Шаг в сторону
8 января 2026 г., 16:03
Раздражение присутствием нового жильца я, как мог, старался на нём не вымещать — чувствуя себя помехой, Лёша страдал не меньше нашего, постоянно терялся и мешкался и от волнения потел, а от стеснения зажимался, тщетно стараясь занимать как можно меньше пространства, и не надоедать, не отсвечивать. Всюду лишний, неуклюжий, робкий. И будь я в другом положении, я бы его, может, пожалел, отнёсся приветливее, подружелюбнее, тем более, что с одной стороны соседом Лёша оказался необременительным. Тихим, миролюбивым и, несмотря на свои габариты, почти невидимым.
Но на этом его плюсы заканчивались. Всё наглухо перекрывал один весомый, непоправимый в нашем случае недостаток — он совсем не выходил из комнаты. Если не считать той одной-единственной ночи в компьютерном клубе, Лёша ни на секунду не отлипал от своего компа, изредка наведываясь в универ (оставалось догадываться, как он с такой посещаемостью умудрился закрыть зимнюю сессию), всё сидел на одном месте, прилипнув к монитору, и либо смотрел аниме и обзоры на железо, либо играл в ММОРПГ (благодаря последним двум пунктам иногда мы даже находили о чём поговорить: про сбор комплектующих, реже — про игры, хотя я, по большему счёту, и не прикасался к тому, на что он тратил, без преувеличения, всю свою жизнь, но поддержать диалог мог, хотя на общение с живыми людьми Лёша отвлекался крайне редко, отгородившись от окружающего мира огромными Рейзерами с прекрасным шумодавом).
Не спасало в моих глаз Лёшу и то, что он был крайне сговорчивым и шёл на уступки. Быстро принял правила комнаты, озвученные мной в первые же дни, и не отлынивал от поочерёдных обязанностей, а после первого же замечания начал дважды в день послушно выкидывать все коробочки из-под лапши и пиццы, упаковок из-под снеков и бутылочный пластик, которые в каком-то совершенно непостижимом количестве собирались у его стола всего за несколько часов. Хранил он залежи своих сухпайков под кроватью, ел не сходя с места и исключительно то, что не требовало временных затрат на готовку — иногда я, поддаваясь жалости и укоренившейся привычке делить еду на всех жильцов, подбрасывал ему что-то из приготовленных мной ужинов, а Андрей делился фруктами — то яблоко рядом с клавиатурой оставит, то половину банана отрежет. Удобно было и то, что он согласился переместить свой компьютер на стол напротив нас — пришлось пожертвовать кухонным местом, чтобы он мог сидеть спиной к нашей с Андреем кровати.
Отчасти такая привязанность к компу играла нам на руку. За его могучей спиной могло разворачиваться какое угодно действо, хоть четырёхактный спектакль, хоть осадки из метеоритных дождей, хоть хороводы из десятка пьяных гостей — к нам частенько заглядывали соседи, чтобы поглазеть на новенького. А мы с Андреем, расположившись на постели, могли спокойно сидеть, прижавшись плечом к плечу, касаться друг друга, даже держаться за руки и не прятать взглядов, разговаривать шёпотм о чём угодно.
Но в остальном всё постепенно превращалось в полный кошмар.
***
Время откатилось назад. Мы с Андреем жили как под контролем тюремного надзирателя, под наблюдением Всевидящего ока — цензура действий, никакого права на ошибку. Снова приходилось прятаться, отдаляться и держать дистанции, терпеть и постоянно ждать каких-то мимолётных мгновений, удачных секунд, — и всё это после того, как за прошлый месяц мы едва ли не срослись друг с другом, из-за чего возникшее положение вещей ощущалось не менее жестоко, чем разделение сиамских близнецов. И мне не хватало Андрея так, как может не хватать воздуха. Остро, пыточно. Мне будто продемонстрировали каково это — быть счастливым, не сообщив заранее, что это был всего-то предпоказ, пробная версия, и вдруг завершили сеанс, сдёрнув шлем виртуальной реальности. От обрушившегося настоящего, головокружительно пустого и серого, меня чуть ли не выворачивало. В весенних, как назло ярких и тёплых, распускающихся новой жизнью декорациях, мы проживали те же самые первые недели февраля с их трусливыми перебежками от случая к случаю, но с той отягчающей разницей, что теперь встречи за пределами общежития (каршеринг, кино, прогулки в поисках безлюдных закутков — разве этого могло быть достаточно теперь? разумеется, нет) я уже не мог позволить их себе в том же количестве из-за растущего объёма работы, а Андрей из-за проблем с деньгами. Экономить ему приходилось вдвое больше, он наотрез отказывался от моей помощи и не покупал себе даже свою любимую колу, а на обед таскал контейнеры с едой вместо того, чтобы, как обычно, перехватить что-нибудь в столовой или кафе — а всё потому, что он стал откладывать на поездку на тренировочные сборы, предстоящие ему в начале мая, потратившись на новое обследование колена, чтобы услышать вердикт врача, который заверил, что на сборы Андрею с большой осторожностью, но можно ехать. Новость об этих сборах перевернула вверх дном все планы и обрушилась на меня неожиданно — встряхнула на крутом повороте и влепилась жгучей, обидной пощёчиной. Будто мало мне было тоски по нему, мало разлук и снедающего чувства несправедливости, будто всё назло и невпопад. Тупик в тупике и очередная захлопнувшаяся перед носом дверь. Потому мне оказалось сложно принять счастье Андрея — это в моей жизни образовалась ощутимая брешь, а для него возможность поездки являлась большой удачей, куда более заманчивой перспективой, и он, сам того не контролируя, сиял, словно выиграл в лотерею, ну, или собрал фулл-хаус на ривере — играя при этом против меня. — То есть, двадцать девятого ты уезжаешь? И возвращаешься четырнадцатого? — уточнял я, до последнего отказываясь верить, что Андрея не будет рядом целых две недели. Может быть, разлука не казалась бы мне таким невыносимым испытанием, если бы я не загадал на эти дни слишком многое. Но ставки были высоки и теперь я не мог безболезненно реагировать на потерю. — Но ты же обещал, что у тебя в начале мая перерыв от соревнований, что тренировок будет меньше… Что мы сможем вместе побыть. Мы же планировали с Сёмой сгонять автостопом в поход на праздниках… и у Эллы открытие выставки, ты же согласился подработать. А концерт? Что, билет твой я сдаю тогда? Именно на этот отрезок времени мы планировали наш первый раз — и хорошо, что всё случилось раньше, потому что остальное посыпалось каскадом, покатилось, разрушаясь, падая одно на другое, вызывая цепную реакцию механизма Голдберга, неизбежно ведущую к моему огромному, подавляющему разочарованию. Я был растерян и расстроен. — Ну… — Андрей выглядел пристыженным, отчего ровно таким же ощущал себя и я, понимая, что по-хорошему мне следует за него порадоваться, присоединиться к восторгу, который так дразняще и раздражающе, почти глумливо пробивался у него сквозь вину. — Я же не знал, что так выйдет. Я был уверен, что не получится. Что мама деньги не найдёт. Но у неё так сложилось, что… — За это тоже ей будешь возвращать долг? — вырвалось у меня. С раздражением, с безжалостным, возникшим самим по себе подначиванием. Но Андрей, не заметивший подвоха, вздохнул: — Буду. Это хорошая возможность… Мне правда очень повезло. Я не могу отказаться. — Хорошо. Да, хорошо, — отступил я, попытавшись притянуть на место эмоций здравый смысл. — Здорово, что ты поедешь. Просто я… Договаривать я не стал, дёрнул плечом, мол, сам знаешь. Андрей отлично понимал, что именно «просто я» — надеялся, ждал, предвкушал. И всё зря. — Прости… Прости, пожалуйста, — пальцы поверх моей руки, взгляд прозрачно-синий, бездонный, накрывающий с головой и согревающий, как нырок в горячую, морскую волну. — Это всего две недели. Приеду — и будем вместе. Эти «всего две недели» казались мне не меньше, чем последним взором на солнце перед спуском в долгое блуждание по сырым, беспросветным подземельям. Я не мог не напомнить об этом: — Ну да. Вернёшься — а там сессия, у меня госы с дипломом, а у тебя ещё подготовка к сезону, как ты говорил. До июля не разгребёмся. — Ничего... Это же ненадолго. Всего чуточку потерпеть. А потом почти всё лето впереди. Весь июль и весь август будем вместе, только вдвоём. И он приник ко мне утешающим поцелуем, прижался многообещающим объятием, которые залепили мою досаду, как свежую рану пластырями — пусть и не совсем стойкими. Обещание лета здорово обнадёживало. Для Андрея эта поездка равнялась долгожданному, почти сказочному путешествию — десять дней на юге, хорошая компания и общие комнаты, посвящение себя любимому делу; и по рассказам мне представлялось что-то вроде детского лагеря на берегу моря. Со сборами его связывали лучшие воспоминания детства и подростковых лет — те ценные моменты, то безгранично счастливое время, когда он уезжал от матери в место, где его понимали и принимали, так, как ему было нужно. Туда, где любили за то, за что мечталось быть любимым больше всего — за результат, за лучшее время на секундомере, за упорство и силу. Где любили так, как хотелось быть любимым — игнорируя его существование вне дорожки, подтверждая, что за пределами трека его самого не существует вовсе, как отказывался тогда существовать он сам. Не отмечая ни его характера, ни чистоты и открытости в нём, ни те славные, пронзительно-живые мелочи, за которые так надёжно цеплялось моё собственное сердце, не выделяя ярких деталек во внешности. Не замечая ничего из того, за что любил его я и на что ему было — в лучшем случае — всё равно. И мне следовало понять Андрея и прочувствовать, обрадоваться, но я всё никак не мог подключиться к нему и начать снова работать так, как нужно, как правильно, сродни пришедшему в неисправность устройству, оказавшемуся в состоянии поддерживать лишь старое программное обеспечение — я жил прошлым месяцем, существовал в пределах несуществующего, каждый раз с удивлением и горечью сталкиваясь с настоящим. Разочарование так и пролегло между нами, откололо меня от Андрея с его радостью и предвкушением, а он и не замечал происходящих вокруг него и в нём самом перемен. Менялся Андрей заметно. Всё чаще он будто отстранялся, собирался и наводил себя на одну-единственную цель, в определённую точку — и оттого его свет понемногу переставал быть полноценно-солнечным, всеобъемлющим, согревающим и начинал бить в одном направлении, игнорируя сгущающуюся тьму. Прицельный луч, лазерная указка. От него всё больше, всё ощутимей разило соревновательной отстранённостью — прохладностью и непробиваемой концентрацией, словно он забывал их сбрасывать, когда возвращался ко мне, как военный, не снимающий форму даже дома, или механик, в чью кожу машинное масло въелось настолько глубоко, что его ничем не оттереть. Лишь сейчас ко мне пришло понимание, что имел в виду Андрей, сомневаясь в возникновении дружбы, случись нам встретиться детьми или подростками — я тогда возражал, полагая, что причина кроется в его стеснительности и робости, не подозревая, что в то время Андрею попросту было бы всё равно на меня и мою дружбу. И сейчас, ужасаясь, наблюдал за тем, как то время наступает снова. Я понимал, почему так происходит. Он ведь не раз делился важностью своего полноценного возвращения на прежний уровень, говорил, как необходимо ему было обрести утерянную надежду, оттереть крест на желанном будущем, — и жутко им гордился, восхищался — я бы так точно не смог, никогда бы не сумел. Но ещё я переживал. Скучал, находясь вблизи. Считал главной причиной перемен то, что мы снова сидим по разным углам, спим на разных постелях, находимся по разные стороны — и, безусловно, так оно и было. Недостаток близости Андрея и патологическая нехватка его внимания мешали мне обрести уверенность в нас, и я, после разговора о своих прошлых отношениях отчаянно желая убедиться, что между нами точно всё в порядке, сделать этого никак не мог. С лёгостью рушились и все мои защиты от ревности, преграды от неуверенности — растворялись бесследно каменные стены, ещё недавно оберегающие меня от страхов так нерушимо, что я и забыл об их существовании, принимая защиту, как данность. Меня словно выбросило в эпицентр сражения, катапультировало прямиком из тёплой постели и сказочных сновидений на поле боя. Повсюду мне мерещились враги. Однажды на странице Андрея, в его подписках, я мельком увидел Антона. При взгляде на знакомое лицо на фото у меня само собой вырвалось: — Зачем тебе он? — Не знаю, — растерялся Андрей. — Он давно подписался, ещё до того, как мы к нему на дачу приехали… Он тогда, вроде, Давиду не мог дозвониться и просил что-то передать. Ну, я в ответ кнопку ткнул... Что-то не подумал даже. Хочешь, отпишусь? — Нет. Похуй. (И после этого я всё прокручивал в голове тот случай у Антона в гостях и никак не мог избавиться от того, что мне подбрасывали неуёмные, осмелевшие и обнаглевшие, растущие чуть ли не с каждым часом сомнения — это Андрей позволил Антону поступить подобным образом, это Андрей подал ему какой-то сигнал, знак, взгляд, ну не мог же Антон вот так запросто, на ровном месте сделать необдуманный жест? Понимал, насколько это глупо, и себя же за эту глупость не выносил). Не выдержав и минутной паузы, я поинтересовался: — А к тебе часто вот так подкатывали? Как Антон тогда. Лицо Андрея изменилось, одновременно выражая и недоумение, и насмешку, и неловкость. Вскинув бровь, он фыркнул: — Не. Кто бы… Да я особо ни с кем не общался. Тем более с такими… В такой компании. Ну, может, пару раз... Мы снова ожидали окончания стирки в прачечной, разместившись на скамейке — в нашей комнате засели и Лёша, и Давид, поэтому побыть вместе вот так, переплетая пальцы и поглаживая друг другу руки, мы там не могли. На коленях у меня лежал ноутбук, но на него я отвлекался редко и, быстро отправив сообщение, продолжил выяснять: — А здесь, в общаге, было такое? — Ага. Не прямо так открыто. Что-то похожее, может. — Кто? — Лёха. — Лёха?! — Я так резко крутанул головой, что щёлкнуло что-то в шее. — Да не наш, не этот, — Андрей невольно рассмеялся от нелепости моего предположения. И уточнил: — Я про Лёху-журналиста. Который на третьем курсе. — Нихуя себе, — не поверил я. Такой расклад выглядел более реальным, но всё-таки тоже сомнительным. — И что он?.. — Да… Ничего особенного. Звал к себе посидеть, пока соседей нет — что-то такое. Ну, это ещё осенью. В ноябре, может. И зимой, когда я к нему заходил… Он так, намекал слегка. — А ты чего? — Ничего, — пожал он плечами. Было заметно, что тема разговора его и напрягала, и смущала, и расстраивала. — Прям совсем-совсем ничего? — Прям совсем-совсем, — с раздражительной, нервной уверенностью ответил он. И устало: — Да я бы тебе давно уже рассказал, если бы было что-то. — Да уж. — Я зажмурился, потёр уголки глаз костяшкой указательного — на пальце осталась влага. Глаза в последнее время здорово слезились из-за постоянного механического света экрана и напряжённости. — Куда ни посмотреть, так везде геи. — Да вряд ли он гей. Может, ему просто интересно и… — Ты понял о чём я. — Ну… Да. Наверняка их больше, чем ты себе представляешь, — уголок губ Андрея дёрнулся, но улыбку это не напоминало даже отдалённо — а всё равно оживило лицо, смягчило. — Говорят же — если ты не знаешь ни одного гея, не значит, что их нет. Это значит, что тебе не доверяют. На чужое доверие мне было плевать. А вот доверять самому — хотелось, но казалось невозможным, непосильным. И я завидовал и самому Андрею, готовому открыться близким людям, и филологу с третьего этажа, не заботящемуся о насмешках и с самого начала не пытающемуся скрываться, и Антону, не постестнявшемуся поставить себя в неудобное положение. А особенно — Юре. Одно упоминание этого имени вгоняло меня в иррациональный гнев, угрюмую, давящую тоску, меня раздражал и отталкивал один лишь его образ, мнимое присутствие в разговоре. Так же как и в случае с Антоном, я заметил, что они с Андреем подписались друг на друга в соцсетях — и вот я вижу, как он пишет что-то в ответ на опубликованное Андреем фото, его аккаунт в списке сердец под постами. Я молчал и не подавал вида, стараясь не расстраивать Андрея недоверием, ведь — кто бы говорил, да? но мысли шли в обход разума, колотились и крутились в настойчивом «а вдруг, а вдруг?» Из-за таких обострённых реакций мне стало чудиться, что Андрей упоминает это имя всё чаще, всё охотнее, вот и сейчас он заговорил о нём: — Мне до Юры казалось, что таких, как я, не существует. Не бывает где-то рядом, в реальности. А когда услышал про него слухи, сразу как-то легче стало. Позже он сам признался. Точнее, не признался, а… В общем, говорил что-то про отношения и сказал «мой партнёр». Не «моя девушка», а прямо вот так. Да, сначала все ржать начали — что там, деловой партнёр, что ли, стебались. Но всё равно всем сразу понятно стало… Это было похоже на издевательство — или на глупость. Я отвернулся и, развернув Сиквел, уставился в экран, а Андрей всё не замолкал: — Сначала ему трудно приходилось, а потом все привыкли. Всем плевать, давно уже, никто внимания не обращает. Да и ему самому тоже похер. — Ты рассказывал про это, — я убрал обе руки на клавиатуру, чтобы дописать строку. Повисла тишина. Андрей достал телефон, начал пролистывать ленту. В таком напряжённом, отдалённом молчании мы просидели минут десять. После чего я, не глядя на Андрея, по-прежнему старательно сосредотачиваясь на рабочей задаче (вынести всё лишнее, обеззаразить опасное, дезинфицировать — всё равно, что порядок в операционной навести), наконец озвучил давно напрашивающийся вопрос: — У тебя с Юрой было что-то? — Чего? — Андрей повернулся, уставился на меня. Я всё же посмотрел на него, когда он дёрнул головой: — Нет, конечно. Ты что, думаешь, что я скрывал бы… Я перебил: — Почему? — Что — почему? — Ну, почему у вас ничего не было? — Потому что… — он заметно смешался, по лицу поползла тень непонимания, недоумения. — Да много почему. Мы жили в разных городах. Никогда не общались близко. Да и вообще — не общались вот так, лично. Ну, и он тоже бегает. А я же не… — Не встречаешься ни с кем из… спорта, — закончил я за него. Аргументы выглядели веско, логично. Но вот одной-единственной, самой важной и такой необходимой мне причины не прозвучало. И я, не отводя взгляда от лица Андрея, пытаясь уловить в нём любое изменение, уточнил: — Но он тебе нравился, да? Отвернулся я до того, как Андрей открыл рот, потому что и без слов стало очевидно, что — да. В животе резко, больно полоснуло, как кнутом, как тонкой горящей веточкой из костра, какой меня обожгла однажды сестра. Сознание, найдя правильный, ожидаемый ответ, который так долго искало, запротивилось, заныло — нет, нет. — Да не прям нравился… — Андрей напрягся, сцепил пальцы, крутанул кольцо на указательном. — Нет, он сам, целиком, не нравился. Но… Может, внешне немного. — Понятно. — Дим, — в интонации Андрея прорезался испуг, ненужная, а потому неприятная мольба. — Это же давно было… Точнее… вообще же ничего не было, ну. Да как будто тебе никто никогда не нравился… Блять, — Андрей немного разозлился на самого себя, на сбивчивость собственной речи. — Зря я вообще про это всё. Разумеется, мне много кто нравился, я влюблялся и любил, западал на кого-то мимолётно и не всерьёз или любовался, цеплялся вниманием, задерживал взгляд — да только это не имело никакого значения, потому что моё сознание без труда мирилось с собственным прошлым, а вот прошлое Андрея болезненно отвергало, словно отторгало искусственно пересаженный орган, заставляя тело бороться, противиться, гнить. Удивительно было то, как меня раскалывало пополам, разделяло на две противоположности — где-то существовала рациональная часть меня, рассудительная и хладнокровная, над которой брала верх до абсурдности эмоциональная половина, капризная, как ребёнок, отказывающийся принять правду о Санта Клаусе. Примитивная фрустрация, глупое упрямство — всё равно, что всерьёз горевать о невозможности уметь стирать память. Андрей поймал меня за руку и погладил с тыльной стороны, у костяшек. И впервые говоря об этом открыто, ласково попросил: — Не ревнуй, пожалуйста. Не ревнуй. Слова у меня с трудом шли из сухого, стиснутого, будто металлическими кольцами, оплетённого по-удавьи горла: — Я стараюсь. — Ты же знаешь, что мне никто не нужен, кроме тебя. Ты же видишь это. — Да. — Всё же хорошо? — Да. — Точно? — Точно. — Ты же веришь мне? — Верю, Андрей. И это была чистая правда. Об измене, о классическом её проявлении, каких-то вполне определённых действиях и физическом сближении, я и не думал — точнее, думал, но старательно выбрасывал из головы заскакивающие туда резво, как кузнечики, фантазии, — поскольку предположить такое было сложно и нелепо, даже немного смешно. Я знал, что Андрей не позволил бы себе, попросту не смог бы. Но и возможность подобного варианта, на самом деле, не так уж пугала меня. Я бы принял, простил, заставил себя смириться, если бы он вдруг на час-другой перестал быть самим собой, поддался чему-то физическому, примитивно-первобытному— как сделал это когда-то я сам, сделал дважды, — смог бы понять, если бы Андрей непременно захотел найти то, что я никак не мог ему дать. По-настоящему же я страшился встречи Андрея с тем, для кого ему не придётся так упорно отыскивать в себе прощение. Кого-то, кто не предавал. Кого-то открытого и лёгкого, без лишних заморочек, такого, как он сам, и в конце концов, сближаясь с ним или с ней и отдаляясь от меня, Андрей поймёт, осознает наконец, что бывает гораздо лучше, чем со мной — с таким ограниченным, скрывающимся, стыдящимся мной.***
И всё же одного этого «внешне» мне стало достаточно, чтобы начать переживать ещё больше. Фантазии перестали быть случайными, а выбрасывать их становилось всё труднее — кузнечики сменялись стаями прожорливой, страшной саранчи. Теперь я не мог не открывать фотографии в чужом профиле, отчётливо дающих мне понять насколько мы с Юрой разнимся, насколько я ему уступаю — «внешне». Я не мог не думать о спорткомплексе, об одной на всех раздевалке и душевых. Не мог избавиться от мыслей об их совместных тренировках — выжатый там до предела Андрей казался наиболее уязвимым и в то же время эндорфиново-счастливым, окрылённым, привязанным лучшими эмоциями и впечатлениями ко всему, что его там окружало, как собака, следующая за хозяином беспрекословно, без поводка и ошейника. Неудивительно, что с каждым днём я всё больше и больше тревожился из-за отъезда Андрея на сборы, зная, что он будет жить там с залечившим свою травму Юрой в одной комнате, пусть и поделённой на четверых, но всё же общей, и при мыслях об их сожительстве меня начинало потряхивать в приступах злости и бессилия. Я пытался избавляться от навязчивых образов и ярких картинок, но это было все равно, что не думать о белом слоне, и сколько бы я ни гнал сомнения, они крепли с каждым днём, крались за мной, шли по пятам, а ночью, дождавшись усталости и одиночества, оторванности от Андрея, окружали и ждали, когда я вконец ослабну, чтобы наброситься и растерзать — притаившиеся в кустах жадные, красноглазые хищники. Сложно было представить, что будет, когда мы останемся с ними в абсолютном одиночестве. Расставание с Андреем казалось невозможным, невыносимым в подобных обстоятельствах; внутри я болел, словно борясь с какой-то заковыристой формой гриппа или воспалением лёгких — за грудиной тяжелело и саднило, а охватывающая меня бессильная злоба напоминала горячку. — А это прямо очень важно? — негромко, почти полушёпотом спросил я. — Сборы твои. Такое ощущение, что вы там… как бы, отдыхать будете. Прачечную закрыли на ночь, в читальном зале обложились учебниками две какие-то девчонки, поэтому мы с Андреем сидели в комнате, втроём — Лёша приклеился, как обычно, к компьютеру и из его наушников неслись героически надрывные вопли на японском, я за столом у окна без конца щёлкал кнопкой Ctrl в Сиквеле, а Андрей, сидя на моей постели, настраивал гитару с помощью открытого в телефоне тюнера. Он принялся растолковывать: — Не, ты что. Какое отдыхать… Это просто я тебе рассказываю в основном всякие приколы оттуда. А так там нагрузки — пиздец. Более углублённый подход… Лучшая подготовка перед летним сезоном. Плюс шанс показать себя. На сборах многое отсматривают. Да и вообще… Я три года об этом мечтал. Чтобы вернуться, потренироваться нормально. Думал, что мне больше такое не светит. В отличие от меня, всё ещё не оправившегося от похорон своих ожиданий, Андрей предвкушал поездку, и хоть говорил, что будет скучать, но с каждым днём я слышал всё меньше и меньше искренности в этих словах. Слишком воодушевлённым он был, фонтанировал энергией, пылал азартом. Перепроверял список нужных вещей, организовывал порядок их стирки и чистки и придумывал, что стоит докупить, чаще нужного заглядывал в календарь, а делился теперь, как мне казалось, одними воспоминаниями с прошлых сборов, забавными историями, которым я улыбался немного вынужденно. Противопоставить в ответ мне было нечего, и я обратился к самому вескому аргументу: — Всю учёбу пропустишь. — Да и хрен с ней. В деканате же сказали, что всё нормально. — В деканате… Слушай, а тебе самому не хочется… Ну, типа, не пропускать? Учиться нормально? Диплом получить не просто так. Андрей закрыл приложение тюнера. Не удостоив меня взглядом, склонился к гитаре, повёл пальцами по струнам — вверх и вниз. Проговорил негромко, но отчётливо: — Не хочется. — И, через пару минут, которые он провёл за разглядыванием колков, не требующих такого пристального внимания, добавил: — Я вообще хочу… Я думаю, может, перевестись. В другой универ. — Чего? Ощущение было такое, как если бы меня окатили ледяной водой. Я ошеломлённо посмотрел на него: — Перевестись? В смысле? Куда? Андрей же принялся устраивать гитару на своё законное место между спинкой кровати и столом (я надеялся, что после настройки он поиграет немного — Андрей разучивал что-то из восьмидесятых, цепляясь за отголоски тех дней в мастерской, пытался играть «Under pressure» Боуи и Квин, звучащую на акустике совсем инородно, — но в последнее время гитару в нашей комнате я слышал всё реже и реже). Ответил он спустя удушающе-затяжную паузу, во время которой неоправданно долго и тщательно возился с тем, чтобы поставить Вашбурн ровнее, хоть он в этом и не нуждался: — Ну… в технический, может. — О, — выдавил я. — Вот оно что. Технический университет находился на другом конце города и отличался менее строгими требованиями к учащимся. Невозможно было не признать, что мысли о переводе разумны, и они возникали у Андрея давно, зрели с момента зачисления в сборную — однажды мы обсуждали такую возможность, но как-то полушутливо и мельком, вскользь, и быстро об этом забыли. Тогда это показалось нецелесообразным, да и Андрей искренне любил студгородок, его особенное месторасположение, наш хороший университет и, хоть общежитие не отличалось комфортом, всё-таки к комнате невозможно было не привязаться. Но — всегда существовало какое-то «но», маячило на задворках, пряталось, а тут вдруг выскочило в полный рост, — но в техническом Андрею было бы спокойнее учиться. Хороший вариант, лучший из возможных — для него. Не для нас. — И на кого ты хочешь переводиться? Тоже на историка? — М-м… Наверное… Я поспрашивал, там на гуманитарном факультете вроде не так тяжело. Говорят, если сетку здесь закрою, то сразу на второй курс возьмут. Разницу предметов только нужно будет сдать. Я посмотрел — она небольшая, так что… Поначалу я не понял отчего мне стало так неприятно. Будто щипнуло что-то изнутри, передёрнуло, выкрутило всего, как в детской пытке крапивой, до жжения, до тошноты. Дошло с опозданием. Андрей посмотрел. Поспрашивал. Всерьёз раздумывал о таких крупных переменах — а я и не подозревал, не знал ни о чём. Он готовился, выяснял, искал варианты — для себя. Не для нас. — Спрашивал? У кого? — Мне почему-то захотелось посмеяться. Ответить я Андрею не дал, понизив голос до полушёпота, сыграл на опережение: — Погоди, дай угадаю. Юра там учится, да? — Нет, — Андрей покраснел, дёрнул подбородком. — С чего ты вообще… Спорить мне не хотелось, я перебил: — Окей, допустим. А жить ты где будешь? Во мне мелькнула хрупкая, как стекло, надежда — ну не мог же он начать рассматривать перевод в другой университет, проигнорировав меня, наверняка припрятал хорошую новость, подумал обо мне и о нас заранее, может быть, сейчас он скажет, что согласен жить вместе, — но Андрей её тут же разбил: — Ну как — где… В общаге. Там же тоже они есть. И я пожалел, что вообще дал этой надежде возникнуть — осколками оцарапало так, что сделалось больно. — Заебись. Выражение моего лица заставило Андрея поторопиться с оправданиями: — Да это же не точно. Я ещё думаю. И не обязательно после этой сессии. Зимой тоже есть вариант… — Отлично. Тогда расскажешь мне сразу, как переведёшься. Желательно после того, когда я сниму квартиру здесь, чтобы подальше от тебя жить. А то что-то рано ты меня предупреждаешь. Я снова отвернулся к ноутбуку, не дав Андрею возможности извиниться — а он хотел, я видел. Он перебрался с одного края кровати на другой, приблизившись ко мне сзади, дотронулся до плеча, касанием попросил обратить на него внимание, но я качнул головой — «давай потом», потому что не видел смысла пытаться поговорить при Лёше. В другом случае я бы наплевал на работу и лёг к Андрею, позволив обнять себя, целовать и шёпотом чутко, сердечно объяснять то, что я, возможно, не так понял, до тех пор, пока не смягчился бы и не оттаял, а после, быть может, мы смогли бы поговорить обо всём искренне, доверительно, как раньше. Но такой возможности не было. Впрочем, и те мгновения, когда мы могли быть друг с другом откровенными, тоже не слишком помогали. Как-то раз нам выпал удачный момент уединения — Лёша с Давидом сидели в университете, у меня в тот день стояла всего одна пара, а Андрею перенесли тренировку, и он примчался ко мне прямиком с занятий. Дорвавшись друг до друга, изголодавшись, соскучившись, мы почти всё время провели в постели, в жадных, быстрых повторениях, но, всё-таки выдохшись — в последний раз я и кончить-то не смог, а Андрей здорово с этим затормозил, что ему было совсем не свойственно, — разговорились. Но и это оказался такой скачущий, странный диалог, словно мы никак примериться друг к другу не могли, перестали стыковаться, и каждый раз, идя навстречу, промахивались — на миллиметры, незначительно, но ощутимо. Я говорил: — Я буду очень сильно скучать. Так не хочется отпускать тебя. И это было слабо сказано. По правде мне хотелось привязать Андрея к себе, пристегнуть ремнями, приковать наручниками. Сберечь у себя навсегда с рвением коллекционера бабочек, поймавшего представителя редчайшего вида — наколоть булавкой, убрать под стекло, поместить в самое укромное место, как ценнейший экспонат. Но вслух об этом я не говорил — привыкший к поездкам и уставший от материнского контроля Андрей такого рвения, вероятно, не оценил бы. — Мне тоже будет тебя не хватать. Вот бы тебя с собой взять, — вздохнул он, натягивая футболку, а я с сожалением проследил, как ткань занавесила его тело, скрыло небольшое, оставленное мной пятнышко поцелуя под ключицей. Андрей наклонился, чмокнув в висок, а я кивнул: — Забирай. На самом деле, даже если бы я представил, что такое возможно, ехать мне туда совершенно не хотелось. Куда больше я бы обрадовался, скажи Андрей, что желает остаться. Почувствовал себя спокойнее, если бы услышал то, что он обычно говорил перед поездкой на соревнования: «Не хочу никуда. Ни с кем. Хочу с тобой быть». Но сейчас Андрей весело согласился: — Заберу. Расфасую тебя по чемоданам. — Чего так жестко, — хмыкнул я. — Не в Питер же едешь. — А жаль. Давно там не был, — Андрей снова откинулся ко мне на постель и как бы невзначай, но больно-пребольно укусил за плечо, и не успел я отреагировать, как поцеловал в шею, подышал в ухо, завозился весь, заворочался, прижимая меня к себе, обхватывая руками и ногами, пристраиваясь поудобнее. — Помнишь, зимой, когда ты на соревы со мной ездил? Мы в хостеле сидели с пацанами, которые в Питер ехали. — Помню, конечно. — До сих пор жалею, что тогда не уехали с тобой тоже. Могли бы пару дней там потусить. Или… вообще переехать. В Москву бы. И он посмотрел на меня как-то вскользь, мимоходом — подцепил взглядом, как крышку отставленной на дальнюю полку коробки, которую так и не решился открыть, убрал, отодвинул снова в сторону. Я не придал этому значения, не заметил под нахлынувшим на меня потоком самых смелых мечтаний: — Ага… А хочешь, поехали летом? В Москве покажешь где жил, к Дине заедем, познакомитесь вживую… а потом в Питер, на мосты разводные смотреть — ну, и всё такое. Или, — я приподнялся на локте, приободрился, давая свободу накопленным фантазиям, и они хлынули бурно, неукротимо, не давая мне заметить выражение лица Андрея: — Может, на море, м? Там тоже в хостеле можно пожить, да хоть в палатках, или — вот представь, снимем какую-нибудь комнату в деревне на берегу, будем с тобой на рассвете бегать купаться… Или нет — поехали к тебе, в твой город? Ты там у себя дома сможешь пожить, деньги не тратить, а я квартиру где-нибудь рядом сниму. На озеро твоё съездим, я пиздец как хочу там побывать. Сессию закроем, всё сдадим, я поступлю в магистратуру и можно будет… — Ну… — Андрей наконец решился перебить меня, но тут же замялся. Виновато посмотрел: — Летом же у меня самый насыщенный график. Тренировки, соревов куча... Самый сезон будет. Я вообще никуда не смогу… Только если ты со мной будешь выезжать. В Питере будет чемпионат, так что можно... — Да брось, — я улыбнулся, опрометчиво позволив воображению охватить голову, слишком отчётливо давая себе представить, как мы ныряем в солёную морскую воду, целуемся, зажмурив глаза, или как опаздываем и не можем попасть в хостел из-за разведённых мостов, или как стоим во дворе блочной пятиэтажки и Андрей говорит: “На этих качелях я “солнышко” делал”, тычет в крышку люка: “Сюда чуть не провалился, помнишь, рассказывал?..” Спросил, убеждённый в том, ответе, который мне хотелось услышать: — Что, у тебя пару недель свободных не будет? Не на месяц же поедем, так, совсем ненадолго… Ты же знаешь график соревнований, по-любому будет какое-то окошко? Давай, проверь. А я сейчас билеты гляну, они дешевле должны быть, я куплю заранее. — И, посмотрев на Андрея, неправильно истолковав его взгляд, добавил: — А ты накопишь и вернёшь. Вздох, глубокая ямка прикушенной щеки. Он качнул головой с трудом, будто противясь обстоятельствам: — Не. Никак. — Ну Андрей. Хочешь сказать, что у вас там никто летом не отдыхает? — всё ещё не верил я. — Прям каждый день соревнования? — Ну… Кто-то да отдыхает. Но мне тренироваться нужно будет по графику. Форму поддерживать. Пропускать никак нельзя. Я из-за колена после отдыха в сто раз хуже снова форму набираю, — терпеливо объяснил он. И с надеждой: — Но мы же можем потом? Слетать ко мне в гости зимой, например. На Новый год, на каникулы. Там зимой ещё красивее. Лёд прозрачный, как стекло, ровный, можно будет на коньках кататься… Хотя… — Потёр лицо, поморщился с сожалением: — Блин, озеро в начале января ещё не замёрзшее толком, не получится… Но там всё равно красиво очень. Я опустился на постель. Долгожданное лето, стоило взглянуть на него более пристально, подойти поближе и подвести к нему Андрея, растворилось миражом, оставив после себя плоскую, скучно-одноцветную равнину. Рабочие дни, поездка к родным в одиночестве, бесконечное ожидание Андрея — десятки ежедневных расставаний. Пришлось пожать плечами: — Ладно, придумаем что-нибудь. До Нового года ещё далеко. — Да оглянуться не успеешь, — улыбнулся Андрей миролюбиво, приткнулся носом к моей щеке, целуя куда-то около челюсти, проводя под ней кончиком языка. — Скоро будем желания на бумажках жечь. — Скоро, — эхом повторил я. И я обхватил Андрея обеими руками, крепко прижался лицом к его шее, зарылся в него всего целиком — в его запах, в биение сердца и отголосок смеха, вызванный моим порывом, и в голос, зазвучавший моим именем, лаской. Я пытался насладиться им, насытиться его присутствием про запас, накопить, удержать, до того, как вернутся соседи, до того, как он уедет. Но от невозможности это сделать всё понемногу рассыпалось. Время вместе с Андреем уносилось от меня, утекало то каплями, ручейками, то неудержимыми потоками — вот взглянешь, а там, где были построены плотины и дамбы с запасами, пустыня, — оно бежало и бежало от меня так быстро, как умел бежать он сам.***
Не последнюю роль в ухудшающемся положении играла и постоянная, тягостная и выматывающая нехватка телесного единства: обыденных касаний, долгих, спокойных поцелуев, крепких объятий, и — самое главное — секса. Повторить то, что было в мастерской Лизы не представлялось возможным, хотя с тех пор одного этого и хотелось, об одном этом и думалось — может быть, потому, что отказываться от большего уже само по себе являлось испытанием, а, может быть потому, что я стремился ещё прочнее заякорить Андрея к себе, а кроме этого не находил других, более удачных и правильных возможностей. Полноценный, настоящий секс и полная беззащитность Андрея в нём, его хрупкость, абсолютное доверие и зависимость казались чем-то веским, нерушимым, тем единственным, что зависело от меня. Но пока мы не могли даже как раньше до поздней ночи пробыть друг с другом в одной постели. Выкраивали моменты, хватались за любую возможность. Снова задние сиденья машин, туалетные пятнадцатиминутки, лёгкий, скомканный петтинг через одежду в читальном зале, а стоило Лёше уснуть, как мы цеплялись друг за друга по ночам — Андрей опускал со своего второго яруса руку, просунув её между кроватью и стеной, и я вытягивал ему навстречу свою. Слепое рукопожатие, вдруг дотянувшиеся друг до друга пальцы в композиции Сикстинской капеллы. Если наши соседи отворачивались к стене, то я приподнимался, приникал губами к ладони Андрея, бесшумно следовал к предплечью, к сгибу локтя, пока он гладил моё лицо, волосы, задерживаясь на макушке. Однажды мы поменялись постелями, и уже я, устроившись на животе и подвинувшись к краю, свесил руку к первому ярусу и Андрей долго-долго целовал её, а затем — всего меня мгновенно стянуло к низу живота нестерпимо, грузно — обхватил пальцы губами, вобрал их в рот, мокро обвёл языком. Я на ощупь огладил изнутри его щёку, подцепил подушечками нёбо, незряче очертил губы, идеально ровную кромку зубов. Скользнул вдоль заострившегося языка — к горлу. Со жгучим возбуждением, заворочавшимся в теле нутряным, гнетущим гулом, зашумевшим, будто высокочастотный ток в трансформаторе, почувствовал, как Андрей двинул головой, втянул пальцы в вакуум. Перед глазами у меня тёмная пустота, полное ничто, зато на пальцах — глубокое, горячее, подвижное, а в голове вспышками образы и картинки десятков, если не сотен, воспоминаний о том, как Андрей стоит передо мной на коленях, и казалось, что сквозь темноту и преграду проступает его тягучий, отрешённый взгляд. Уткнувшись лицом в подушку, я поднырнул второй рукой к своему паху. Это было по-своему хорошо. До тех пор, пока Андрей не издал случайный громкий звук — Лёша заворочался во сне и, не просыпаясь, развернулся лицом в комнату. Андрей отпустил меня — пальцы остудило контрастной прохладой, пустотой, и я лишь чиркнул ими о воздух. Мы прислушались, замерли — ничего. Через пару минут экран моего телефона загорелся, всплыло уведомление от Андрея, появилось в диалоговом окне «я так хочу тебя». Быстро вытерев пальцы о простынь, я ответил тем же, и мы написали друг другу ещё с десяток сообщений, пока Андрей не отправил: «не могу. давай выйдем в туалет». В строке набора я машинально напечатал «Пойдём» — и тут же стёр. Что-то встало во мне поперёк, завозражало, застопорило при взгляде на кровать напротив, как бывало всегда, стоило мне допустить хоть одну мысль о согласии на предложение Андрея рассказать кому-то о нас, и я, зная, что отказ может обидеть, раздражаясь на эту обиду, страшась её, всё равно написал: «Не стоит», ткнул в иконку отправления сообщения — и с отторжением к самому себе и сошедшим на нет желанием, замер в ожидании ответа. А Андрей написал что-то вроде: «что, уже с эрекцией проблемы?», намекнув на другое ударение в слове моего сообщения, пошутил, отправил дурацкий стикер, и я немного выдохнул, хоть и не избавившись от саднящего сожаления. Подобных случаев, когда мне приходилось одёргивать от Андрея руку, отворачиваться, делать шаг в сторону и отвечать отрицанием на его предложения накапливалось устрашающе много — и ничего поделать я с этим не мог.***
И всё-таки, чуть меньше, чем за неделю до сборов, Андрей не вытерпел, согласился снять квартиру — неудовлетворённость крепла и ширилась, висела на нас двоих мёртвым грузом и, кажется, он справлялся с ней чуть хуже, чем я, — и мы подобрали студию в новостройке, неподалёку от спортивного манежа, куда он собирался уйти утром — о пропуске тренировок в связи с грядущей поездкой и речи не шло. Квартирка попалась самая обыкновенная. Паршивый ремонт от застройщика, новая, но уже прокуренная мебель, пятна, сколы, вместо ванной — хоть и большая душевая кабина, на кухне нерабочая, как оказалось, духовка. Собранный в вазочке с сухоцветами намёк на гостеприимство, попытка скрасить гостиничное равнодушие цветастыми диванными подушками. Это было самое лучшее из того, что удалось найти за короткий срок, и в целом всё выглядело вполне прилично, уж получше какой угодно общажной комнаты, но при одном виде фотографий на сайте с арендой жилья слишком заострялась тоска по мастерской, расходилась вразрез обстановка и мерещилось, что и время здесь протечёт иначе — так же невыразительно, сдержанно, сухо. Ощущение оказалось обманчивым. Стоило увидеть встречающего меня Андрея, как все сомнения улетучились. Я всё чаще, всё прочнее убеждался, что вблизи него весь мой мир менялся на каком-то подсознательно-молекулярном, непостижимом уровне, перестраивался, распускался, дышал будучи безжизненным, и даже эти стены, их невзрачность и прохладная пустота глубокой ночью и вовсе превратились в преимущество. Никакой одомашенности и приземлённости, одна лишь мимолётность случая, драгоценный момент — сродни ночёвки автопутешественников в первом попавшемся мотеле, на исходе которой предвкушаешь дальнее путешествие, брезжущий рассвет. За окнами действительно светало к тому моменту, когда мы оба подошли к финишу, кончили почти одновременно. Несмотря на прошлый удачный раз, сейчас подготовка заняла едва ли не полночи (а ведь тогда, в мастерской, думалось — куда уж дольше), затянулась на часы: плавная, будто фортепианная мелодия, близость, неотрывная, непрестанная гладкость и текучесть касаний, переливающихся от одного к другому, как вода из сосуда в сосуд. Быстро набравший соли привкус кожи, чередующиеся, перескакивающие друг через друга, как в чехарде, стон и вздох, блестящие, словно удочная леска, нити слюны, протянутые от губ Андрея до головки моего члена. Между всем этим перерывы на глоток воды, поход до душа, разговоры вполголоса — лежим на спинах, плечом к плечу, глядя в потолок, остывая, как раскалившиеся, вышедшие из строя от перегрева батареи. Спустя несколько таких туманных, неторопливых часов, после долгой ласки пальцами и языком сзади (на которую Андрей снова согласился не сразу, поддался с трудом, жутко смущаясь то ли меня, то ли себя, то ли собственного удовольствия), Андрей наконец смог принять меня — сидя сверху и медленно опускаясь, пока я поддерживал его под бёдра, до головокружения, до свербящего во всём теле нестерпимого, почти мучительного удовольствия ощущая, как член постепенно охватывает невообразимой теснотой тела, крепким жаром, скользкой химической влагой. В голове бились, вились, крутились бесконечное «да» и зацикленное «ещё», пока я пытался уследить за каждым движением Андрея, насладиться им, налюбоваться, смотрел, смотрел, впитывал, впечатывал: вот дрогнут ресницы и вздёрнется подбородок, удлиняя беззащитную шею, поплывёт и выровняется линия плеч или выгнется гипсовым подвижным слепком торс, очертится чётче рельеф напряжённых мышц и снова сгладится, вот выбьется из общей копны и спадёт на глаза влажная прядка волос, мелькнут локти, впадинка подмышки, покажется кромка зубов из-под приоткрывшихся в стоне губ. Опустившись до конца, Андрей ненадолго остановился, позволяя своему телу привыкнуть, а затем начал мелкое, едва ощутимое движение, лёгкое покачивание. На этот раз мы разговаривали много — сбивчиво, шёпотом, в полустон, в полуулыбку, — и Андрей пытался разузнать, что я чувствую, что именно ощущаю (и нетерпеливо, порывисто, не совсем осознанно сжимался, слушая, какой он тесный, узкий, какой горячий и насколько сильно мне это нравится, и весь вздрагивал, понимая, как сложно мне описать своё удовольствие), а я спрашивал не больно ли ему, получая в ответ горячечный выдох: «Мне хорошо. Мне очень хорошо», который звучал так, что на секунду я впадал в недоумение о том, зачем я вообще задаюсь вопросом о боли. Его ладони перемещались по моему телу, лаская, сжимая, повторяя все линии, углубления и выступы, следуя от живота к плечам, ловили мои руки — оглаживали их и притягивали к себе, чтобы он смог вобрать в рот мои пальцы. Сам Андрей тоже опустил ладонь к моему подбородку, оттянул нижнюю губу большим пальцем и осторожно подтолкнул его между зубов, при этом высоко приподнялся бёдрами, а затем снова медленно опустился до упора, позволяя члену длинно заскользить внутри — и меня затянуло в оглушительное, раскатистое, всепоглощающее удовольствие, горячее и зыбкое, как воздух над раскалённым асфальтом в жаркий полдень. Андрей низко, коротко, но громко простонал, а я, хватанув ртом побольше кислорода, пропустил его палец в свой рот. Обхватил губами. Вроде и ничего особенного, я часто целовал руки Андрея, мог подцепить языком с указательного йогурт, собранный им со стенок баночки, слизнуть с подушечек капельки мёда, но — сейчас это происходило иначе. Как намёк или шутка, которая превращается в правду, неудобную и лишнюю. В этот момент в Андрее — в глазах, в лице, в каждом движении — возникла необычная, напористая жадность, уверенное, тяжёлое стремление — что-то похожее я почувствовал, когда он склонялся надо мной перед тем, как впервые взять в рот мой член. С тех пор ничего подобного в нём не появлялось, была одна лишь ласка и податливость, трепетная послушность, но сейчас вдруг резко и неожиданно проступило вновь. Подушечкой большого пальца Андрей проехался по моему языку вглубь, от кончика до самого корня, заставляя приоткрыть рот, а вторую руку он опустил мне на шею и крепко сжал под подбородком, затруднив вдох. Я растерялся. Со мной никто и никогда такого не проделывал — ни в реальности, ни, тем более, в фантазиях (хотя, чуть позже я вспомнил, как Вика иногда обхватывала мою шею ладонью, но то было нежное, мягкое и хрупкое, как сами её пальцы, касание, будто она стебелёк цветка держала), — и мне это не так уж и нравилось, если не сказать, что не нравилось вовсе. Но — я не мог не поддаться. Не мог отвести от Андрея глаз, а он в ответ смотрел на меня с таким накалённым, невиданным мной раньше возбуждением, интригующей и пристальной тягой, что я, сам того не осознавая, погружался в неё всё глубже и, понимая, насколько сильно ему нравится, как сильно хочется, — и не мог, никак не мог не хотеть в ответ. Вдобавок он продолжал двигаться чуть быстрее и смелее, поддаваясь мне, подчиняясь, и я едва мог справиться с наслаждением, с удовольствием такой силы, что почти задыхался, сгорал, срывался с края в пропасть, водоворот и эйфорическое забвение… Дёрнув головой, я выпустил изо рта его палец, придержал на себе. Андрей остановился, ослабил хватку на моей шее и я попросил: — Подожди. Подожди немного. — Что такое? Набрав полные лёгкие воздуха, я шумно выдохнул, усмиряя подкатившее огненным шаром, грозящим вот-вот разорваться и расплескаться по всему телу лавой, удовлетворение, чуть улыбнулся: — Кончить хочется, ну. — Так давай, — шепнул он. Опустил ладонь на мою голову, прошёлся по ней пальцами так цепко, как если бы намеревался взять меня за волосы — просто их длины не доставало. — Я хочу. Хочу, чтобы ты кончил в меня. От этих слов меня окатило волной жара, высокоградусного зноя, а Андрей снова стиснул пальцы у меня над кадыком, двинулся на члене и взглянул сверху вниз с уверенным, но в то же время смутным, призывным наваждением, выражение которого на его лице чуть не заставило меня ту же секунду исполнить его желание. Вовремя притормозил: — Ну нет… Нет, подожди. Не сейчас. Мы же только начали. И я перехватил запястье той руки, которая оставалась под моим подбородком, мягко закрутив её Андрею за спину, обхватил его самого, подтянул на себя, уложил к груди и прижал лицом к шее. Двинулся, начиная входить сам — медленно, постепенно. Андрей уткнулся горячим стоном мне под ухо и обмяк, обнял, обвил мою голову второй рукой, сам весь припал ко мне, прижался, почти прирос телом к моему телу, кожей к коже. Больше никаких попыток надавить на меня он не предпринимал, наоборот — отдался, расслабился, а потом и вовсе протянул хриплой, сбивчивой просьбой: «Возьми меня сзади», и когда он встал передо мной на четвереньки, то так прогнулся, подтянулся, как-то весь гладко, шёлково оформился, что отдалённо напомнил очертание женского тела, заставив завестись от такой схожести ещё сильнее. Под конец я сидел позади Андрея и удерживал его — подхватив под грудь, прижав лопатками к своей груди, дотягиваясь ладонью до горла и сжимая его до тех пор, пока тело не начнёт слабеть, — опустив на себя, на член до упора, впервые войдя в него полностью, на всю длину, и помогал ему рукой. Долго он не продержался — замер, сжался всем телом изнутри, будто его прошило током и стянуло каждый мускул, выгнулся, дёрнув бёдрами, и кончил долго, протяжно, густо пачкая белым тёмные полотенца под собой. В этот же момент я развернул голову Андрея на себя и, взглянув в полуприкрытые, остекленело-нездешние глаза, отключился сам. Не сдержавшись, уронил его лицом вниз и за несколько осторожных, но крепких, глубоких толчков кончил в него, внутрь (с резинкой, само собой, но это было и неважно), цепляясь взглядом — за сжавшиеся на простыни кулаки, слухом — за глухой, утопленный в подушку стон и гулкое, почти неразличимое «да, пожалуйста». С последней волной подался вперёд, навалился грудью на спину, уткнувшись носом под затылок, в горячую, тягуче пахнущую осенью, имбирной сладкой терпкостью копну волос, продышав его имя, простонав. Не поднимая головы, Андрей завёл руку назад и опустил ладонь на мой затылок и, поглаживая, прижал к себе, задерживая, не позволяя подняться и выйти, и так мы пролежали ещё какое-то время, растягивая это чувство единения, почти слитности и целостности, как можно дольше. Но как только я осторожно приподнялся и сел, Андрей сразу, не задержавшись ни на объятия, ни на поцелуй (поспешно ответил: «Нет-нет, всё отлично, не больно»), сбежал в душ, оставив меня наедине с лёгким беспокойством. Лишь спустя двадцать минут позволил мне тоже зайти в ванную комнату тогда уже точно убедив меня, что с ним всё в порядке. А перед сном Андрей, смешивая голос с поцелуями, долго шептал мне самую красивую мелодию, самую важную мантру. «Мой родной, мой самый лучший, как же хорошо с тобой, я передать не могу — насколько, знаешь, да я и представить не мог, что может быть вот так, что это будет вот так, идеально, ты — мой идеальный», и я отвечал взаимностью, не подозревая, как утром его слова потеряют ценность.***
Проспали в ту ночь мы всего ничего, проснулись кое-как — специально завели будильник пораньше, чтобы до тренировки Андрея успеть побыть вместе, — ещё с полчаса пролежали в постели и поднялись разбитыми недосыпом и усталостью. Но это всё равно стоило того, чтобы снова оказаться в ванной комнате вместе — умыться вместе, принять душ вместе, кончить вместе. Выйдя из ванной, я снова забрался в постель, развалился на широкой кровати по диагонали, наслаждаясь редкой возможностью вытянуться во весь рост, и примостил разболевшуюся, не успевшую отдохнуть голову на подушку — мигрень понемногу подступала слабым мерцанием перед глазами. Андрей появился в дверном проёме с висящим на мокрой голове полотенцем, полуодетым — а я и не заметил когда он успел натянуть боксеры с носками и схватить со стула штаны, — принимаясь оглядывать тумбочку и столик в поисках каких-то вещей. — Ты куда? — я приподнялся на локте. — В магазин сбегаю. Куплю что-нибудь на завтрак, — отрапортовал он. — Я вчера взял продукты, они в рюкзаке, — я снова откинулся на спину и потёр заслезившиеся от широкого зевка глаза. — Забыл в холодильник переложить. Сейчас встану, приготовлю что-нибудь. — И позвал: — Давай только полежим ещё немножко. Пять минуток. Обрадовавшись, Андрей откинул полотенце на спинку кровати, за ним и штаны с банковской карточкой, и плюхнулся в постель, подобрался ко мне вплотную, влажный после душа и прохладный, и сложился, как обычно, в какую-то странную, скругленную позу, очертив меня скобкой — скрючился, поджал ноги так, что его колени оказались у моего затылка, а голова опущенной на живот, где-то над лобком, и он прижался ко мне ухом, опустил ладонь на грудь. Я же просунул руку между его сомкнутых ног, обхватив одну из них, ту, что сверху, и прикрыл веки, чувствуя, как головная боль немного утихает и сверло, впивающееся в висок, отдающее по черепной коробке ноющей дрожью, сбавляет обороты. Хотелось пролежать так подольше, и я уточнил: — Ты сильно голодный? — Не-а, — безмятежно ответил Андрей. Я почувствовал, как подушечка его указательного ведёт вдоль свода моих рёбер, обводит пупок и щекотно падает в него. — Думал, что ты есть хочешь. — Не особо, — я невольно поджал живот. Вспомнив его же давнюю шутливую угрозу, хмыкнул, не открывая глаз: — Только если тебя. — Да пожалуйста. Даже знаю, откуда ты можешь начать, — в тон мне посмеялся Андрей. Я сместил ладонь по его ноге выше и похлопал по ягодице, забравшись под кромку боксеров, сжал с силой: — Я тоже знаю. — Что, не наелся? — вместе со смущением в голосе Андрея проскочила искринка, пальцами он прошёлся по моим рёбрам, щипнул за бок. Я не видел его лица, но знал, что он улыбается, тоже вспомнив тесноту душевой кабины, где мы оба, изловчившись, встали так, чтобы я смог помочь ему кончить языком, опустившись для этого на колени сзади него. — Не-а. Обречён голодать вечно. Посмеявшись, он поцеловал меня в живот, обдал горячим, влажноватым дыханием. Я посмотрел на него, а он в ответ бросил на меня косой, колкий и прыгучий, словно пузырьки от брошенной в воду шипучки, взгляд: — Можем шестьдесят девятую попробовать. — Э-э… Сейчас? — Ага. Как раз удобно лежим, — уголок губ Андрея дёрнулся в несмелой улыбке. — Тебе на бок повернуться и… — он приподнялся и, заставив меня разулыбаться тоже, поцеловал в живот снова, но на этот раз ниже, почти у самого лобка, и снова опустил голову на живот: — И всё. Или, хочешь… я могу сверху, например… — Ну… — я засомневался. Во-первых, после вчерашней ночи и утреннего душа мне требовалась более длительная передышка, а время и без того поджимало. Во-вторых головная боль хоть и замерла ненадолго, проходить всё же не собиралась и могла превратиться в ощутимую помеху. Но не успел я ничего объяснить, как Андрей истолковал мою заминку иначе и попробовал дать задний ход: — Если ты, конечно… Если тебе не будет противно. — Противно? — брови у меня сами собой слетелись к переносице, я открыл глаза и приподнялся, прижав подбородок к шее, чтобы разглядеть Андрея получше. — Как мне может быть противно? Я ж только что это делал. — Ну, всё-таки… Это же другое положение будет. По-другому будет… ощущаться, — его плечо дёрнулось в каком-то стеснённом, беспокойном жесте. Он занервничал. Уверенность Андрея в таком моём отношении к нему неприятно, разочаровывающе удивила; меня толкнуло в спину — исподтишка, подло — осознание того, что в его глазах я выглядел тем, кто мог бы брезговать любимым человеком, будто я день за днём не доказывал обратное. И я снова откинулся затылком на постель — меня словно придавило чем-то тяжёлым. Оставляя руку между ног Андрея, я завёл ладонь выше, погладил поясницу, попадая пальцами в ямочки, пытаясь за них зацепиться: — Это всё ерунда. Ты сам себе про мою брезгливость придумал, поверил в неё и начал загоняться. — И позволил себе немного слукавить, потому что с Андреем это действительно было так: — То, что мне не нравится какой-то сильный беспорядок в комнате или… как ты говорил? Запах испорченного молока? В общем, если мне не нравится что-то такое бытовое, не значит, что мне противно… ну, телесное. На это мне всё равно. Задумавшись, Андрей остался лежать в той же позе, руки его по-прежнему были неподвижными, хотя прошло достаточно времени для того, чтобы он заскучал и начал ворочаться, перемещаться. Неудивительно, движение наверняка происходило где-то в его голове, внутри, где собиралась решимость, чтобы он смог высказать: — Но… с членом же не так. — В смы… — Я сообразил не сразу и замешкался, но до меня всё же дошло, что Андрей имеет в виду. И я уверенно возразил: — Нихуя не так. — А как тогда? — в замешательстве нахмурился он. — Ты же не можешь у меня… ну… — Да могу я… Блять, — я подтянул обе руки вверх, проехался сложенными ладонями по лицу, по волосам, обвёл ими гудящую голову. Выпалил: — Да могу я у тебя в рот взять, без проблем, хоть сейчас. Хочешь? — (последнее я, правда, зря сказанул, в данную минуту у меня, быть может, и не вышло бы, но блеф получился удачным, Андрей промолчал). — Мне не противно, дело вообще не в этом. — А в чём? — В том что… Ну не возбуждает это меня, не заводит. Совсем. Я могу как-то попробовать, но… Вот тебе будет приятно знать, что я себя заставляю это делать? — Не будет, — невозмутимо согласился он. — Ну и вот. Мы замолчали и я посчитал, что тема исчерпана, успел выдохнуть, снова расслабиться, лишь сейчас заметив, что несколькими минутами ранее моё тело невольно напряглось и то, как сильно его сковало в беспокойстве, в непроизвольном отпоре. С ночи на балконе Сёминой квартиры Андрей ни разу не подал вида и намёка на обеспокоенность или неудовлетворённость — и я искренне поверил, что всё в порядке, совсем перестал по этому поводу волноваться, а остатки переживаний и вовсе испарились после того, как я смог предложить Андрею в ответ что-то равнозначное, что-то такое же приятное. Теперь же внутри меня поползли сомнения — лёгким холодком, зудящим предчувствием. Я постарался списать внезапно свернувший не на ту дорожку разговор на банальное любопытство, но Андрей завозился, приподнимаясь, чуть отстранился и сел, опёршись на выставленную в постель руку — и я понял, что разговор продолжается и подтянул одеяло к себе, прикрываясь. Он спросил: — А… к девушкам у тебя такой же подход? Я не стал поворачиваться, смотрел в потолок, когда ответил: — С девушками другое. Удивительно, как мало он знал о моей личной жизни, стараясь туда не влезать, обходить стороной, словно реку с крокодилами — и, может, это было к лучшему, потому что подробности его бы точно расстроили. Он задумчиво проговорил: — По-моему, то же самое. — Вообще нет. Это же разная физиология, внешний вид разный… — Да не похер ли на внешний вид? — перебил меня Андрей. Изучив все его интонации, каждую нотку в его голосе, я мог уверенно заявить, что услышал сейчас хоть и далёкую, уклончивую, но всё же досаду. Повернувшись, я посмотрел на него — голова вбок, виском к плечу, мокрые завитки волос свесились в одну сторону вереницей крючков. Не удержавшись от того, чтобы дотронуться до его руки, я сказал: — В этом смысле — не похер. — Знаешь, — не отозвавшись на моё касание, Андрей выпрямился, всё больше принимая вид человека, готового к серьёзному обсуждению, которое я хотел поскорее закончить, сдавая позиции перед болью, принявшейся просверливать голову с тройным усердием. — Это то же самое, как если бы я отказался с тобой трахаться из-за того, что у тебя обрезанный. — Вообще не то же самое, — возразил я, снова переводя взгляд к потолку. — Это не какие-то мелочи типа обрезания, дело же не в куске кожи. — Куске кожи… — усталый вздох, тихое шуршание — я услышал, как он прошёлся по волосам ладонью. — Если убрать телесное — ну, то, что тебе, как ты говоришь, не противно… то, на что тебе и так всё равно. Если убрать телесное, то в сухом остатке ты делаешь партнёру приятно и от этого сам получаешь удовольствие. Вот и всё. Подобный вывод меня тревожно зацепил, задел за живое, и я напрягся: — Я что, не делаю тебе приятно? — Делаешь, конечно. Я же не об этом. Я к тому что… Ну, можно же и по-другому. Можно пробовать разное, что-то большее. И если бы ты разрешил, я бы тебе тоже… — Да мне этого не нужно. Не хочется. Прикусив губу, Андрей помолчал. И вдруг выронил: — Жаль. Я постарался скрыть то, как этот ответ меня ошеломил. Одно слово — и приятельский спор, привычное нам обоим лёгкое разногласие неожиданно пересекло черту, перекатилось от дружеских перепирательств в угрожающую близость ссоры — настоящей, первой. Я приподнялся на локтях и взглянул ему в лицо: — Вот как. Уже жаль? — В голове тупо и упорно ныло от боли, я начинал злиться, расстраиваться: — А не ты ли тогда у Сёмы на балконе убеждал меня, что всё в порядке? Говорил, что понимаешь меня? Что сам бы отказался от многого?.. Андрей снова зашевелился, садясь поудобнее, подтянул ногу под себя, вторую — к груди, весь подобрался, согнулся, словно сложившись в целое, пополам, как перочинный ножик, одно нажатие — и кнопка приведёт пружину в действие, выбросит заточенное лезвие наружу. Он попробовал поспорить: — Да, но… Но я не дал ему вставить слово, продолжая: — …Вот если бы человек, с которым ты спишь, был, ну, не знаю… копрофилом каким-нибудь, ты бы сделал ему приятное? Получил бы от такого удовольствие? Что-то сомневаюсь. Линия рта Андрея вытянулась в строгую, неприступную прямую. Он смотрел на меня, не мигая: — Ого, спасибо, что сравнил мой член с поеданием дерьма. — Да, давай сейчас к словам начнём цепляться. Ты же понял, что я имел в виду. — А ты подбирай сравнения получше, — ощетинился он. Сдерживающий лезвие механизм разжался, остриё выскочило наружу, грозясь ненароком меня зацепить: — Я от такого откажусь, потому что мне противно. Потому что я брезгую. И если бы ты не хотел в рот брать, потому что тоже брезгуешь, я бы ещё понял. Такое бывает, наверное. Но ты же говоришь, что всё нормально. Ты делаешь вещи и более... — Андрей замялся, а мне чудовищно захотелось выругаться и заставить его называть всё своими именами, но я пытался дослушать: — Ты согласен на большее, а что-то такое… простое… От чего-то такого, что делают все, отказываешься. — Делают все?.. Ты меня сравнивать с кем-то собрался? Мы из-за этого сраться сейчас будем? — Нет. Не хочу я сраться, — угрюмо возразил он, хотя впечатление складывалось такое, что именно этого он и хотел. — Я пытаюсь понять… — Охуенно ты пытаешься понять, — я вспылил и будто со стороны услышал, что голос у меня повышается. От этого пред глазами замерцали вспышки, гудение под черепом отозвалось новой, более сильной волной. — Очень удобно делать выводы, когда судишь по себе. Только все, блять, разные, и если у тебя всё делится на противное и не противное, то у меня не так. — А как? — Да как обычно. Бывает такое, что просто не хочется, некомфортно, не нравится. Мне что, через силу пытаться? Губы Андрея приоткрылись, но, не выронив ни звука, сомкнулись снова. В конце концов он выдохнул: — Я… Да, ты прав. Я понимаю. Я знаю, что может чего-то не хотеться. И что-то может не нравиться. Но… Андрей замолчал — и я понял, что он не продолжит. И мне бы хвататься за эту возможность свернуть разговор, но я порядком разогнался и не сумел ловко вписаться в поворот, да и не смог бы потом не думать о том, что промелькнуло в лице Андрея — глубинное, замутнённое сожаление, невыпущенный вздох разочарования, отравляющий нутро углекислым газом. Мне требовались пояснения: — Что — но? После того, как я собрал одеяло повыше, к животу, и сел, у меня сложилось впечатление, что Андрей весь съёжился, отпрянул — но при этом непоколебимо оставаясь сидеть ровно в той же позе, не сдвинувшись, не шелохнувшись, и лишь поэтому я не подхватил его, не притянул к себе. Он увёл глаза вбок, пальцами собирая простынь морщинками, проговорил: — Иногда становится… ну, как-то… обидно, что ли, что я не могу узнать — каково это. Не могу попробовать многое. — И тут же вскинул голову, обдав меня ясным, бесцветно-чистым и прохладным, как зимний воздух, взглядом, и заторопился: — Это не значит, что… Но с пояснением он опоздал, дослушивать я не стал. Перебил: — Многое — это что? Так не терпится куда-то мне присунуть что ли? — Почему у тебя всё сводится к одному… — Ну а что ещё? — Я не про что-то конкретное… Я про внутреннее ощущение. Понимаешь? — и он так беспомощно взглянул на меня, что я не стал признаваться в своём непонимании. — Мне хочется быть вместе без всяких стереотипов. Без списков кому что можно, а кому чего нельзя. Не разделять кто сверху, кто снизу… — Ты так говоришь, будто все в таких отношениях обязаны давать друг другу. — В одном виске противно, мелко стучало, из-под брови в глазницу стекала чёрная и густая, ослепляющая боль. Половина лица словно откалывалась от черепа, как плохо приклеенный к разбитой вазе кусок стекла, и мне казалось, что из образовавшейся трещины вот-вот повалит пар. А где-то в груди едко и широко расползалась обида. — Можно подумать, что я один тебе такой хуёвый достался. Как будто в мире не существует тех, кто не хочет быть снизу, как и я. Как будто я единственный, кому это не нравится, а тебя одного обделили… А если бы было наоборот? Если бы ты встречался с девушкой, то что тогда? Лиду бы просил «возьми меня»? Заставил бы отрастить член, чтобы сосать ей? Или как? Многие не имеют возможности быть сверху, девушки вон, не могут никого трахать и минет им никто не сделает — ничего, живут же. Андрей медленно, с расстановкой произнёс: — Я встречаюсь с тобой. И я не девушка. — А то я не заметил, — желчь чуть ли не горчила у меня на языке. — Пожалуйста, слушай то, что я говорю, а не то, что ты хочешь слышать. — Могу тебе то же самое сказать. — Я тебя прекрасно слышу. Тебе недостаточно меня, недостаточно того, что я делаю и того, что у нас есть. Что, не так? — Нет, блять, не так, — упрямо и яростно огрызнулся он. Но постарался смягчить тон, начал: — Да, я хочу чего-то большего, но… — Так давай — вперёд, — не выдержав, я дёрнул рукой в отмашке: — Найди себе кого-то посговорчивее. — На плодородную почву обиды плотными, давящими слоями ложились ревность, страх. — Ещё одного тебе хватит? Наверное, уже есть кто на примете? — Что?.. — Андрею не хватило воздуха от возмущения. Он подышал глубоко, успокаиваясь, но выбросил раздражённо, как если бы камень швырнул, несмотря на то, что озвучивал, в общем-то, почти комплимент: — Блять. Да я не хочу кого-то. Я с тобой хочу. Только с тобой, тебя одного. — Ну уж прости. Не получится. — Да и хуй с ним... Я же… — Взметнувшаяся ко лбу ладонь, смятые в кулаке пряди. Взгляд из-под открытого лба с прицельностью снайперской оптики, но слова падают неаккуратной дробью: — Я не требую от тебя ничего. Я всего лишь спросил… поделился… Естественно, блять, мне интересно попробовать… тебе как будто не было интересно. У меня же вообще почти ничего… у нас с Лидой-то всего два раза… Андрей обессиленно уронил руку, завитки неуместно весело и легко вновь упали на лицо, так и не скрыв и не замаскировав того, как болезненно оно скривилось. Но после долгого молчания, которое я не захотел ничем заполнить — да и не смог бы, — заговорил он спокойнее: — Если мне интересно что-то новое, не значит, что я без этого прожить не смогу. Что мне оно жизненно необходимо. И… Я же спрашиваю, чтобы знать… Если тебе не хочется чего-то, то я могу понять. Но мне важно знать почему тебе не хочется. По каким причинам. Почему какие-то вещи ты считаешь приемлемыми, а какие-то нет. Почему, даже если тебе что-то приятно, ты хочешь это прекратить. Почему отталкиваешь меня, убегаешь от каких-то мелочей. От такой ерунды… Ни погладить тебя, ни дотронуться. Нельзя к тебе прикоснуться так, чтобы ты, не дай бог, не воспринял это как покушение на твои честь и достоинство. У меня такое впечатление… такое чувство, что ты отказываешься пробовать новое только из-за убеждений в твоей голове. Ты будто готовишься, что кто-то узнает и станет осуждать. Будто считаешь, что это неправильно, не достойно тебя или… как-то унизительно. Пока Андрей говорил, я вспомнил вчерашнюю ночь, тот мимолётный случай — маленькую занозу в безупречности. А следом память один за другим начала подсовывать мне картинки, рваные фрагменты того, как Андрей занимает такое положение — например, надо мной, но не верхом, а между ног — или касается таким образом, что приходится перемещаться, увиливать, а то и вовсе придерживать его, но я и предположить не мог, что это выглядит в его глазах как отторжение, что это может обидеть, ранить, ведь в моём представлении всё выглядело не больше, чем узнавание друг друга в первые месяцы любых — ну, ладно, почти любых — отношений. От поломки механизма, не сработавшего у нас одинаково, пришедшего в негодность, сделалось горько. — Я ничего не считаю унизительным, нахрена ты придумываешь за меня? — Мой запас злобы иссякал. Я сделал последний рывок: — Да, что-то мне нравится больше, что-то меньше, а что-то вообще не нравится, как и любому человеку в мире, и я не вижу в этом ничего плохого. Я же объяснил, что какие-то вещи могут просто не возбуждать — и какая разница почему? Как ты говоришь, «в сухом остатке» я либо заставляю себя делать что-то через силу, либо делаю то, что мне действительно хочется. И ты уж прости, но я выберу второе, потому что от первого лучше не будет никому. Мы замолчали, оба переводя дух, как после драки. Поначалу это безмолвие держалось накалённым, душным, как спёртый воздух в маленькой, подземной комнатке, без окон и света, но постепенно оно теряло градус, становилось легче, свежее, и когда Андрей коснулся моей руки пальцами, провёл по костяшкам, я ответил взаимностью, поймал его руку в свою. Нас словно пронесло скоростным течением, растолкало об острые камни и высокие речные пороги, затянуло в бурлящую, оглушительную пропасть, а затем выбросило в тихое озерцо, какие обычно собираются под беснующимися водопадами. В конце концов Андрей подал голос: — Если нужно выбирать из двух, то я тоже выберу второе. Конечно, я выберу второе. Просто… Я надеялся, что существуют и другие варианты. — Сомневаюсь. — Но они могут появиться? Вопрос прозвучал спокойно, ласково и умиротворяюще. И я выдохнул, приводя в порядок своё нутро, пытаясь прибраться там, как после прошедшегося по всем углам квартиры урагана, разметавшего все вещи — расставить по полкам досаду и неловкость, закрыть в шкафчиках обиду, а злобу запечатать в коробку и закинуть в подвал. Сдержать разваливающуюся голову, унять боль, отдающую тошнотой. Честно признался: — Нет. Думаю, что нет. Снова переместившись, Андрей сел близко-близко, наши колени соприкоснулись и он повёл ладонью по моей голове. Но впервые его прикосновение не откликнулось во мне трепетом, не разлилось теплом, не успокоило — слишком уж сильно разочарование свербило рёбра, слишком яростно жгло в носу и я, не выдержав, выдохнул его: — Знаешь, мне казалось… Я был уверен, что у нас всё хорошо в этом плане. Верил в то, что ты говорил вчера. — Я не врал тебе, — уверенно произнёс Андрей. И негромко, с неподдельной и прозрачной, как задрожавшие где-то далеко в его голосе слёзы, нежностью добавил: — Я не говорил, чтобы как-то… чтобы тебя порадовать. Или ради того, чтобы красиво прозвучало. Я правда… У нас же правда всё хорошо. Улыбка сама появилась у меня на лице, кривоватая и дёрганая: — Но не так как хорошо, как могло бы быть, да? — Что угодно можно сделать лучше. — Ладонь Андрея опустилась мне на щёку: — Мне очень хочется, чтобы ты чувствовал себя свободнее со мной. А не так, будто идёшь на преступление. — Мне свободно с тобой, — поцеловав его в ладонь, сказал я, едва не добавив «было». Склонил сделавшуюся неподъёмной голову, опустил её Андрею на руку, приник лбом. — И я не чувствую себя преступником. Я чувствую себя тем, кто изо всех сил старается сделать приятно любимому человеку. Как может. После отгремевшей, прошедшейся по всем костям и внутренностям, как танковыми гусеницами, злобы меня накрыло необъяснимой, невыговариваемой — не болью, не обидой даже, а — тоской. Бессилием. Что-то похожее я испытывал в детстве, когда неделями проходил какую-нибудь игру, упорно полз с уровня на уровень, со скрипом преодолевая все самые сложные квесты, но на подходе к финалу вдруг ломался комп, глючила игра и весь сохранённый прогресс сбрасывался — приходилось начинать с нуля и у меня опускались руки. Я вдруг понял, как неисправимо ошибался, когда убеждал себя, что Андрею хорошо со мной и с непоколебимостью инстинкта самосохранения подавлял вину за невозможность сделать для него какие-то ответные жесты, внушая себе идеальность нашей близости, а теперь осознал себя недостаточным и неподходящим — тем, кто «отказывается делать то, что делают все». Вновь ощутил себя человеком, которому придётся перекраивать и перешивать собственное «я» заново, вытачивать до боли, подгоняя его под нужную форму, как выстругивают из деревянного бруска фигурку, остриями срезая слой за слоем лишнее. Подавшись ещё ближе, Андрей уткнулся мне носом в шею, через силу высказал: — Я не хотел… Это всё не должно было прозвучать вот так. Я думал поговорить об этом. Но позже, по-другому… Совсем по-другому. Слова подобрать, объяснить правильно. Так, чтобы понятно… Я вообще… Выслушивать ненужные оправдания выглядело для меня не менее тяжёлой пыткой, чем разговор на повышенных тонах. Я перебил его: — Лучше и правда поговорим об этом позже. — Пожалуйста, давай сейчас… — У нас времени почти нет, скоро уходить нужно. И у меня голова раскалывается адски. Давай лучше быстро позавтракаем и будем собираться. Ничего не ответив на растерянное «Хорошо. Давай так…», я приобнял Андрея и поцеловал в висок, поднялся с постели. Перебарывая тягучую, повисшую в голове гирей боль, оделся и отошёл в противоположную сторону студии, к плите, оставаясь один на один с мыслями, по-мазохистски насмехаясь над собственной верой в то, что у нас с Андреем отличный секс. Сейчас, думая о нём, я чувствовал себя обманутым собой же, собственным сознанием, словно та чёткая картинка, какую я видел и принимал за бесценный подлинник оказалась оптической иллюзией, и заметив её истинное сложение, я больше не мог увидеть то, что видел до, как бы ни старался разглядеть, под каким углом ни пытался взглянуть.
