, то я бы как-то справился, постарался по-другому… Но я не мог разобраться в том, что происходит. Не мог принять. Я целыми днями внушал себе, что мне нравятся девушки, пытался как угодно убедиться, что ещё могу с ними, что хочу, что с тобой — это какая-то ошибка, я забуду тебя и всё пройдёт, и станет как раньше. Мне хотелось доказать себе какую-то нормальность, — и я интонацией выделил последнее слово в кавычки. И всё же сбился, перед тем, как озвучить самое важное, голос ухнул вниз, сошёл в полухрип, и сказал я сдавленно: — Было очень страшно вот так сильно влюбиться в… кого-то своего пола.       Тут Андрею можно было бы отвернуться, отстраниться ещё дальше, добавить что-то колючее, резкое, болезненное, но вместо этого он протянул ко мне руку и дотронулся до моих пальцев, до костяшек. Потянул к себе. Поймав этот миг, с жадностью ухватившись за промелькнувшее милосердие, за щедрую благосклонность, я потянулся к нему и Андрей встретил меня полуобъятием — мелькнули его ладони по моим волосам, обвели теплом шею, плечи. Опустив голову к его колену, прижавшись к чашечке лбом, я с трудом выдохнул. Сбитое волнением, собранное в каменно крепкий ком сердце смягчилось, будто стиснувший его кулак разжался и отпустил — так в детстве ночью, охваченный паникой, бежишь по дому, который в темноте превратился вдруг в незнакомую, ужасающую обитель монстров, но вот щёлкает выключатель, зажигается свет и всё становится на свои места, а ты возвращаешься в безопасность, уют, надёжное, родное тепло. Я с усилием, словно запыхавшись от такой пробежки, и придвинувшись ещё ближе, садясь почти вплотную, переплетаясь руками и ногами и уткнувшись носом в его плечо, проговорил:       — Прости меня. Прости. Я виноват перед тобой. Очень, очень виноват. — И наконец, как на духу, позволил выпустить из себя то, что крутилось внутри воронкой, разверзлось той самой чёрной, голодной дырой, пожирающей львиную долю счастья, радости, меня всего: — Я думаю об этом постоянно. Вижу, как тебе неприятно о чём-то вспоминать, знаю, что больно и что не проходит… И больше всего мне хочется всё исправить. Но я не знаю что делать. Не знаю, как можно это починить и можно ли вообще. Боюсь, что тебе плохо со мной, что я для тебя ненадёжный и неправильный, недостойный. Боюсь, что ты не сможешь… что ты не захочешь меня простить. У меня каждый день проходит в каком-то ожидании, в предчувствии чего-то хренового. Как будто запустил бомбу замедленного действия и теперь сижу и жду, когда рванёт. А я… — Предсказуемо, но слишком уж сильно защипало в носу, пальцами пришлось сжать Андрея, стиснуть его кожу, чтобы руки не дрогнули и не ослабли, позволив выпустить его — сейчас или когда-нибудь вообще. — Я не хочу, чтобы всё разрушилось.       Обхватив за шею обеими руками, он обнял меня так же крепко. До сих пор твёрдо держащийся голос Андрея надломился, с металлическим звоном дрогнул, сорвался — и всё во мне сорвалось вместе с ним:       — Я тоже не хочу... я не смогу тебя потерять.       Сливаясь в объятии, в телесном и бестелесном тепле, я потерял счёт минутам — и хотел бы забыть про них вовсе, — понятия не имел, что происходит вокруг и знать не хотел, но когда поднял голову, открыл глаза, оказалось, что жизнь всё же продолжает идти, за окном вовсю разгорается солнечный свет, заполняет комнату, ложится на поверхности глянцем и маслом, охватывает невесомым золотом лицо Андрея. Подумалось — что это, если не знак, пусть и глупый, но воодушевляющий, узнаваемый символ. Новая жизнь, луч в конце туннеля, ослепительная яркость белой полосы.       — Ты сможешь меня простить?       Глаза Андрея набрали водянистой, блестящей глубины, солёной прозрачности — от одного их вида у меня колко и болезненно потянуло в межреберье, сдавило грудь; он с шумом втянул носом воздух, мазнул по нему тыльной стороной ладони:       — Да. Просто дай мне время. Ещё немного времени. Рано или поздно всё пройдёт.       — Что я могу сделать, чтобы было «рано»?       — Ничего, — Андрей улыбнулся — совсем чуть-чуть, не губами даже, а уголками глаз, дрогнувшими у скул мышцами, но впервые в течение разговора сделал это искренне. — Быть со мной.       — Буду. Конечно, буду. Я с тобой. Всегда с тобой.       — Тогда всё будет хорошо. У нас с тобой всё будет хорошо.       И он обнял меня, позволив утонуть в своём тепле, в надежде, в немой и далеко запрятанной, но живучей любви. А я постарался всеми силами задержаться в моменте умиротворения, зацепиться за подаренное Андреем ощущение нашего общего всемогущества и силы перед любыми препятствиями.       До семи мы так и не уснули, не успокоившись, разогнав сон эмоциями. Ещё долго говорили обо всём подряд, переместившись к окну с сигаретами и распахнув форточку в пустынную, звонкую от прохлады и птичьего щебета улицу, после чего Андрей, не сходя с подоконника, прижавшись лопатками к холодному стеклу и крепко обхватив ногами меня, стоящего напротив, с несдержанной жадностью, пылкой, головокружительной лаской целовал всё моё лицо и шею, плечи, грудь — кожа полыхала от каждого прикосновения, плавилась, — пока я двигал рукой вдоль его члена, сжимая его вместе со своим в один кулак, и шёпотом говорил о том, как невыносимо Андрей мне нужен, как он для меня важен и как немыслимо с ним хорошо. Он даже не вытерся, когда я кончил на него, прочертив мокрую дорожку чуть ли не к шее, а движением ладони растянул её пальцами по животу, да так и забрался к себе в постель, опередив возвращение Лёши всего на десять минут.       Оставшись на нижнем ярусе в одиночестве, я наблюдал за тем, как новый сосед ходит туда-сюда, ставит чайник, включает компьютер, бормочет что-то себе под нос, и жутко, злобно жалел, что из-за него я в самый необходимый и важный момент не могу засыпать вместе с Андреем, не могу провести рядом с ним выкроенные на сон пару жалких часов, и не смогу позже — ни завтра, ни через два дня, ни даже через неделю.