Асимптота

      «Знаешь, я хочу попробовать» — вот, что я сказал, когда нам удалось вернуться к разговору. Андрей же, намеревающийся извиниться и никогда больше к этой теме не притрагиваться, опасаясь задеть меня сильнее или растревожить задремавшую обиду, такой неожиданной перемены не оценил.       Для меня перемена произошла не менее внезапно — возможно, даже чересчур внезапно, едва ли не панически резко, и внутренне я метался, словно запущенный от игрока к игроку шарик для пинг-понга.       На самом деле я хорошо понимал Андрея — хотя никогда через подобное не проходил, как-то так удачно складывалось, что со всеми бывшими со мной девушками мы совпадали и в желаниях, и в возможностях, — и понимал его в то время, как сам готов был остаться с ним в платонических отношениях, если бы он не желал близости вовсе, не захотел её со мной никогда. Понимал и несмотря на то, насколько мы разные, никогда этой разницы не пугаясь, наоборот, охватываясь ей и увлекаясь, идя у неё на поводу; а теперь казалось, что она может превратиться в проблему и неудивительно — при всём-то любопытстве Андрея, его тяге к новому, со всем потаённым, до сих пор не раскрытым мной глубинным влечении, непознанной потребности в чём-то большем, смелом, безрассудном. И впервые я сокрушительно жалел, что у него так мало опыта, вместе с тем по-прежнему упрямо отказываясь делить Андрея с его прошлым и ещё больше, ещё невыносимее ревнуя к тем двум озвученным разам с Лидой, думая, предполагая, убеждая себя — наверное, там было лучше, могло стать лучше.       У меня оставалось всего пять дней на то, чтобы убедить себя, а заодно и Андрея, что лучше может стать и у нас. Должно стать.       Высказывая в ответ на вопрос Андрея о том, могут ли появиться другие варианты, твёрдое, принципиальное на тот момент «нет», в глубине души я понимал, что эти варианты есть, уже появились, — слишком свежим, слишком насыщенным и завораживающим оставалось и жило во мне воспоминание о прошедшей ночи и выбивающейся из её сценарно-правильного, предсказуемого течения той небольшой особенности, привлекательной ошибочности. Меня не оставляли мысли о желании Андрея, которое настолько переполнило его, что хлынуло наружу и перелилось в меня, запало зеркальным отражением, и уже в ту ночь я, хоть и очень отдалённо, почти неуловимо, но всё же думал о том, что хотел бы видеть его в этом состоянии снова и снова, повторить его таким, разглядеть тщательнее, насладиться. Сделать так, чтобы ему было хорошо, и хорошо не как обычно, а безоговорочно, безусловно, без намёка на боль и неудобство, ещё лучше, ещё сильнее — так, как никогда. Как ни с кем.       Из последнего возникала и более важная причина поспешно принятого мной решения, с которой я отказывался встретиться лицом к лицу, лишь пуская её маячить вдали, трепыхаться неосознанным, болезненным признанием; предпочёл бы и вовсе не замечать, если бы она не была настолько очевидной — на самом деле я боялся проиграть этим упомянутым Андреем «всем» конкуренцию, которая хоть и была затеяна мной же и проходила исключительно в моей голове, но оказывала сильное, беспощадное влияние. Нельзя сказать, что этот страх поломал и нарушил что-то внутри меня, но ещё ни разу мне не приходилось так быстро менять решения, так лихорадочно перестраиваться и подстраиваться, приспосабливаться, срочно перечерчивать все свои планы — продолжая двигаться по намеченной прямой я не мог отпустить от себя Андрея на целых две недели, поэтому быстро, словно в воздухе, корректировал направление. Сальто-мортале, истребительский ранверсман. Мне было необходимо предложить Андрею что-то большее до того, как он уедет от меня. Мне требовалось бросить ещё один веский, надёжный якорь, удержавший бы его со мной даже на расстоянии.       Но хоть я и спешил, подгоняемый переживаниями и неуверенностью, всё же моё желание являлось искренним и честным, непритворным. Я отказался от собственных впечатлений, перестал задумываться, как буду чувствовать себя сам, а сосредоточился лишь на том, что ощутит Андрей, цеплялся за его образ, за его наслаждение — ведь, в сухом остатке ты делаешь партнёру приятно и от этого сам получаешь удовольствие, — и я вспоминал свои первые разы (и самый первый, и первый с Андреем), старательно вычислял собственные впечатления, умножив их на его зашкаливающую чувствительность и прибавив долгожданность момента, и вместе с полученным ответом вообразил, как он застонет, как собьётся его дыхание и напряжётся тело, как его ладони опустятся на мою голову и что он скажет, если вообще сможет говорить, — и это сработало. Это сработало отлично.       Стыдясь своего долгого отрицания и неприятия, я сожалел обо всех сгоряча сказанных словах и самом конфликте — ведь чего ради он затевался, если я просто сразу мог согласиться, правда? если бы я просто сумел хорошенько подумать, спокойно выслушать, решиться быстрее. Неудивительно, что поначалу Андрей не верил мне и отпирался, отрицал: «Я не хочу», настаивал: «Мне не будет приятно, если ты себя заставишь», злился: «Да не нужны мне одолжения», «Это выглядит, как подачка какая-то». Но постепенно заевшая пластинка сменялась новой: «Ты уверен?», «Ты точно хочешь?» и «Правда?», что служило вполне хорошим знаком, сигналящим о моих удачных попытках донести до него, что я пересмотрел свои взгляды, хорошенько подумал и вообще — чуть ли не рад, что мы тогда поспорили, потому что это натолкнуло меня на переосмысление — и так далее, и тому подобное, и бла-бла-бла. Андрей почти уступил.       Единственными загвоздками оставались время и место. Не то, чтобы я пытался сделать из этого момента что-то особенное и торжественное — скорее, наоборот — побыстрее бы со всем разобраться, проставить галочку в окошке напротив пунктика, успеть решить задачку, — да и особенной привередливостю я не страдал, но, думая прежде всего об Андрее, не слишком впечатлялся ни туалетом, ни машиной — не хотелось торопливости и тесноты, отвлекающих шорохов а за дверью или досаждающих теней за окнами. Да и я слишком хорошо понимал — с первого раза Андрей вряд ли что-то разберёт, необходимо будет подкрепить повторением (иногда я ловил себя на мысли том, что подхожу к делу чрезмерно практично), поэтому подумывал предложить снова снять квартиру, где-нибудь рядом с вокзалом, чтобы утром после Андрей мог спокойно уехать на сборы. Но к счастью мне не пришлось тратить время на уговоры, Вселенная будто услышала меня и накануне отъезда Андрея нам подвернулся случай, огромная, редкая удача — провести целый день, всю субботу в комнате вдвоём, как раньше, только он и я. Это был шанс один на миллион, подарок судьбы, почти знак свыше, которым невозможно было не воспользоваться.       В пятницу вечером — время уже близилось к полуночи, а я только-только закончил работу, — перед тем, как мы с Андреем спустились в читальный зал, Лёша спросил у меня, где узнать расписание электричек, и я, скинув ссылку, поинтересовался:       — Поедешь куда-то?       — Угу, — пропыхтел он, заливая кипяток в тарелку с лапшой. — Поеду к дяде с тётей… Они тут, за городом. Раньше они ко мне приезжали, привозили всякое… Но сейчас дядя болеет.       Мы с Андреем переглянулись. Я спросил:       — Далеко живут?       — Да нет… — Лёша взглянул на телефон, что-то там потыкал, прочитал. — Говорит, что отсюда минут двадцать.       — А-а, ну да, рядом совсем, — протянул я. Ко мне пробился лучик надежды: — И что? Ты на все выходные туда?       — Не-ет, что мне там… Я вечером приеду. Часов в десять, наверное…       — Понятно. Ну, ты звони, если задержишься, я спущусь, с вахтёршей поговорю, чтобы она двери попозже закрыла. Там последняя электричка как раз около одиннадцати приходит, можешь опоздать минут на десять. Завтра вроде нормальная вахта дежурит.       — Ого… Спасибо, — искренне просиял он. — Спасибо большое, буду иметь в виду.       — Да пока не за что, — пожал я плечами, выходя за дверь.       Спускался я с улыбкой, едва поспевая за Андреем, который как обычно съезжал по перилам, слетая с них и с громким хлопком приземляясь на площадку, оглядываясь на меня и, поторапливая, выскакивал на новый пролёт. Читальный зал оказался свободным, и мы, едва прикрыв за собой дверь, прилипли друг к другу — алчно, нетерпеливо. Целуя шею Андрея, я подхватил его под зад, втискивая в себя, а он притёрся ко мне пахом, вжался крепко, повёл бёдрами так, что я, забыв обо всём на свете, лишь крепче убеждаясь в своём решении.       В читальном зале мы никогда не осмеливались зайти дальше поцелуев, потому что дверь не закрывалась, а студенты нет-нет, да и нарушали наше спокойствие, то просто заглядывая, как и мы, в поисках свободного пустого помещения, то и впрямь садились с учебниками и ноутбуками за столы, несправедливо используя комнату по прямому назначению, и нам всегда приходилось быть настороже. Поэтому, когда в читальном вдруг резко погас свет, обрушив на нас темноту — с непривычки кромешно-плотную, непроглядную, — а за дверью раздались шаги, мы, встревоженные, вмиг оторвались друг от друга. Я выглянул из комнаты — по такому же беспросветно тёмному коридору удалялась чья-то незнакомая спина, раскачивая перед собой пятно света от телефонного фонарика, унося его всё дальше и вскоре погасив поворотом за угол, ведущим к вахте. Я вернулся обратно и предположил:       — Свет вырубили, походу.       — Заебись, — протянул Андрей, и я не совсем понял, восхитился он или расстроился, потому что для последнего поводов было хоть отбавляй, мы ещё планировали перекусить перед сном, а чайник не закипел бы без электричества, да и с разряженными телефонами сидеть не хотелось. Однако, глаза его в темноте сверкнули острыми бликами, проскочила по лицу тень плохо видимой улыбки.       Издалека понеслись голоса, зазвенели сначала за стенами, затем их втянул в себя коридор, стремительно, словно цунами, приближая их к читальному залу вместе с громыхающими шагами — шли человека четыре, не меньше, среди которых узнавались и вахтёрша, и охранник, — и я прикрыл дверь поплотнее. Разумеется, к нам сейчас уж точно никто заходить не стал бы, стратегически важных объектов на случай отключений света здесь не находилось, но от поднятого переполоха почему-то сделалось и тревожно, и боязно, и весело одновременно, будто это мы были виновниками, которых разыскивают; завертелось вокруг какое-то озорное беспокойство, предвкушение фразы «Шалость удалась». Я обхватил Андрея одной рукой, притянув плечом к своему плечу, и мы вместе съехали вниз по стене, чтобы усесться на пол, в обнимку.       На нас обоих вдруг навалилась ночь — но не настоящая, сложная и ускользающая, не эти короткие и быстрые часы перед грядущей разлукой, а ночь прошлая, давняя — ночь задолго до сближения, минуты перехода с тринадцатого на четырнадцатое октября, начало дня рождения Андрея, когда мы, забравшись в окно на первом этаже, прятались здесь же, в такой же темноте, в той же тишине, повисшей между нами и настойчивым, беспокойным звуком шагов где-то там, за дверью, будто за окопом, в который мы нырнули, спасаясь от чужаков.       Мы с Андреем с безмолвными, едва различимыми в темноте улыбками смотрели друг на друга. В щели между полом и дверью справа налево проскользнул холодно-синеватый, слабый свет, голоса вахтёрши и охранника пронеслись мимо и угомонились. Взглянув на часы — стрелки показывали восемь минут первого, — я шепнул напоминанием об октябре:       — С днём рождения.       Получив поцелуй в самый краешек широко улыбающегося рта, Андрей опустил голову ко мне, прильнул к моей груди ухом, и мы провалились в руки друг друга, в бесшумное, бессветное единение, унисонное дыхание.       Мне хотелось сказать, что я люблю его. Мне хотелось этого часто, желание возникало по сто раз на дню, занимало все мысли, крутилось на языке, вбивалось буквами в окошко ввода сообщения. Но так и оставалось неисполненным. Я молчал, опасаясь поставить Андрея в неловкое положение, беспокоясь, что он почувствует себя должным и — больше всего — боясь в ответ снова получить тишину. А сейчас решил — ну и ладно, неважно, будет признание взаимным или нет, главное, чтобы он знал, чтобы убедился, что я не выдавил его из себя, не просто сказанул после первого секса, расплачиваясь за якобы принесённую им жертву или следуя каким-то клише и общепринятым правилам, а действительно — люблю. Но я едва открыл рот, как Андрей шепнул:       — У тебя сердце бьётся... прямо как тогда. Как будто за тобой гонится кто-то, — и он обхватил меня второй рукой, протолкнув мне её за спину, окутал объятием.       Сбившись с толку, я откинул голову, прислонившись затылком к стене, закрыл глаза. Может, и не стоит ничего говорить. Андрей подтянулся ко мне, приблизился так, что обжёг дыханием шею. Прошёлся поцелуями от кадыка до уха. Губы у него были сухие, покрытые шершавой корочкой обветренной кожи, но прикосновения всё равно получались нежные-нежные, мягкие, похожие на пух, на вату или ощущение пудрового, присыпанного пыльцой цветочного лепестка. Он шепнул, задевая мочку:       — Знаешь, я тогда был так счастлив.       — Как сейчас? — я приоткрыл одно веко, покосился на него с улыбкой.       — Ну-у, может и поменьше, — посмеялся он, склоняя голову на моё плечо. — Но всё равно… Было круто. Весь тот день был хорошим. И вечер.       — Да-а, — с разошедшимся от воспоминаний по всему телу теплом протянул я. — Концерт был классный. Если бы ещё доехали нормально и поближе к сцене встать получилось...       — Не, — перебив меня, возразил Андрей. — С концертом всё идеально сложилось. Тогда всё было идеально. Даже в пробке той дебильной стоять было хорошо.       — Хорошо? — не поверил я, припоминая ту спешку и неуёмное томление взаперти. — В пробке-то?       Андрей же легко подтвердил:       — Ага. — И объяснил: — Мы же тогда вместе были. Часа два рядом стояли. Я за руку тебя держал… — и он схватил меня у локтя, прямо как тогда, в автобусе, словно за поручень, улыбнулся. Но поправил себя: — Ну, почти за руку.       Перехватив пальцы Андрея, я сжал их, поднёс к губам, поцеловал — холмики костяшек, узорные и мягкие выступы вен. Задумался о том, что же чувствовал тогда я, о том, было ли мне хорошо так, как бывает хорошо в приятной компании, с родными и с друзьями — или так, как бывает только с кем-то особенным, по-иному важным и нужным. Может быть, ещё нет, ещё не так отчётливо и ощутимо.       Андрей тем временем продолжал один за другим выуживать события того вечера, словно жал на кнопку, запускающую конвейерную ленту с разгруженными на неё продуктами — один за другим, один за другим, вереница обрывков памяти. Возможно, готовность говорить о нашем прошлом созрела в нём давно, а я не почувствовал, из осторожности оставляя её лежать нетронутой, а может быть стремление высказаться проклюнулось лишь сейчас в необходимом для него условии — возродившийся в знакомых стенах отголосок октябрьского вечера, наслоился тот полуночный фрагментик осени на удачную копию в настоящем. Андрей говорил:       — Мы просто стояли рядом и мне было хорошо. И до клуба мы вместе… ты не заметил, наверное, но я так старался поближе к тебе бежать. А на концерте, помнишь… Даже когда ещё Варя с нами стояла, и Вася, и все остальные рядом были, ты всё равно оставался со мной. А потом, когда вся толпа начала перемешиваться, ты схватил меня и держал с собой. Обнимал. И один раз мне показалось, что ты посмотрел так… ну, знаешь, будто это я выступаю, а не кто-то там на сцене. А потом вообще поднял меня… — Андрей говорил негромко, неспешно и голос у него звучал ровно, но при этом он как-то так глотал воздух, что казалось, будто он пьёт воду, торопясь отхлебнуть побольше, утоляя внутреннюю, необъяснимую жажду, и перебивал самого себя, давясь: — Помнишь? А если бы всё сложилось по-другому… Представь, если бы мы не опоздали, то этого бы не было. Стояли бы себе возле сцены да стояли. Ты бы меня на плечи не посадил и не понёс вот так. А я тогда… Да это такое чувство… Вот знаешь, это как научиться летать. В реальности невозможно, но если приснится, то сразу понимаешь, как это делать. Веришь. Прыгаешь и поднимаешься, и летишь, и сердце замирает — такой восторг. Тогда и казалось, что всё сон. Сказка какая-то. Не помню, чтобы я до того вечера был так счастлив благодаря кому-то.       «Так счастлив». Не вязалось это с симпатией, тем более, приятельской, да даже крепко-дружеской, с той симпатией, в какую верил в те дни я сам. И я предполагал подобное, стал понимать со временем, что Андрея потянуло ко мне раньше, повлекло сильнее и неотвратимее, но был убеждён, что с ним происходило то же, что и со мной — глухая неосознанность, поиск обходных путей, упрямое закрывание глаз. И лишь сейчас, когда Андрей позволил мне чуть более отчётливо взглянуть на прошлое, до меня медленно, с постепенностью надвигающегося, вихрящегося циклона, доходило, что я ему был не просто симпатичен, нет, — он был влюблён. Только вот кое-что моим выводам всё же мешало.       — Ты уже тогда понимал, что ты… — я запнулся о непроизносимое Андреем слово, быстро заменил другим: — что ты ко мне что-то чувствуешь?       — Конечно, — твёрдо кивнул он. — Да.       Даже подтверждённое согласием Андрея моё предположение не пожелало уложиться в сознании. Я непонимающе качнул головой:       — И через пару часов после концерта, после всего этого, решил написать Лиде?       — Ну… да, — повторил он, но уже неуверенно, будто не с фактом соглашаясь, а с какой-то моей личной выдумкой.       — Как-то не сходится, м? — выдавив улыбку, я мягким жестом потрепал его по голове.       Выскользнув из-под моей руки, Андрей выпрямился и сел, откинувшись лопатками на стену. Глаза привыкли к отсутствию света, но в комнате всё равно оставалось слишком темно, не горели фонари за окном, облака задёрнули и без того слабое лунное сияние, поэтому даже вблизи лицо Андрея вырисовывалось нечётко — подвижный абрис профиля, слитые в нераздельное, всклокоченное нагромождение пряди волос, будто моток плохо скрученной проволоки. Но снятое с пальца кольцо в руках у Андрея неожиданно блеснуло, металлический блик забегал между его пальцев. Он сказал:       — С Лидой… С ней тоже было хорошо. Но по-другому. Без волнения, без тревоги, без вот того ощущения полёта во сне. Просто — интересно, расслабленно, весело. И я с ней чувствовал себя… — Вовремя почувствовав непроизвольно возникшее в моём теле напряжение, Андрей будто подавился словами и замолчал, проглотив продолжение. Негромко закончил: — Я понадеялся, что с ней всё получится. Потому что в тот вечер стало очевидно, что у меня с тобой нет никаких шансов.       Вопросов у меня сразу же возникло много и я не знал, за какой именно схватиться, а потому озвучил первое, что подвернулось под язык:       — Почему именно тогда?.. — И, не увидев, как Андрей приоткрыл рот, чтобы ответить, захотел добавить: — Ты же сказал…       — Да тогда… — начал он, но осёкся, взглянул на меня вопросительно: — М?       — Продолжай.       — Не-не, говори, что я?..       — Да не важно…       — Ну что…       Замолчав, мы посмотрели друг на друга и рассмеялись, как люди, осознавшие, что уступают им обоим ненужное свободное место. Я подался вбок, к Андрею, навалившись на него, прижавшись, про себя подумав — вот бы влиться к нему вот так, под одежду, под кожу, сшиться намертво и навечно; поцеловал в щёку, приник носом к виску. Заговорил первым:       — Ты вот говоришь, что был счастлив. Счастлив, даже когда понял, что у нас нет шансов?       Прильнув ко мне в ответ, Андрей склонил голову, повернув её и покрутив ей так, что наши лица оказались близко-близко, настолько, что я кожей ощущал щекотное движение его ресниц, губы сами цеплялись друг за друга в околопоцелуе. Я физически почувствовал его улыбку.       — Я всегда это понимал, — произнёс Андрей так, будто говорил не в прошедшем, а в настоящем времени.       Он поцеловал меня одним долгим и бездвижным, будто зафиксированным, как на фотографии или в скульптуре, прикосновением, и мне захотелось во что бы то ни стало продлить его и оживить, углубить, ускорить, а после сделать что-то опрометчивое и сиюминутное, безрассудное, например, повалить Андрея на пол прямо здесь, у незапертой двери, и взять его — и у него — так, чтобы это «всегда» окончательно исчезло из «понимал». Но Андрей, не дав мне возможностей осуществить хотя бы малую часть этого порыва, разомкнул поцелуй, отклонился в сторону, чтобы посмотреть на меня, и повторил:       — На самом деле, я всегда знал, что у меня с тобой ничего не выйдет. Мне сразу стало ясно, что ты натурал, — пожал он плечами, постаравшись сделать этот жест лёгким, непринуждённым. — Просто я позволял себе надеяться. Знаешь, такое обычно ещё в школе проходят. Урок первый — «влюбиться в натурала». Захотеть одноклассника. Пацана из какой-нибудь секции, из своей команды по баскету, например… Короче, — фыркнул он, — что-то в этом духе. Но у меня тогда… С Вадимом я знал, что что-то есть. Моментами выглядело так, что я ему нравлюсь больше, чем он мне. — Андрей снова сел поудобнее, выровнял спину, упёрся затылком в стену, локти опустил на колени. Перестал смотреть на меня, но зато заговорил обо мне: — А с тобой как-то совсем безнадёжно было. Если бы мне кто-то в то время сказал, что сейчас… я бы ни за что не поверил.       Мы синхронно усмехнулись. Одновременно потянулись навстречу руками, переплели пальцы, словно находя друг друга через воспоминания, пробиваясь сквозь прошлое.       — Но тогда мне всё равно… мне очень… мне так сильно хотелось верить. Я позволял себе надеяться. Мечтать, там, о всяком. Придумывал много.       — Придумывал?..       — Ага. Ну… вот, например, ты мне поможешь с чем-то, а я радуюсь — наверное, это не просто так. Ты же и время на меня потратил, и силы, а ради того, на кого плевать, напрягаться бы, наверное, не стал. Но когда я сидел и слушал, как вы бывших обсуждаете, видел у тебя в подписках девушек всяких, сразу смешно с себя становилось. А потом ты мог посмотреть на меня как-нибудь по-другому… по-особенному. Ну, знаешь, взгляд задержишь или улыбнёшься. И я хожу, в голове прокручиваю, прокручиваю, думаю — может быть, это что-то значит, может быть, это не просто так. Но когда видел, как ты на Варю пялишься, терпеть себя не мог за то, что такой хуйнёй страдаю. Постоянные скачки́, всё время вверх-вниз, — Андрей отпустил мою руку, чтобы описать в воздухе волну — подъём на её гребень и стремительное падение. — Сегодня себя убеждаю, что всё возможно. А завтра понимаю какой я придурок.       Поднеся ладонь к лицу, он уткнулся в неё лбом, повертел головой, словно пытаясь оттереть ненужные воспоминания, выдавить стыд за себя, за свою наивность. Ситуация была знакома и мне — безнадёжная невзаимность, подарочные редкие моменты, тщательно сберегаемые и откладываемые, как казалось, в копилку, которая рано или поздно превращалась в ведро с отбросами, и без того переполненное ненужным, бесполезным мусором. Попытка вложить смысл в бессмыслицу, подмикроскопный поиск совпадений, исследование тайных смыслов — ничем не лучше трактовки предсказаний Нострадамуса. Год назад я вяз в том же болоте, зная, что с Варей мне ничего не светит и продолжая тешить себя приятными иллюзиями, вслепую за ними следовать. Андрей вскинул подбородок, снова обратив взгляд вглубь комнаты:       — И в тот вечер тоже было так. Мне сначала верилось… На концерте вот, потом когда гуляли, на детской площадке хернёй страдали, пока здесь сидели… Я почти убедил себя, что у нас может что-то быть. Мне казалось, что я чувствую что-то такое… Что-то взаимное, наверное. Какой-то ответ.       — Почему перестал верить?       — Да знаешь… — Андрей вновь повёл плечами, но на этот раз лёгкость не удалась, он словно пытался сбросить намертво прилипший груз неловким, неподходящим движением. — Помнишь, Васе плохо стало? И ты с ним сидел. Ну и… — Андрей хмыкнул с иронией к самому себе, повернулся в мою сторону, посмотрел почти весело: — Я увидел, как ты помогаешь ему, как смотришь за ним… на него… И ты к нему так… Ну, ты всегда к нему очень внимателен был, очень тянулся. Он к тебе тоже. Вася-Вася, Дима-Дима… Вы очень близки были.       От уверенности Андрея и простых слов, в которые он заключил мою с Васей дружбу, меня вдруг охватило меланхолией, сковало сожалением о чём-то далёком и навсегда утерянном, таким ностальгическим, тягучим скучанием, каким наполняется человек, изгнанный с родины. Мне вдруг захотелось увидеть Васю, посмеяться с ним и разозлиться на него, пошутить, поговорить, поспорить — что угодно. Андрей же, не делая перерыва, говорил:       — И пока я за вами наблюдал до меня дошло… Прям озарило — я для тебя друг. Ты не смотришь на меня по-особенному — ты смотришь на меня, как на друга. Ты помогаешь не мне, не конкретно мне… а другу. Я понял, что ты ко всем близким так хорошо относишься. И даже лучше. А с Васей… — Андрей замялся, наверное, услышав себя со стороны, но быстро привёл интонацию в порядок: — С ним я и рядом не стою.       Но мне хватило одного слова, чтобы удивиться, как исказился тон Андрея, сдерживаясь весь рассказ, всё же сорвался в неприкрытую зависть и враждебность на последнем упоминании имени — и имени не Вари, не девушки, в которую я был влюблён, а моего пусть и лучшего, но всё-таки друга. Я не смог проконтролировать своё удивление:       — Ты что… ты ревновал? К нему?       Поморщившись, смутившись от того, что я заметил, Андрей постарался спастись улыбкой и дурашливой, поверхностной, но всё же честностью:       — Да. Уж-жасно, просто стра-ашно ревновал, — протянул он на манер жутких историй, рассказываемых по ночам у костра. И, видя, что я собираюсь что-то ответить, быстро перебил, даже опустил руку мне на колено, чтобы точно остановить поток моих слов: — Не, я понимаю. Само собой, я понимаю, что ты вообще к нему ничего такого… Я знаю, что ничего, кроме дружбы быть не могло. Я ревновал потому что… — Он на секунду притих, задумавшись, вероятно, о том, о чём никогда раньше не размышлял, а затем признался: — Наверное, я просто завидовал вашей… ну, связи какой-то. Близости. Мне очень хотелось такую же. И с тобой, и вообще. У меня же никогда не было лучших друзей, друзей настолько близких, настолько… не знаю. Родных? Вот чтобы как брат, там, или сестра. А с тобой… Я думал, что если между нами будет что-то подобное… Я надеялся, что между нами такие отношения могут превратиться во что-то большее.       Хоть и с трудом, с осадком странной, глубокой горечи, я не мог не улыбнуться:       — Не зря надеялся, получается.       — Не зря, — Андрей тоже ответил мне улыбкой, и я потянул его к себе, в объятие и поцелуй. Сделав круг из будущего в прошлое я, вернувшись к тому, с чего начинали, не удержался от любопытства:       — А когда ты понял, что я тебе, типа, нравлюсь?       — Сразу.       — Ну сразу — это когда?       — Сразу — это сразу, — терпеливо, чуть ли не по слогам пояснил Андрей. — Я же уже говорил — как только тебя увидел. С первого взгляда.       В голове возник один из наших, ещё февральских, разговоров в прачечной, и я пробормотал:       — Я думал, ты прикалываешься.       — Думай меньше, — хмыкнул Андрей. Но всё же заговорил без намёка на шутку: — Да как-то неловко было об этом сказать вот так. По-серьёзному. Но… Да. — И беззащитно, стеснённо, как впервые обнажившийся перед чужими глазами человек, который может прикрыться одной только улыбкой и внутренним теплом, повторил: — Ты мне сразу понравился.       Верилось с трудом. Никаких проблем с самооценкой у меня раньше не возникало, она, что называется, была здоровой — не подскакивала выше положенного, но и не опускалась до хоть сколько-нибудь неприятных значений, устойчиво держалась в бодрой, уверенной середине, а потому я объективно, даже если бы очень захотел, всё равно не смог бы обнаружить в себе того поразительного и неповторимого, что способно вот так зацепить человека с одного только взгляда — тем более, Андрея. Андрея, которому нравились внешне такие, как Юра, Андрея, запавшего на откровенно красивую Лиду, Андрея, видевшего сотни разных лиц, перезнакомившегося с сотнями разных людей, но при этом влюбившегося всего раз — второй ли сейчас? — в жизни. (— Тебя просто легко впечатлить. — Неправда).       — Но я не думал, что мы будем даже просто общаться, — улыбнулся он, вглядевшись в меня сквозь темноту и череду прошедших месяцев. — Не то что дружить. Помню, как я зашёл, а ты сел завтракать. Вообще, обед уже был, а ты сонный такой, хмурый, яичница эта у тебя ещё подгорела... И ты смотрел на меня с таким кислым ебалом… — Я громко хмыкнул — вот это определение уже походило на правду, Андрей засмеялся: — Не, ну реально. Никакой радости я у тебя на лице не заметил. Да и потом, пока бегал туда-сюда, к коменде заходил, матрас получал, подушку… Было ощущение, что я тебе мешаю как-то. Раздражаю тем, что место занял.       — Ага, я поначалу напрягался, — признал я, уносясь в тепло и одиночество подходящего к концу августа. — Вообще мы все, и я, и Сёма с Давидом, и Варя с Аней, переживали как бы нам не подселили какого-нибудь мудака или, там, задрота, который спать в десять вечера ложится, или, знаешь, кого-то типа Маши… А ты ещё сказал, что бегаешь, весь такой спортик, вот я и приглядывался. И, — я невольно усмехнулся, до того нелепым, невзаправдашним, будто отрывок из рассказа какого-то давнего знакомого, показался следующий факт: — Я же тогда ещё переживал, как Варя к тебе отнесётся. Боялся, что можешь понравиться ей… да я был уверен, что понравишься, не сомневался даже. Наверное, потому что ты мне сам… ну… понравился, что ли.       — Понравился? — не поверил Андрей. — В каком смысле?       — Я же видел, что ты очень красивый. Вот так прямо не думал об этом в тот момент, но видел же. Понимал.       Андрей неподдельно, будто над хорошей шуткой, рассмеялся, пихнув меня плечом:       — Чего?       — Того. Что, не веришь?       — Не-а, — он выпрямился, заставив выпрямиться и меня, тряхнул головой, разулыбался: — Чего придумываешь? Тебе на парней и сейчас похуй, а тогда… Тем более, внешне. — И с укором съехидничал: — Я ж не молодой Деймон Албарн, в конце концов.       К своему стыду, я и не помнил как там выглядит один из основателей Гориллаз, в голове слишком прочно сидели анимационные образы, а Блюр меня никогда не интересовали, но это не имело совершенно никакого значения — для меня красота Андрея была неопровержима ничем и никем, и я, посмеявшись, с чистой совестью, искренне заверил:       — Конечно, нет — ты красивее. Ты самый красивый из всех, кого я когда-либо видел. — Поймав его щёки в свои ладони, цепляя пряди со лба, я открыл лицо Андрея, как всегда с пьянящим восхищением заглядевшись. — Пора уже как-то начать принимать этот факт.       — Хорошо, хорошо. Буду стараться, — пообещал он, своей улыбкой, сиянием взгляда, касанием пальцев к руке, отправляя бабочек в моём животе в головокружительные полёты. Я притянул его лицо к своему, огладив скулу, коснувшись носом кончика его носа, и сказал, прежде чем поцеловать:       — Люблю тебя, Андрей.       Разумеется, если бы он захотел ответить, он бы сделал это, но поцелуй он не разомкнул, а когда я, оторвавшись ненадолго, предоставил такую возможность — промолчал. Но я уже пообещал себе не расстраиваться — и держался, как мне казалось, просто отлично, да и вот так, когда он прижимался ко мне, когда обнимал, когда забирался жаждущим, горячим прикосновением под мою футболку, сложно было расстраиваться.       Мы целовались долго, самозабвенно, медленно. До тех пор, пока вдруг не щёлкнуло что-то — внутри здания, в самих стенах, глухо и сухо — и не включился свет. У нас были закрыты глаза, но мы всё равно зажмурились, вздрогнув от неожиданности, вскочили с пола. Резко и отчётливо пролегла стёртая граница между настоящим и прошлым — новым прошлым, таким на самом деле чувственным и нежным, болезненным, счастливым, куда более насыщенным, чем я ожидал даже в своих самых смелых предположениях; мы вновь оказались в дне накануне отъезда Андрея, в котором нам пора было подниматься к себе, пить чай, доделывать какие-то дела по работе, учёбе, организации поездки, совсем уж запоздало готовиться ко сну. Но перед этим мы задержались на несколько минут. Я хотел поймать ещё пару мгновений с Андреем, прежде чем возвращаться в переставшую быть уютной комнату, поэтому приостановил его объятием, прижал спиной к стене, за которой снова начали ходить и разговаривать люди.       А ещё мне необходимо было напомнить ему о своих планах — и заодно с тем отрезать себе пути к отступлению. Оставалось слишком мало времени. Ни секунды на размышления. Склонившись к Андрею так, чтобы не пересекаться с ним взглядами, я поцелуем уткнулся в изгиб между шеей и плечом и, набравшись смелости, попробовал подступиться:       — Знаешь что…       — Не знаю. — Андрей сжал пальцами мой затылок, вероятно, не подозревая, о чём я собираюсь завести речь. — Скажи. — Тоже потянулся ко мне, обвёл языком ухо, прикусил мочку, запустив этим по моему телу горячую, топкую волну.       — Хочу тебя. — Сжав в пальцах волосы Андрея, я отвёл его голову назад, чуть вбок. Сопровождая сказанное прикосновениями губ к коже, пройдясь от подбородка до угла челюсти, найдя поцелуем кнопку родинки за ухом, заговорил:— Хочу, чтобы ты дал мне попробовать себя. Хочу узнать какой ты на вкус.       Шумный, раздавшийся у самого уха вздох — и старательно спрятанный в нём стон. По-прежнему удерживая волосы Андрея в кулаке, я посмотрел на него и рухнул, провалился с головой в его взгляд, туда, где бродило, расплывалось, тянулось возбуждение, замутнённое и куда более глубокое отражение моего собственного «хочу». Но — вместе с тем в нём остро и контрастно блестела нерешительность, сопротивляющаяся гордость. Я вернулся к уговорам:       — Давид завтра не вернётся, Лёша свалит, комната наша будет на целый день и мы сможем… — Подкреплённая моей рациональностью неуверенность в глазах Андрея начинала всё сильнее и настойчивее разбавлять сгущённое донельзя желание, и я заспешил: — Послушай, я правда хочу, очень. Клянусь. Я думаю об этом и… — я ухватил его за руку и подтянул к своему паху, красноречивее слов подтверждающему моё желание. — Хоть здесь, хоть сейчас…       На меня вновь нахлынула отступившая, казалось, насовсем, опрометчивая смелость, словно подтолкнула властной горячей рукой, и я сам не осознал, как опустился вниз, на колени, нырнул головой под подол длинной футболки, прижался губами к самому низу живота Андрея, в место рядом с тонкой полоской волос, ведущей от пупка до резинки шорт, за которую зацепились мои зубы, — и я как следует ухватился за это легкомысленное, такое необходимое «сейчас или никогда», понадобившееся бы мне если и не в данную минуту, то позже — обязательно. Но риски и вправду были высоки, если бы кто-то в слишком мягких тапочках подошёл сейчас бесшумно к двери, а затем открыл её, я бы ни за что не успел вскочить и притвориться, что ничего не было — благо, шаги всё же раздались достаточно громко, и Андрей стиснул моё плечо, потянул вверх, призывая встать в полный рост. Я выпрямился, снова оказавшись напротив его лица — и по одному его выражению безошибочно определил свою победу. Шепнул:       — Или пойдём в блок, в туалете можем…       — Не, — Андрей качнул головой. Дождавшись, пока шаги стихнут, торопливо, вполголоса добавил: — Не хочу в туалете. Лучше завтра, только… Наверное, комната будет наша не совсем на целый день. На полдня. У меня же пары завтра, а потом тренировка.       — А пропустить тренировку — никак?       — Пропустить — нет. Но я попробую уйти пораньше.       — Насколько пораньше?       — Ну… Примерно в четыре. Может, получится и в три.       — Пусть получится, — и я поцеловал его напоследок, прежде чем мы вышли из читального зала, а Андрей согласно промычал мне в губы: «Я очень постараюсь».

***

       На этом вдохновляющем «очень постараюсь» я продержался до четырёх часов дня. Проводив сначала Андрея на пары — мы, как и каждое утро, вместе почистили зубы, толкаясь у раковины и брызгая друг в друга водой, пачкаясь пастой и целуясь, крепко придерживая дверь, — а затем пожелав хорошей дороги Лёше, я заварил себе чай и собрал внушительную гору бутербродов, распахнул окно, позволив невесомо-прохладной, свежей близости мая захватить комнату, включил громко музыку. Предпраздничная бодрость, практически школьное предчувствие каникул, заветной свободы.       Не замолкая, весь день у меня играл один из плейлистов Андрея. В последнее время он не слушал ничего нового, гонял по кругу много ню-метала нулевых и поп-панка, всяких бодреньких Грин Дей, надрывно-лиричных Папа Роуч и заезженных Линкин Парк, треки которых я и сам знал наизусть; они играли бесперебойно и пока я наводил порядок в комнате, и позже, когда сидел за работой, сменив чай на несколько кружек кофе подряд — и если бы не понимал причин своей такой взбудораженности, то предположил бы, что это от зашкаливающего кофеина. Внизу живота от предвкушения покалывало и горячело, кончики пальцев наливались теплом, и даже работа шла быстрее обычного, а приготовленная на обед рыба получилась на удивление вкусной, ничуть не хуже какого-нибудь из Сёминых блюд. Я здорово волновался, бесконечно размышляя о том, как всё пройдёт, подготавливаясь мысленно, проигрывая наперёд разные сценарии, словно продумывая сюжет видеоигры с разными концовками.       Понравится ли ему? Мне?..       В таком состоянии — подвешенном, волнительном, неожиданно радостном — я провёл до четырёх часов дня. Но Андрей не приехал. Я понял, что освободиться пораньше у него не вышло, значит, вернётся к пяти, как и предполагалось. Тогда я подумал — ну и пусть, хотя терять час (целый драгоценный, необходимый час!) и было обидно, всё же я не слишком рассчитывал, что Андрей сможет увильнуть от строгого тренера, и старался бодриться: убрал еду в холодильник, старательно доделал работу — проверил и перепроверил, поправил, набросал дополнительных задач, — повозился с дипломом и ответами научруку, созвонился с Диной. Время скакало быстро, неумолимо, как бы я ни старался его придержать. Утренняя лёгкость выветривалась со скоростью бега секундной стрелки, которая безжалостно сокращала наше предстоящее уединение и никак не приближала возвращение Андрея.       Он не пришёл и в пять. Я начал было переживать, то и дело протягивая руку к телефону в желании позвонить или написать, но меня опередило входящее сообщение: «задержусь, прости. скучаю». Я просидел в игольчатом, мучительном волнении с час, дожидаясь дополнения к написанному — и не получил ничего. Я хорошо знал, что тренер Андрея следит за тем, чтобы никто из спортсменов не отвлекался на телефон, чаще всего Андрей оставлял его в раздевалке, но вот так отговориться и лишить меня каких-либо объяснений ощущалось не меньше, чем издевательством. Мне стало горько, словно я кофе не пил, а ел его всухомятку, заталкивая в себя гранулы ложками, давясь. От последнего слова в сообщении откровенно веяло безразличием, пустой формальностью, чем-то вынужденным и мимоходным, словно заброшенным второпях — так в фильмах про американский пригород мальчишки на велосипедах закидывают газеты на лужайки домов.       Вернулся Андрей к восьми вечера. Долгожданные, такие необходимые «полдня» накануне его отбытия превратились в жалкие два часа, и до последнего я надеялся, что причина такой задержки окажется чем-то уважительным, непреклонным, чем-то таким внушительным, что придавит мою обиду, а то и вовсе сотрёт её в ноль. Отчасти так оно и оказалось — причина была веской, а её масштаб просто не заметил меня с моими смешными надеждами, ожиданиями и мелкими обидами, кажущимися теперь россыпью камней у подножия горы, с вершины которой Андрей не мог, да и не хотел их разглядывать.       Он ворвался в комнату радостным, сияющим, словно подсвеченный и нагретый софитами, и ничуть не расстроенный тем, что не провёл со мной драгоценное время, а целуя меня в приветствии, на ходу, не заметил моё разочарование, быстро заговорил:       — Дим, прости пожалуйста. — Я слышал, что Андрей не жалел, извинения прозвучали фальшиво. Я невольно поморщился, а он, вешая куртку на крючок, продолжал: — Вообще никак не мог пораньше освободиться, нас задержали… — Он плюхнулся на стул рядом со столом у окна — восторженный, увлечённый. — Короче, к нам туда, в манеж, приезжал чел один, из федерации. Он в управлении сидит, сто лет там работает, я его давно знаю. Но я его в основном в Москве видел и на крупных стартах. А чтобы вот так, в другом городе, на тренировку… Ну, может проездом был или ещё как. Не важно. В общем, суть в том, что он меня узнал. Он раньше регионами занимался и всё такое… В прошлом очень мне помог. Ну и запомнил ещё с тех времён, когда я подряд несколько важных первых мест взял и КМС закрыл. Стал спрашивать из-за чего именно я пропал, про травму поподробнее поузнавал. Физио одного посоветовал… И мы так поговорили с ним…       Пройдя за Андреем к столу, я остановился рядом, подперев бедром угол. Увидев, что я достаю из кармана пачку сигарет, он прервался, взял со стола зажигалку. Но я не стал доставать сигарету, вместо этого перекатил пачку ребром по столешнице туда-обратно. Туда-обратно. Предчувствие завозилось внутри холодом, неподъёмными металлическими кольцами, зазвенело железом, будто во мне причальная цепь разворачивалась и падала вниз, готовая отпустить от себя корабль в свободное плавание.       — В общем, — немного притихнув, словно прислушиваясь к чему-то, что боялся спугнуть — или разбудить, — Андрей продолжил: — Он говорит, что у меня есть шансы снова попасть в резерв сборной страны. Конкуренция послабее сейчас, нужно пользоваться возможностью. Если летний сезон закончу удачно… да даже если уже к середине буду показывать результаты, то можно как следует готовиться на зиму. И уже в следующем сезоне… — Крышка зажигалки под его пальцами клацнула несколько раз, но колёсико молчало, пламя не шло. — Можно пытаться и в основу пробиться. А если продолжу вот так же быстро прогрессировать, как сейчас, то и раньше получится.       Управление федерации, первые места, сборная страны — слова из другой реальности, из реальности Андрея, откуда он сейчас заглядывал в мой мирок лишь краем глаза, нехотя. Да и что там было разглядывать, кроме него самого, четырёх стен и строчек кода? Его день шёл параллельно тому дню, который провёл я, никак с ним не пересекаясь и не имея ни единой возможности пересечься. Внезапно всё, о чём я думал, что планировал, показалось смешной, неважной глупостью. Куда уж мне — попытка внутреннего шага вперёд по сравнению с прорывом Андреея выглядела походкой первогодки на фоне забега Усэйна Болта.       — Ого, круто, — выдавил я, постарался улыбнуться: — Поздравляю, солнце.       — Спасибо, — с выдохнул Андрей с благодарностью и, как мне послышалось, с облегчением.       Зажигалка снова щёлкнула и Андрей наконец крутанул колёсико, протянул мне огонёк на вытянутой руке и я закурил, хоть и не собирался этого делать. Я подтянул к себе баночку-пепельницу, покрутил её в руках, намереваясь добавить поздравительных слов, но вместо них у меня вырвалось:       — Я соскучился по тебе.       Вообще-то, я не собирался произносить эту фразу. Почему-то она казалась неуместной, будто я перетягивал одеяло на свою сторону, хотя в то же время отчаянно заставлял себя верить, что скучание друг по другу — это наше общее, разделённое на двоих чувство.       — Я тоже очень… — Андрей, спохватившись, поняв, что немного запоздал с приветствием, вытянулся ко мне и я, подавшись навстречу, поцеловал его в лоб. Не получив ожидаемого поцелуя в губы, он немного растерялся, но заговорил бодро: — Я тоже соскучился. Очень. Прости, что не написал, там времени не было… А потом неудобно на ходу как-то, в сообщениях... Хотел всё лично сказать. Поделиться.       Я кивнул — ничего, мол, страшного, понимаю. Скинул невыкуренную, почти целую сигарету в пепельницу, поздравил Андрея ещё раз и поцеловал уже как полагается, крепко и долго, склонившись над ним и подхватив его голову ладонью под затылок. Смятая волна волос под моей рукой, слабый вкус мяты и кончик языка навстречу, возбуждающе-влажный звук. Низ живота с привычной моментальностью налило тяжестью, наполнило тягучим, раскалённым нетерпением, желанием, способным замаскировать, затопить и снести всё неприглядное, скрыть под собой любое огорчение и обиду, и в какой-то момент мне почудилось, что вот оно — спасение. У нас ведь оставался обрывок вечера, мы могли успеть побыть друг с другом, я всё ещё желал сделать свой шаг. Я успевал, я по-прежнему хотел, я так ждал. Цена моей решительности, как бы я ни старался убедить себя в обратном и успокоить, всё же была запредельно высока.       Но пытаясь поцеловать Андрея медленнее и глубже, настойчивее, стараясь увлечь его и напомнить о договорённости, я вдруг остро ощутил, что мысленно он находится не здесь и не со мной; я словно прижимался губами к чему-то неодушевлённому, механическому, к какой-то кукле — похожее чувство у меня возникало в подростковом возрасте во время игры в бутылочку, когда я целовал девчонку, которая про себя проклинала стеклянное горлышко, указавшее не на того парня, какого она ждала. Поэтому я отстранился. Осторожно, пошагово — на пару сантиметров, на десять, выпрямился, отклонился, двинулся в сторону.       И ни на одном из этих шагов Андрей не вернул меня.       Он не притянул обратно и не потянулся вслед, не нагнал, не обнял — не захотел. Он забыл или ему стало всё равно, что, в целом, значило лишь одно — обыкновенное, заурядное равнодушие; Андрей попросту остался сидеть, как сидел, только колено к груди подтянул, обхватив его рукой, как делал обычно, когда сосредотачивался, настраивался на учёбу или разговор, и возобновил свой рассказ, как ни в чём ни бывало.       Отойдя к кухонным тумбам, я спросил, не голоден ли он, предложил заварить чай или сделать кофе, и Андрей, вклинив паузу в более детальный пересказе своей беседы с тем мужиком из управления, от еды отказался, но попросил чай. Я слушал и кивал, расспрашивал, пока ставил чайник, пока держал в кипятке пакетики, пока возвращался на то же место и протягивал Андрею кружку и батончик шоколада, и мне действительно было интересно его слушать, было важно узнать детали, другое и не представлялось возможным — в такие моменты я до постыдного сильно напоминал себе какого-то идолопоклонника, одержимого фанатика, с самозабвенным рвением собирающего о своём предмете обожания все детали, любую мелочь (что-то подобное лет в тринадцать делала моя сестра, вырезая из клипов все сцены, где появлялся Гарри Стайлз, и вклеивая распечатки его интервью в специальный блокнот).       Но вместе с тем я почти ничего не ощущал, вокруг меня ширилась и разливалась одна лишь закладывающая уши пустота. Я не в силах был разобраться, никак не мог взять в толк, ведь всё хорошо и даже отлично, Андрей выглядит счастливым и всё моё нутро реагирует на его улыбку, вбирает в себя его сияние, впитывает, согревается им, а вместе с тем мне досадно и тошно, стыдно, одиноко, и я не понимаю — почему, ну почему? хотя усердно пытаюсь докопаться до причин, перебираю варианты, пролистываю их один за другим, словно в картотеке, как регистрационные бланки или визитные карточки, стопка за стопкой, и не нахожу очевидных, потому что их не существует. Всё упиралось в одни лишь впечатления, в эфемерные переживания, бездоказательные и лишённые твёрдой основы, отчего они выглядели напрасными, дурацкими. Всё, что окружало меня, производило впечатление чего-то странно автоматического, бесцветного и бессодержательного. Очередная радостная для Андрея новость в очередной раз никак не могла порадовать меня.       — Со сборной у тебя, наверное, ещё больше нагрузок будет, поездок всяких? — спросил я в разговоре. Андрей немного замялся, отхлёбывая чай:       — Да знаешь… — но всё же признал очевидное: — В общем-то, да. Побольше.       — А колено — ничего?       — Выдержит, — как-то уж слишком легко заверил он, в последний момент внеся нотку разумности: — Точнее… Ну, я надеюсь, что всё будет в порядке.       — Помнишь, врач говорил, что с коленом осторожнее нужно? Не будешь перенапрягать его — дольше прослужит.       — Да ему в любом случае осталось недолго, — туманно отмахнулся Андрей. — Нужно успевать, пока позволяет. Лучше года два пробыть на максимуме, чем десять лет болтаться в середине.       — Слушай, ну нельзя же жить по цитатнику Джейсона Стэтхэма.       — Да иди ты, — засмеялся Андрей, качнув ногой и ткнув меня ступнёй в голень. А затем, отставив кружку, спокойно добавил: — Я серьезно. Я очень хочу в сборную. Даже если придётся стереть колено раньше, чем нужно.       Перед глазами у меня возник обрывок прошлого — зима, ночь, мы лежим на соседних кроватях в хостеле, Андрей нервничает перед соревнованиями, на которые мы уехали в соседний город, и переживания подстёгивают его к откровенности. Я поделился воспоминанием:       — Раньше ты говорил, что главное — просто иметь возможность бегать. Но если не будешь себя беречь, то можешь и её потерять. — И после спросил, потому что это действительно имело огромное значение: — Не боишься? Два года на максимуме стоят того?       — Стоят, — ни на мгновение не задумавшись сказал Андрей, и я поверил его бесстрастным, непроницаемым глазам:       — Тогда ладно. — Протянул руку, взлохматил его волосы — пряди послушно взвились над макушкой, словно дымок, мягко осели, затухнув. И искренне, от всего сердца — хоть разум ему и противился — пожелал: — У тебя будут ещё сто лет на самых максимальных максимумах.       Андрей перехватил руку, поцеловал меня в ладонь, пробормотал с мягким и горячим, пойманным мной в горсть выдохом:       — Надеюсь.       И, когда я погладил его по щеке, приподнял уголки губ, высвечивая лицо улыбкой, от которой всякий раз — с первых дней и навсегда — всё во мне разгоралось восторгом, влюблённым восхищением, трепетало радостью. Чувство стыда за эгоистичную, собственническую обиду окатило леденящей волной и я отвёл взгляд. Забрав его кружку и сделав глоток, я нарочито вздохнул:       — Совсем видеть тебя перестану. — Постарался замаскировать свои опасения шуткой, не подавая вида, как сильно меня беспокоят грядущие перемены, как сильно пугает то, что скрывается за ними. И попробовал осторожно вытащить самого очевидного монстра из шкафа на свет: — С учёбой-то сможешь совмещать?       — Ну… Смотря, — начал Андрей осторожно, — с какой учёбой…       — В смысле?       — В том смысле, что… Вряд ли смогу совмещать с учёбой здесь. В нашем универе будет тяжело. Совсем тяжело. И я думаю… Я думаю, после летней сессии нужно точно переводиться… Или перепоступать куда-нибудь.       К скорому принятию решения о смене вуза я был почти готов — поглядывал квартиры в районе общежитий технического университета, порасспрашивал обо всех нюансах перевода своего бывшего однокурсника, который в позапрошлом году перешёл на тамошний экономический, и немного жалел, что на пары мне придётся таскаться через весь город, да грустил о скором и безвозвратном прощании с нашей комнатой. Но то, что Андрей не назвал конкретное место, меня насторожило, да и неопределённое «куда-нибудь» уверенности не придало, и я решил уточнить:       — Решил всё-таки в политех?       Я почти слышал, как Андрей закивает, вздохнёт: «Мгм», заговорит о подходящих ему для перепоступления направлениях или ввернёт что-нибудь про Романову, всё ещё не проставившую ему зимний экзамен и помешавшую бы перевестись без лишних проблем. Но Андрей вместо ответа с силой прикусил щёку, замолчал.       Внутри меня всё онемело, сжалось, словно при взгляде на летящий в лицо кулак, замерло, как перед ударом от того, от кого я не смогу увернуться и кому я не смогу ответить.       Ну разумеется. Ну конечно. Как я не догадался раньше.       — В какой универ ты хочешь?       — Я… — Он прошёлся ладонью по своим волосам, снова взъерошив их, подцепил зубами и сорвал с губы высушенную ветром кожу, под ней быстро налилась алая капля. — Думаю, может… Хочу в Москву попробовать. Пусть даже в какой-нибудь колледж, например.       Окружавшая меня до этого пустота взорвалась мелкими осколками, меня ослепило, как вспышкой, разноцветностью боли — какой, однако, разной, пёстрой, яркой она может быть. Лицо Андрея показалось мне незнакомым. Комната — чужой. На мгновение мир перекосило, передёрнуло, словно исказился принт на смятой ткани, и я испугался, но всё тут же пришло в норму.       — То есть, ты хочешь уехать?       — Ну… В общем — да.       — А я?       Вопрос вылетел неосознанно, сам собой, и я тут же возненавидел себя за то, как жалко он прозвучал.       — Я подумал, — Андрей немного приободрился, обнадёживающе коснулся моей руки, но лишь самыми кончиками пальцев, будто животное, приближающееся к страшному предмету, проверяющее, не опасен ли он: — Ты же заканчиваешь бакалавриат. А в магистратуру мог бы поступить там. В какой-нибудь крутой уник. Получше чем этот. Мы могли бы переехать вместе. Как считаешь?       Отличное предложение, и я бы рассмотрел его — почему нет? всегда можно было замахнуться повыше, выбрать что-то поинтереснее, что-то более статусное — если бы только для Андрея это имело хоть какое-то значение. Если бы он думал о своём будущем, увозя меня за ним, как равноправного водителя, а не как прицеп, не подхватывая, словно оставленную дома мелочь, какую-нибудь скидочную карточку, купон на бесплатную чашку кофе, за которыми заскакиваешь обратно впопыхах — ай, точно! забыл! — хватаешь и бежишь дальше, но только в том случае, если вспомнил о пропаже у порога, а если ушёл дальше, то ничего — можно и без них обойтись. Не то, чтобы их отсутствие как-то мешало жить. До меня постепенно, но заблаговременно доходили ответы на все вопросы, какие я бы сейчас ни задал.       — Здорово ты подумал. А ты не хотел у меня спросить?       — Ну вот же — спрашиваю. — Дружелюбность, какая-то осторожная, заискивающая интонация Андрея начинала раздражать. Будто мне пытались продать просроченный продукт, скрывая его фальшивой маркировкой.       — Я планировал поступать сюда. Я готовлюсь к определённому направлению. У меня и работа здесь.       — Я знаю, — покладисто согласился Андрей. Он взял меня за руку, за запястье, большим пальцем потёр костяшку. — Но… Ты можешь и удалённо работать. И… ты никогда не рассматривал что-то другое? Магистратуру получше?       — Во что-то получше ещё поступить нужно.       — Да ты любые вступительные на изи сдашь. Ты же умный, ты куда угодно…       — Слушай, — раздражение всё же прорвалось, царапнуло нетерпеливо, безжалостно зацепило Андрея: — Если я кажусь умным таким как ты, не значит, что так и есть.       Пальцы на моём запястье разжались, Андрей одёрнул руку, как от накалившейся конфорки. Он опустил обе ноги на пол, но остался сидеть и заговорил спокойно:       — Ну. Вот видишь. Такие как я даже здесь учёбу не вывозят. Если у меня будет ещё больше нагрузки, меня точно отчислят. В любом случае придётся переводиться.       — Да ради Бога, — выплюнул я, и моё тело непроизвольно дёрнулось, отстраняясь. — Можно уйти в политех. Да хоть в педагогический, на физрука. Там программа легче, тебя сразу возьмут, доучишься без проблем. А за сборную ты можешь бегать и отсюда, не обязательно переезжать — ты же сам как-то говорил, что из регионов много сборников. Что тебя так тянет в эту сраную Москву…       — Дима. — Имя моё тоже стало чужим, ледяным, прозвучало прицельным, веским ударом, ровно как и следующая фраза: — Я хочу переехать.       Передо мной сейчас сидел не Андрей, а тот человек которого я когда-то увидел в нём ещё на первых соревнованиях, который восхитил меня и восхищал до сих пор, даже в эту сокрушительную секунду, и тащил за собой неотвратимо, безжалостно. Чужой и отстранённый, будто отлитый из металла, наполненный безразличием ко всему окружающему. Притаившаяся в патроннике пуля перед выстрелом — в мою голову, лезвие в ножнах за секунду до удара — в мою спину.       В памяти всплыл наш недавний разговор. Наши планы на лето — точнее, мои планы. Переехать бы. Пока я каждый день заходил на сайты с арендой недвижимости, пока смотрел подходящие квартиры, пока мечтал о совместном лете, Андрей планировал переезд — и планировал давно. Осознание хлестнуло меня наотмашь, сердце противно, шумно застучало в голове, в ушах. Меня словно скидывали ненужным, отягчающим грузом, как освобождаются от мешка с песком в корзине воздушного шара, чтобы взлететь повыше.       — Ты уедешь даже если я останусь? — спросил я и удивился тому, как ровно прозвучал мой голос, потому что по ощущениям у меня выбили из-под ног почву и теперь я летел выброшенным, летел куда-то в бездну, завис в бесконечном падении, как Алиса, упавшая в нору в тщетной погоне за белым кроликом. Может быть я, как и она, привыкну к этому ощущению полёта, а после окажусь в зале с множеством дверей, множеством вариантов и путей, между которыми смогу выбрать. Но сейчас никакого я выбора не видел.       — Уеду.       Мы замолчали. Я потёр лоб, сморщился в поднятую к лицу ладонь — только бы в носу не щипало так сильно, только бы не горело так в глазах. Убрав от лица руку, опёршись о стол так, чтобы уголок столешницы впился в ладонь покрепче, спросил:       — Когда ты собирался об этом сказать?.. Ты вообще собирался об этом говорить?       — Ну что за… — Андрей откинулся на спинку стула, брови его дёрнулись, на секунду лицо приобрело такое беспомощное, потерянное выражение, что я почувствовал виноватым себя, мне захотелось броситься к нему, расцеловать, обнять, подставить своё плечо — или вцепиться в его руку. Но выражение быстро сошло, сменилось неприступностью, Андрей качнул головой: — Конечно, собирался. Думал, что после сборов будет удобнее. Когда будет больше времени… Чтобы не обсуждать вот так перед отъездом. Чтобы была возможность нормально всё обговорить...       — Что ты хотел обговорить?       — Я хотел предложить поехать со мной. Надеялся, что мы сможем…       — Так ты уже предложил. Какая разница — откажусь я сейчас или через две недели?       — Ну… если ты так не хочешь… Если тебе совсем… — Андрей словно попятился, пытаясь найти позади себя опору, но мог схватиться лишь за пустоту пауз: — Да ведь магистратура… Это же всего два года. Потом ты же сможешь переехать ко мне?.. Ты сможешь приезжать ко мне и пока учишься, у тебя же будет меньше пар. Да и я смогу прилетать. На соревнования — и вообще. Мы будем часто видеться, будем переписываться каждый день, созваниваться…       Губы у меня само собой дёрнулись и я попытался их сжать, прошёлся по подбородку пальцами, ладонью по щеке, изо всех сил стараясь удержать лицо, разгладить его кривизну:       — Охуенно ты придумал.       — Не нужно вот только пессимизма… Не драматизируй. Это всё не так…       — Я? Драматизирую? — Одно это слово подпалило мою сухую, трескучую обиду, разгоревшуюся до злобы, поднявшейся во мне неконтролируемой стихией: — Да я оптимистичен, как никогда. Я одним оптимизмом и питаюсь, блять, просто ложками его жру... Слушай, ты, наверное, думаешь, что все отношения такие? Что это норма — дотрагиваться друг до друга не больше трёх раз в день, притворяться постоянно, прятаться? Для меня это не так. Для меня это дикость. Мне сложно. Мне тебя и так не хватает… Я как придурок последний сижу и каждый день считаю минуты, когда смогу с тобой побыть, а ты… Хочешь жить вот так? Ты правда готов быть вместе на расстоянии? Видеться раз в пару месяцев, да и то по углам прячась? Тебе будет этого достаточно? Я… мне… — Я всё никак не мог подобрать подходящего описания для наполняющих меня изнутри вибрации, остроты, звона — там будто один за другим бились стёкла, рассыпались на режущие осколки. Я бросил попытки говорить, выпалил: — Хреново, что у нас настолько разное отношение друг к другу.       — Это не правда, — возразил Андрей негромко, но чётко.       — Ты знаешь, что это правда. Какого хуя… Зачем ты просишь меня быть рядом, а потом говоришь, что уезжаешь?       — А зачем ты обещаешь быть рядом, а потом отказываешься уезжать со мной? — парировал он, поднабравшись жёсткости, жестокости. — Ты паникуешь раньше времени. Я же не говорю, что уеду завтра. — Вообще-то, завтра он и уезжал, поэтому исправился: — В смысле — уеду насовсем. И… Я не требую от тебя каких-то решений прямо сейчас. У нас есть время что-то придумать… компромиссы найти… Ты ещё можешь сто раз передумать.       — Сто раз передумать, — повторил я с сарказмом. — Для меня это не так просто — брать и срываться хуй пойми куда.       — А что в этом сложного? Я не понимаю… Я не знаю, что тебя здесь держит. Разве есть какие-то глобальные причины оставаться?       В чём-то Андрей был прав, и если бы я сам задался целью во что бы то ни стало перебраться в столицу, я бы как следует постарался заполнить столбец «за» и опустошить столбец «против» (пусть на это и ушло бы немало времени и подготовки — я не соврал, сказав, что перемены даются мне нелегко). Но цель не принадлежала мне, да и причина моей, пожалуй, чересчур болезненной реакции крылась в ином, в чём-то куда более глубоком, фундаментальном, касающимся не переезда и образовавшейся вокруг него шелухи, а того, что за ним стоит — нас, наших отношений, моих чувств, и я не мог описать Андрею ту, другую сторону, где находился сам и где его не было и быть не могло. Но и рациональных поводов у меня всё ещё оставалось предостаточно, их я и пытался ему втолковать:       — Глобальные причины?.. Я хочу закончить свой вуз, на своей кафедре, со своими преподами, хочу учиться в месте, которое мне нравится, жить в месте, которое мне нравится, хочу продолжать работать на этой работе. Это достаточно глобально для тебя? У меня здесь все знакомые, друзья…       — Знакомые, — с запальчивым фырканьем оборвал меня Андрей. — Друзья… Друзья, которые тебя из дома выгоняют? Перед которыми ты не можешь быть самим собой? Которых ты стесняешься… Да и вообще… Сёма будет постоянно в разъездах, ему станет не до тебя. Давид говорил, что собирается в другую страну… По кому ты будешь скучать? По Роме? По Элле с Лизой? По одногруппникам? Да ты будешь видеться с ними не чаще, чем если бы уехал. Работать ты сможешь дистанционно. Или вообще найти там работу ещё лучше…       — Ага, уже вижу, как меня прям на выходе с вокзала начинают офферами осыпать, — я не удержался от смешка. Не теряя надежды вразумить его, продолжал:— Мне очень повезло с работой — и повезло благодаря знакомому. А если я останусь на этой работе и перееду… Да, окей, мне обещают хорошую зарплату, но она будет хорошей здесь, а там её еле будет хватать на жизнь, ты про разницу цен подумал? Да и у тебя же тоже нет ни одной глобальной причины уезжать. Там будет всё то же самое, те же условия, такие же стадионы и дорожки, ты будешь так же ездить по разным городам на соревнования и ничего не изменится, только до манежа будешь добираться дольше, а жить станет дороже, и своей маме ты задолжаешь ещё сильнее.       — Ты даже не понимаешь, о чём говоришь… У меня есть причины. Только ты их слушать сейчас не станешь. А со своими проблемами я разберусь сам, — отчеканил Андрей.       — Конечно, сам, — с гротескной вежливостью уступил я. — Конечно, ты всё — сам. Сам разберёшься, сам решишь. Зачем со мной считаться, советоваться, рассчитывать на меня, я же у тебя так, прикольное дополнение. Что есть меня, что нет.       — Зачем ты так говоришь? Ты знаешь, что я тебя… — (Ну, скажи же, скажи, скажи, пожалуйста, скажи). — …Что ты мне важен. — (И у меня окончательно рассыпалось сердце). — Но… я же не могу сидеть, привязанным к тебе. Зачем ты ставишь меня перед выбором? Это жестоко.       — Жестоко то, что ты не даёшь мне никакого выбора. Просто заставляешь перевернуть всю свою жизнь с ног на голову.       — Не даю выбора?.. Ты так всё выставляешь… Будто я отказываюсь от тебя… или отказываюсь найти какое-то решение… Будто зову на необитаемый остров. Я же предлагаю тебе лучшее. Неужели тебе не хочется чего-то большего? Ты планируешь и дальше сидеть вот так здесь, в этой дыре? На одном месте всю жизнь?       Пора было бросать попытки достучаться до чего-то логичного, разумного, да и сил на спор у меня оставалось не то, чтобы очень много. И я выдохнул:       — Дело не в этом. Дело не только в этом… Ты действительно не понимаешь?       — Да. Я не понимаю. Объясни мне — в чём ещё дело?       — В том что… Блять, — я в бессилии сдавил виски пальцами, прошёлся рукой по лбу. И выпалил: — Наверное, я просто слишком зациклился на тебе. А ты этим пользуешься.       Даже на расстоянии было слышно, какое сбивчивое у Андрея дыхание, как он по привычке, словно во время бега, старается его контролировать.       — Пользуюсь?.. Что это значит?       — Ты решил уехать, зная, что я пойду за тобой хоть на край света. Ты всё спланировал и поставил меня перед фактом, понимая, что мне придётся согласиться, лишь бы не потерять тебя. Это… неправильно. Это нечестно. И…Да я чувствую себя идиотом. Влюблённым, блять, придурком. Мне очень… я… — Невозможно объяснить. Невозможно выразить. Невозможно описать. Я окончательно сдался: — Мне просто хреново осознавать, что я нужен тебе гораздо меньше, чем ты мне.       — Это не правда, — тихо повторил он. Я повторил тоже:       — Это правда. Ты променяешь меня на свои спортивные перспективы и глазом не моргнёшь. На очередную свою иллюзию. Тебе важнее сломя голову гоняться за какими-то призрачными шансами, важнее забивать на всё и рисковать всем, вместо того, чтобы притормозить и хоть немного побыть в реальном мире, заметить меня.       Выражение лица Андрея сделалось таким, будто я ударил его, начав драку. Его губы дрогнули, когда он сказал:       — Ты всегда знал, насколько мне это важно. Я не скрывал, что именно у меня стоит на первом месте.       Другого ответа нельзя было ожидать — и я убеждал себя, что не жду. Каждый день напоминал себе, что мне незачем бороться за внимание Андрея, потому что я заведомо проиграл, и молча и покорно уступал пьедестал — пьедесталам. Не рвался всецело занимать собой мысли Андрея, не вмешивался, а подстраивался, приноравливался, даже в мечтах не претендовал и не рассчитывал. И убеждал себя, что справляюсь. Но почему-то сейчас мне всё равно стало больно. Очень-очень больно.       — От этого мне не лучше.       Не верилось, что ещё вчера я был так вдохновлён нами, свято уверовал в нерушимость опор, созданных прошлым, а утром придавал неоправданно большое значение тому, что сейчас превратилось в полнейшую ерунду — никакая моя жертва не оказалась бы способна заставить Андрея взглянуть на меня иначе. Странно было думать и о том, что когда-то я всё же занимал у него первое место, и он любил меня, хотел быть со мной, мечтал обо мне и загадывал меня, словно заветный подарок, на день рождения и Новый год, но, пожалуй, глупо было рассчитывать, что это навсегда, что это повторится — бессмысленно мечтать о сбывшемся чуде, загадывать осуществлённое желание. На короткий миг я почувствовал себя медалью — золотой, ценной, важной медалью, которую всё равно повесят к десяткам других таких же и рано или поздно закроют новыми, потеряют за массой других достижений.       Молчание. Я закрыл окно, выключил и без того затухающую к концу «Leave out all the rest», глотнул холодный, отвратительный кофе. Сбившаяся в кучку стайка пёстрых, разномастных бумажных журавликов сидела на подоконнике, расправив крылья и склонив головы, повёрнутые к окну, к свободе полёта, от которого их ограждала стеклянная прозрачность. Хотелось испариться, уйти, отвлечься. Сесть за ноутбук, посмотреть новые задачи по работе, залезть в Питон, вернуться к дипломным расчётам, впиться в какую-нибудь неразрешимую, непосильную задачку — лишь бы зацепиться за реальность и не слышать в ушах этого свистящего, неумолимого звука падения, разделить сердце и голову, чтобы одно не сожрало другое, оградить себя от себя же. Но Андрей всё ещё сидел напротив и смотрел на меня, хватался взглядом, как нищие хватаются за подолы одежды в мольбе о милостыне, о любом подаянии — и мне хотелось стряхнуть с себя эту его просьбу, такую фальшивую, нарочитую в своей приниженности, потому что хозяином положения, безусловно, являлся он. Наконец Андрей подал голос:       — Дим, пожалуйста. Ты мне очень нужен. Ты мне так нужен… Я хочу быть с тобой. Быть рядом. Подумай трезво. Не обижаясь… Пожалуйста. Давай планировать переезд вместе. Ты ведь правда сможешь поступить в какой-то хороший универ. Поискать работу лучше. Тебе же самому будет интереснее. И с Диной ты сможешь видеться. И меня с ней познакомишь, ты ведь хотел...       Если бы я только слушал его в тот момент — но я не слушал. Я уже закрылся в себе наглухо, пока Андрей всё продолжал и продолжал:       — А если меня не примут в сборную… или у меня с коленом снова начнутся проблемы… Если так получится, что я не смогу бегать, это же не значит, что нам нужно будет куда-то возвращаться и что-то менять. Мы всё равно останемся там жить. У меня будет гораздо больше шансов найти работу, связанную со спортом. У тебя будет больше возможностей в айти. И нам… Нашим отношениям будет легче, тебе будет легче. Там ведь всё равно немного по-другому…       Слова падали одно за другим, словно капли, и эти стали последними — слушать я больше не мог. Я посмотрел на Андрея и не увидел его, перебил:       — По-другому? Как?       — Ну… там спокойнее быть вместе. Люди более понятливые. Более открытые. Никто на это внимания не обращает, всем привычно. Там немного другой… менталитет, что ли. Будет другой круг общения. Может, мы сможем общаться с такими же… с такими же парами, как мы, и ты поймёшь… Будут новые друзья, перед которыми ты не будешь... бояться. Станет проще.       — Да в чём проще-то, Андрей? — Мне больше не хотелось держаться. На меня вдруг навалилась невыносимая усталость — хотелось в постель, под одеяло, хотелось в объятие Андрея, уткнуться носом ему под шею, успокоить горячую голову в его ладонях. Но он сидел чужим и недоступным. — Друзья… У меня и здесь хорошие друзья, я люблю своих друзей, не в них дело, как ты не понимаешь. Как до тебя не доходит… Говоришь так, будто Москва — это какая-то новая страна. Что, в ней другая вселенная, что ли? Да там те же люди, с тем же отношением и действуют те же законы, не нужно на меня розовые очки надевать. Хочешь сказать, что там я буду тебя за руку на улице брать, что поцеловать тебя при всех смогу? Или вдруг там ты наконец-то сможешь сказать, что любишь меня?       То, как Андрей предпочёл отвести взгляд и промолчать, ранило меня больнее, чем если бы он сказал «нет». Этот удар прошёлся насквозь, вскрыл меня и из распоротого нутра страхи выплеснулись желчью, законсервированной, заплесневелой, дурно пахнущей болью.       Я не выдержал, не справился.       — Наше будущее и здесь, и там одинаковое. Знаешь какое оно? Да никакое. Нет его. Что изменится, если мы переедем? Будто там мы не будем строить из себя соседей… друзей… Или пожениться сможем и, не знаю, семью адекватную создать? Может, ещё и детей потом заведём? И родители нас, конечно, сразу примут и обрадуются, отец мой просто, блять, в восторге будет, и все родственники поддержат — ну а хули, мы ж в Москве, там приемлемо. Так это по-твоему будет? Или, может, у нас хотя бы будет нормальный секс без геморроя, блять, во всех смыслах… Точно, там-то, чтобы просто потрахаться, не нужно будет готовиться сутками, устраивать его раз в месяц, как праздник, и не бояться лишний раз…       — Хватит.       Лишь сейчас я заметил, какое жуткое у Андрея лицо, какое оно бледное. В тёплом полумраке комнаты оно выделялось снежным комом, почти светилось мертвенностью, фосфорным пятном. Линия губ сжалась, исказилась, съехала в сторону, обезобразив его, превратив в беспомощно-болезненную, некрасивую гримасу. Пальцы у него дрожали.       — Хватит.