Асимптота

      Нам действительно хватило — и слов, и друг друга. В тот момент я почти не видел Андрея, перед глазами у меня висела пелена, мутная дымка оторванности от реальности, и я не знал, что выражает его лицо, не мог, да и не хотел догадываться, что он чувствует. Он медленно встал, не посмотрев на меня, но окинув комнату взглядом — блуждающе-растерянным, отчаянным, какой бывает у человека, ищущего убежище в пустом, чистом поле, — и, не проронив ни единого звука, вышел. А я так и не попытался остановить его, хотя собирался сказать «постой» или «подожди», или ещё какую-нибудь фразу, которая его всё равно не остановила бы и не оставила. Бросаться вдогонку я тоже не стал. Просто остался стоять — и всё.       Тело замерло, схватилось неподвижностью, в то время, как внутри меня всего продолжало нести вперёд, всё вперёд и вперёд, как сквозь длинный чёрный туннель — обида выедала изнутри, злоба колотилась во всём теле, в висках, в горле, в груди, захватив сердце, завладев головой — и никакого света в конце не виделось, никакого намёка на выход, на слепящую вспышку осознания. Я всё не мог успокоиться, застряв в замкнутом круге, в цикличном «зачем он так, ну зачем он так», наглухо закрылся в герметичности своей правоты — в тот ошибочный, самый неподходящий момент она казалась непобедимой.       Разумеется, Андрей вернулся — завтра его ждал утренний поезд, а подготовленная к поездке сумка осталась в шкафу, документы и билеты лежали на верхней полке нашей общей тумбочки, — но вернулся поздно, спустя несколько часов после того, как Лёша занял своё место на кресле за компом, а я лёг в постель. Я мог лишь догадываться, где и с кем он провёл это время, но спрашивать не стал, притворившись, что сплю, слушая, как он осторожно забирается в постель надо мной, как старается не ворочаться, чтобы не потревожить. А я замер, желая, как в детстве, верить, что неподвижностью замедляю время и если не усну, значит, не наступит «завтра» — просто протянется длинное «сегодня»; меньше всего хотелось, чтобы наступило утро, которое ничего не решит и ничего не исправит. Но оно пришло — ранним солнцем, птичьим щебетом, скорым прощанием.       Просыпался Андрей долго, не слышал будильник, не мог раскрыть глаза, беззащитно жмурился. Долго сидел на постели, свесив ноги со второго яруса, сутулился, тёр лицо сухими ладонями; он совсем не выспался, проворочавшись до рассвета — я знал, потому что не спал сам. Найдя в себе силы встать и умыться, Андрей ходил по комнате растерянным и разбитым, помятым, закидывал в сумку последние вещи такими рассеянными и медленными движениями, будто проделывал их, находясь под водой, не в силах заставить себя двигаться быстрее и энергичнее, как того требовала ситуация. В другом случае он должен был сгорать от нетерпения, выстреливать, как из фальшфейеров, громким, ярким энтузиазмом, немного суетиться и переживать, как всегда, когда предвкушал что-то интересное и увлекательное — он ведь так ждал эту поездку, так мечтал о ней. А я так часто представлял, как Андрей будет то и дело подрываться с места и широко улыбаться, разговаривать быстрее и сбивчивее, чем обычно и виновато прятать от меня счастье, наглухо перекрывающее тоску от предстоящей разлуки, и ужасно на эти воображаемые сценки злился. Сейчас же я мечтал о том, чтобы они стали правдой.       Мы сделали вид, что ничего не произошло. Оставили вчерашний вечер нетронутым, отложили на потом, как до поры до времени откладывают чистку шкафов с не самым приятным содержимым, переложили ответственность на будущих нас, у которых непременно найдутся и силы, и время со всем разобраться. Пока же общались мы по-соседски, даже по-дружески, и это у нас выходило неплохо, но так, будто мы оба с жуткого похмелья — нелюдимые, нездоровые, отрешённые. Нормально есть Андрей не стал, вместо завтрака выпил йогурт и кофе, но зато, хоть и не с первого раза, согласился, чтобы я довёз его до вокзала. Сначала отнекивался, но на моё «Мы же договаривались» ответил: «Ладно. Хорошо» — попросту сдался от бессилия, уступил неспособности спорить и настаивать на своём.       Пока я вёл, мы отстранённо, почти на автомате обсуждали какую-то ерунду, будто два давних знакомых, случайно оказавшихся рядом (пару лет учились вместе в начальных классах, а повзрослев, столкнулись в лифте, и — ого, это ты, а я и не узнал сразу, ну, привет, как поживаешь?), будто таксист и пассажир. Разговоры по душам и разборы полётов не имели сейчас никакого смысла, терапевтичные откровения, вся эта исповедальная искренность, кропотливый подбор правильных выражений казались тошными и нелепыми, бесполезными. Спасавшие раньше конструкции сломались и обрушились, похоронив нас под завалами. Я ощущал острую, гложущую потребность во времени и тишине, в прикосновениях, в улыбках, взглядах, объятиях, в сексе — в чём угодно, кроме слов; мне хотелось просто быть рядом с Андреем, подле него, на нём, в нём — во всех смыслах, внутри, в сердце, в мыслях, — быть вместе без объяснений и долгих рассуждений, без «прости» и «я не хотел», без впервые обнажившихся так явно и отчаянно страхов, быть с ним безусловно и навсегда. Но Андрей уезжал — и сейчас, и позже, мысленно, физически, на все существующие и несуществующие расстояния, и ничего поделать с этим я не мог.       Я долго искал свободное для парковки место у забитого битком вокзала, но в итоге пришлось отъехать поодаль и встать на какой-то небольшой, тихой улочке. Заговорил я не сразу после того, как заглушил мотор. Понадобилось немного времени, чтобы подготовиться к любому ответу, прежде чем спросить:       — Ты вернёшься?       Окно со стороны Андрея было чуть приоткрыто, и в машине густо и терпко пахло прошедшим за ночь дождём, отсыревшей корой, мокрой пылью, прибитой к асфальту, стоял пасмурный, совсем неутренний полумрак, серый и тяжёлый. Дерево, нависшее над машиной, раскачивало по салону пятнистую от листвы тень, она трепыхалась и дрожала на лице Андрея, рябила в его сцепленных в замок пальцах. Он ответил:       — Конечно.       — Ко мне?       — К тебе.       И взглянул на меня так, что вместо произнесённого я услышал: «Не знаю», от этого в ушах у меня зашумело, а грудь сдавило — и, кажется, с того момента больше не отпускало никогда, ни на мгновение, ни на секунду, и я утро за утром просыпался со стиснутым сердцем, с застрявшим меж рёбер вдохом и забитым пустотой горлом, со временем просто свыкнувшись, смирившись. Лицо Андрея было повёрнуто ко мне, оно было серьёзным и сдержанным, прошитым стежком тоски, залёгшим между бровей, но в то же время полнилось нежностью, невыразимым, необъятным чувством. Я сказал:       — Я люблю тебя.       А он ответил:       — Я тоже… Я люблю тебя, Дима.       Дерево над лобовым окном вскинулось от сильного порыва ветра, тени заплясали по всему салону. Я отвернулся, чтобы посмотреть вперёд, но уткнулся взглядом в свои руки, бесполезные, слабые, неспособные схватить Андрея и не отпустить — ни в эту минуту, ни потом, никогда.       — Ты только сейчас это понял?       — Нет. Давно.       Когда я повернул голову в его сторону, мы снова встретились взглядами. Из-за бушующего вокруг нас цвета весны его глаза были обманчиво-зелёными, тёплыми, им хотелось верить, но между «почему решил сказать сейчас» и «почему не сказал раньше» я выбрал второе, боясь убедиться, что услышал прощальное признание — красивый жест напоследок, никаких обязательств, нечего терять.       — Почему не сказал раньше?       — Наверное, потому что… — Андрей медленно повёл плечом и так, чтобы я не заметил, как он нахмурился, склонил голову, уронив тень от растрёпанных волос под веки. — Я ни от кого не слышал такого. И сам никому не говорил вслух.       О каком-то таком ужасающе банальном, почти глупом ответе я и догадывался. За ним тянулся шлейф нарочитой мелодраматичности, надуманности, уклончивой лукавости — ну как можно бояться ответных признаний? что за чушь, — но мне легко и удобно было думать так, я-то слышал о чувствах с детства, рос в окружении подобных слов и их значений, я знал их смысл — не преувеличенный, никогда не преуменьшенный, и старался понять Андрея, честно старался:       — Почему сложно?       — Я не знаю. Это как будто какой-то отдельный навык, которому меня не научили. А самому научиться оказалось сложно.       — Это же… — я не сумел проглотить своё непонимание: — Это просто слова.       — Если это просто слова, тогда почему тебе так важно их слышать?       На это я не нашёл ответа. Не глядя друг на друга, мы ещё немного посидели молча, пока Андрей не посмотрел на циферблат часов на моей руке:       — Мне пора.       Мы вышли из машины. Он забрал с заднего сиденья свои сумку и рюкзак и мы направились в сторону вокзала. С каждым действием, с каждым движением на меня всё сильнее, всё ярче накатывало осознание, предчувствие конечности — всего. Я словно пытался угнаться за отходящим от станции поездом, который медленно набирал ход, и если сперва можно было брести следом неторопливо, размеренно, то теперь, чтобы поспевать за ним, чтобы удержаться рядом ещё на чуть-чуть, стоило переходить на быстрый шаг, а затем и его сменять на лёгкую пробежку. На повороте, ведущем к дороге на привокзальную площадь, Андрей остановился, чтобы попрощаться; я думал проводить его до входа, но он сделал выбор лучше, это место оказалось более подходящим — редкие прохожие, пустая улочка, аллейный полумрак. Если я хотел успеть, пора было бежать, что есть сил. И я рванул вперёд — схватил Андрея, сгрёб в охапку, заковал в объятие, нырнув в запах его волос и обнажённое у плеча тепло, поймал губами стук сердца, пробивающийся к шее. Андрей выронил сумку прямо на сырой мокрый асфальт, и обхватил меня обеими руками, его дыхание обожгло ухо, поцелуй наугад выхватил мочку.       Я говорил: не уходи, не уезжай, останься, а хочешь — я поеду с тобой, за тобой, хоть сейчас, хоть после, когда попросишь, куда попросишь, в любую твою мечту, в какое угодно будущее, главное, чтобы оно было наше, общее, возможное. Говорил — но про себя.       Объятие затягивалось, я помнил, что издалека на нас шла женщина, стук её каблуков приближался тиканьем часов, поторапливающих нас, и я отстранился, но прежде чем это сделать провёл ладонью по завиткам волос, взъерошив их привычным жестом, прижал ладонь к щеке, дотронулся большим пальцем до губ короткой точкой касания. Ни о чём в один этот момент я так сокрушительно не жалел, как об упущенной возможности поцеловать его в машине, ни на что сильнее не злился, как на очередную невозможность поцеловать его сейчас — открыто и свободно. Жить — открыто и свободно.       — Мы же сможем созвониться?.. — я запоздало заторопился, попытался наверстать упущенное, но стартовал слишком поздно. — Сможем поговорить с тобой, когда ты приедешь туда? О том, что… Обо всём.       Андрей тоже выпустил меня из объятий не сразу, зацепившись за руку, обвёл локоть невесомым теплом, подушечками пальцев — вдоль вен на предплечье, чиркнул костяшкой указательного о тыльную сторону моей ладони. Он смотрел в моё лицо так, словно старался его запомнить — зачем? зачем?..       — Да, — не подумав, выпалил он. И тут же изменил решение: — То есть… Я думаю, наверное, лучше поговорить, когда я вернусь.       — Хорошо. Но мы же сможем просто… — я хаотично хватался за воздух, ненужные уточнения: — Общаться? Я могу тебе писать?       — Конечно. Мы же не… Мы с тобой… — Андрей растерялся и, не подобрав подходящих слов, пообещал: — Я тоже буду писать.       — Я очень тебя жду, — невпопад сказал я. Мне отчаянно хотелось продлить диалог, обмануть время, утянуть Андрея в воронку опоздания, заставить теперь его бежать за уходящим поездом и не успеть, но он решительно попрощался:       — Я буду скучать… Уже скучаю.       Проводив взглядом его удаляющуюся спину — прежде чем скрыться, он обернулся, прошёл несколько шагов спиной вперёд и махнул рукой, — я зачем-то вернулся обратно в машину. Просидел там ещё немного, бездумно глядя перед собой, а затем вышел, бросив авто на парковке. Сидеть за рулём мне не хотелось, вдобавок от недостатка сна у меня снова начинала раскалываться голова, поэтому я пошёл к остановке общественного транспорта, выбрав автобус вместо ожидания электрички, не пожелав возвращаться к вокзалу. В автобусе я забрался на дальнее сиденье, к окну, включил музыку, весёлых Бладхаунд Гэнг, следуя совету Васи, который убеждал не слушать, не петь и не играть грустную музыку, когда и так чувствуешь себя хреново, и закрыл глаза.       Я получил признание, услышал долгожданные слова, добился ответа — и не почувствовал ни радости, ни даже облегчения. Мне хотелось вернуть любовь Андрея назад, перелить из слов обратно в него самого, будто произнеся их, он выпустил её из себя, оставив что-то другое, непонятное, неопределённое, пустое. И если бы я мог, я бы отказался от вербальной взаимности навсегда, отдал что угодно, обменял, продал, оторвал от себя, только бы всё было как раньше — пусть и молча, но уверенно, надёжно, незамутнённо, так чисто и ясно, что дух захватывало, что верилось, любилось, — потому что знал, что что-то неизбежно изменится. Мы попрощались, будто навсегда, и я был убеждён, что в каком-то из многочисленных смыслов Андрей не вернётся, а если и вернётся, то не ко мне, и так оно, наверное, и случилось — когда Андрей поднял руку в прощании, я видел таким, каким его знал, в последний раз, не подозревая, что мне предстоит знакомство с другой его стороной.

***

      Боль в голове разрасталась до белых вспышек и я не был уверен, что смогу уснуть. Пересев с автобуса на пригородную маршрутку, я написал Жене, спросил, не найдётся ли у неё каких-нибудь особенных лекарств, получив в ответ размытое, полушифрованное подтверждение. Придя в общежитие, я заглянул к ней и забрал пакетик с остатками травы, ничего толком не ответив на её: «Ой, дерьмово выглядишь… Слушай, а ты к врачу с этим ходил? Тебе, наверное, нужно какие-то снимки делать и в этой штуке полежать… ну как там её… МРТ, ага. Ну ладно, вот, держи, надеюсь, поможет». Поднявшись к себе и взаимно не обращая внимания на Лёшу, я быстро намешав траву с табаком скрутил косяк, выкурил его и забрался под одеяло. Спустя десяток минут забылся — не сном, не травяным блаженством, а глухим, пустым бессознанием — лучшим из всего возможного.       К тому моменту, как я открыл глаза, время уже перевалило за обеденное. Я долго приходил в себя, сидел в постели, пялясь в телефон — от Андрея не пришло ни одного сообщения, хотя обычно он забрасывал меня фотографиями с вокзала, видео с поезда, снимками видов из окна, напечатанным скучанием: «Ужасно не хватает рядом тебя». Зато в пропущенных звонках значились несколько попыток Эллы, Давида и Сёмы, но разговаривать мне не хотелось, и я тупо и машинально листал ленту, до конца не понимая смысла написанного и изображённого. И может быть, я просидел бы так ещё очень долго, если бы не Давид. Поначалу я его и не заметил, он тихо скользнул в комнату, помаячил чёрной, вытянутой тенью, слишком привычной, чтобы вызвать у меня интерес.       Однако, всё же пришлось обратить на него внимание, когда он сел на край моей постели — он никогда так не делал, если ему и приспичило вдруг поговорить со мной, то занимал стул или постель напротив, а тут вдруг примостился рядом, с краю, словно родственник, навещающий тяжелобольного. И стоило мне увидеть, как Давид нервно оттягивает ворот водолазки, как с силой сжимает краешек кровати и смотрит на меня непривычно распахнутыми глазами, сменив меланхоличный, скользящий из-под полуопущенных век взгляд на широко обнажившуюся панику, у меня все внутренности скрутило от предчувствия и я машинально отшатнулся, не желая ничего слышать; всё во мне вопреки логике, в какой-то иррациональной панике завопило — что-то с Андреем, что-то с Андреем. Но Давид облизнул губы, с трудом сглотнул и сказал:       — Дим. Васю менты задержали.

***

      — Его Миша сдал, — сказала Элла, уткнув в уголок губ мундштук с незажжённой самокруткой. Сидящий рядом со мной Сёма выронил злостным шёпотом:       — Вот, сука, крыса.       Не услышав этого замечания, Элла вытащила спичку из коробка и продолжила:       —Я сразу поняла, что в нём дело. Позвонила его девушке… его невесте, Оле… — Элла пыталась подкуриться, но пальцы у неё дрожали, спичка проходилась по коробку криво, скрипела, срывалась и в конце концов сломалась. Она тихо выругалась, отбросила коробок и наконец потянулась навстречу бензиновому огоньку зажигалки, которую я ей протянул. — Оля сказала, что Мише совсем тяжело… — затянувшись, Элла кивнула в знак благодарности, обращаясь ко мне: — Ты вот знаком с ним, знаешь же, он такой… Своеобразный. Ему там в камере с другими мужиками… Сами представляете. Он сначала сидел, молчал, а потом не выдержал. Пошёл на сотрудничество со следствием, чтобы ему срок смягчили. Уже много кого сдал… В общем, теперь лишний день на свободе ему на вес золота, пытается выбить себе каждую секундочку, любыми путями. Тем более сейчас, пока следствие идёт, он и в СИЗО посидит подольше — этот срок вычтут из основного, а там день за два или за полтора считается. Так что…       Элла, Давид и я несколько минут назад приехали из отделения полиции, откуда Вася ещё утром позвонил Элле. Разговор у них вышел коротким — пара слов о сложившейся ситуации, просьба привезти ингалятор и необходимые вещи и помочь с адвокатом. После нескольких часов в отделении, которые мы провели в безуспешных попытках хоть в чём-то разобраться — рыхлый, низкорослый, с поражающим отсутствием даже намёка на наличие шеи, дежурный с отсутствующим лицом талдычил: «Нет у нас такого Виталия… Ну, Василия…», но когда мы собрались уходить, его коллега с хохотком снизошёл: «Да тут он, тут», — было решено собраться всем вместе и переночевать у Лизы.       Зайдя в мастерскую, мы застали выскочившую навстречу Тыкву, притихшего Сёму и растерянных Женю с Ксеней, бывшего коллегу Васи — Костю и, разумеется, саму Лизу в компании маячащей за её спиной, как секьюрити, Таней — короткостриженной, невысокой девушкой, угловатой и встрёпанной, плохо мной различимой, словно нарисованной росчерками заевшей ручки, которую пытались расписать на уголке тетрадного листа. Оставаясь молчаливой из-за случайности причастия к общей беде, Таня поглядывала на меня чуть чаще и чуть более пристально, чем на других — вероятно, от того, как я сам невольно косился на Лизу, впервые увидев её с освобождёнными от дредов естественными волосами, и наблюдая на ней вместо привычных безразмерных кофт лёгкую блузку, из прямоугольного выреза которой выглядывала голова вытатуированного журавля с собственным сердцем в клюве — от этой картинки у меня по спине полз неприятный холодок.       Мы снова почти все были в сборе, сидели вместе за круглым столом, словно дипломаты на переговорах, пили домашнее вино и курили, уныло жевали какие-то сушёные фруктовые снеки и веганский сыр, разговаривали, но, учитывая тему этих разговоров, — лучше бы не собирались вовсе.       — А как так получилось-то?.. — поинтересовался Костя, снимая со стола запрыгнувшую на него кошку и опуская её на пол. — Как он с этим Мишей связан?       — Если честно… — Элла потёрла лоб сгибом руки у ладони, устало прикрыла глаза. Качнула головой: — Я и сама толком не знаю, всё очень поверхностно. Вася подробностями особо не делился… Знаю, что Миша с Васиным двоюродным братом, Славой, дружил, они все раньше жили в области, ну, в Васином родном городе, тут, рядом. Слава подсадил Мишу на наркоту, сначала они так, что-то лёгкое употребляли, а потом Слава начал экспериментировать, на тяжёлые перешёл… Миша пытался его вытащить, пару раз даже жизнь спасал, как-то откачивал его, но… — плечи Эллы поджались, словно от холода, хотя в мастерской стояло совсем уже майское тепло. — Славы не стало лет шесть назад. После его смерти Миша сюда переехал, стал меньше употреблять, магазин вот открыл. А потом Вася поступил здесь на журфак… Так они снова стали общаться и… Вася ему в чём-то помог… В чём-то вот тоже связанном с полицией, с хранением. То ли у себя перепрятал, то ли место нашёл — что-то такое… Тогда Мишу не посадили. Ну а сейчас — вот.       — Нихуя себе он отблагодарил, — пробубнил Сёма.       — Да… Ужасно. Не ожидала от него. Но… — Элла нервно сглотнула, выпустив дым носом. — Там, наверное, тяжело… продержаться. Не сломаться.       — А как Вася?.. Известно что-то о нём?.. — осторожно поинтересовалась Лиза, забирая у меня зажигалку — на протянутой в мою сторону руке тускло блеснули колечки, приятно звякнули браслеты. — С ним увидеться вообще реально?       Элла собиралась ответить, но после глубокой затяжки лишь шмыгнула носом и уставилась на мундштук, вертящийся, словно сам по себе, в её пальцах, поэтому Давид качнул головой:       — Не-а. Мы даже не знаем по какой части статьи его задержали, как это вообще происходило… А встретиться… — Давид глянул на меня, безмолвно попросив объяснить.       — Как я понял, — я зажмурился, хотя это было рискованно, потому что ужасно хотелось спать и казалось, что прикрой я глаза хоть на секунду — открыть уже не смогу, но я лишь обвёл веки пальцами и посмотрел на Лизу: — Пока он находится там, в полиции, во временном изоляторе, связаться с ним напрямую невозможно. Но скоро будет суд, обычно по таким делам всё быстро проходит, — чтобы глянуть на часы, мне не пришлось оттягивать рукав, потому что я надел лонгслив Андрея, а он мне был самую малость коротковат, зато держал в себе его запах и, как казалось, его тепло, окутывающее, обнимающее меня. Я предположил: — Вряд ли суд уже был, но завтра… В общем, там ему ему должны определить меру пресечения — это значит, что его либо отпустят под подписку о невыезде, либо определят под домашний арест, либо закроют в СИЗО. Если выберут худший вариант, то… Ну, в СИЗО уже можно организовать какие-то свидания. Но обычно разрешение выдают только родственникам.       — Суд? Так скоро? — нервно удивилась Женя. — А как тогда успеть всё… Я думала, они дела дольше рассматривают…       — Не, сейчас будет не тот суд, о котором ты думаешь, — принялся я просвещать её в том, что сам узнал лишь сегодня, пока залпом читал статьи, сгорбившись над телефоном на жёсткой, грязно-липкой скамейке в углу, напротив вывески «Дежурная часть», пока Элла с Давидом пытались передать Васе необходимые вещи. Я к полицейским особо не совался, глаза у меня были слишком уж красноречиво красные, а Давид с ипохондрической убеждённостью заявил, что от меня несёт травой и даже заставил выкурить парочку вишнёвых Чапман. — Следствие и правда идёт долго, несколько месяцев, и сейчас Васе назначат только меру пресечения, типа, решат где он будет все эти месяцы проводить — дома или в СИЗО. А вот когда следствие закончится, тогда и будет суд, который назначит уже меру наказания, то есть, вынесет окончательный приговор. И вот на нём определят и срок, и место, где он будет его отбывать — на воле с условкой или в колонии, в Чёрном Дельфине.       — Ну какой Дельфин, Дим… — жалобно упрекнула Элла.       — А-а, ага, понятно, — протянула Женя, оттягивая спиралевидную прядку волос, выпрямляя её и отпуская — и та сжималась снова, как пружинка. — А какая вероятность условного?..       — Да кто ж знает, — пожал я плечами. Тыква тёрлась у моего стула и я откинулся на спинку, чтобы дать ей возможность запрыгнуть мне на колени. — Никому ничего неизвестно, никто ничего не говорит.       Во всей ситуации самой страшной оказалась полная, глухая неизвестность. Попытки вслепую, в кромешной тьме нащупать путь, разглядеть хоть что-то в пустой стене, в которую мы с размаху упёрлись, понять принцип работы безжалостного, страшного механизма, сомкнувшего пасть на близком нам человеке, а заодно прикусившим и нас самих — всё равно, что пытаться разобрать на винтики и гайки заведённый, ревущий, мчащийся на тебя зерноуборочный комбайн, при этом ни разу не заглядывая под капот даже самой обычной легковушки. Все находились в полной растерянности и неведении, ни одному из нас ещё не приходилось сталкивался с хоть чем-то подобным. Элла снова шмыгнула носом, комкая в пальцах краешек скатерти:       — Надеюсь, его завтра-послезавтра выпустят под подписку и он сам всё расскажет.       — Или ждём письма из СИЗО, — вставил я, опуская руку на кошачью шерсть, пытаясь задержаться в ассоциативном ощущении присутствия Андрея. Он был необходим мне рядом как никогда, но молчал даже в сообщениях. — Если не успеем адвоката нанять.       — Я говорил с Антоном… — подал голос Давид. И пояснил для незнающих: — Антон — это друг мой, он в таких делах шарит. — В руках Давид вертел телефон и то и дело открывал мессенджер, хотя никаких уведомлений ему не приходило. — Так вот, Антон пообещал узнать и скинуть контакты хороших адвокатов, тех, кто именно на этой статье специализируется и вытаскивали из похожих ситуаций. Тоха рассказывал, что вот недавно каким-то образом отмазали пацана — взяли с нормальным таким весом, хотели за распространение подтянуть и надолго закрыть, а в итоге дали только условку.       — Вряд ли у Васи так жёстко… — Костя снова изловил не впечатлённую моей лаской кошку, перешедшую с колен на стол, и опустил её на пол. — Может, полегче будет.       — Ну да, но… Тоха предупредил, что это в любом случае дорого. Прям очень.       Нахмурившись, Элла не совсем уверенно проговорила:       — У Васи должны быть сбережения, он на ремонт откладывал…       — А разве он ими может распоряжаться?.. — задумалась Лиза, на что Сёма предположил:       — Наверное, через доверенное лицо как-то?       Я уткнулся в телефон, и голоса зазвучали вокруг меня, лишённые физического обличия:       — А кто может быть доверенным лицом? Друзья могут?..       — Наверное, только родственники или супруги.       — Ну а если нет у человека ни родственников, ни жены, что тогда?       — Н-да, нам хоть какого-нибудь юриста не хватает.       — Ага. Я вообще как слепой котёнок, понятия не имею, как там это всё работает, что происходит…       — Сейчас Антон с дачи своей сраной вылезет и напишет мне. Опять у него там, наверное, электричество вырубили, он все пауэрбанки разрядил и сидит с мёртвым телефоном.       — Пусть приезжает к нам. Переночует.       — Не знаю, он ещё ссыт сильно по городу светиться, а тут такое дело… Ну я напишу. Может, приедет. Прямо здесь же его ловить не будут…       — А родители Васины, кстати, что? — встрял я, оторвавшись от телефона и попыток проскочить взглядом статьи на тему о возможностях заключённого распоряжаться деньгами.       Почти все мы были хорошо знакомы с матерью и отцом Васи — уже пожилая пара, для которых Вася был желанным и обожаемым, почти вымоленным, но очень поздним ребёнком, у матери первым, у отца третьим, после двух дочерей от предыдущего брака. Родители искренне старались выстроить с ним доверительные отношения и у них неплохо получалось за исключением редких провалов из-за слишком заметной разницы поколений, и если мама у него была немногим старше моей, то Анатолий Александрович стоял на пороге семидесятилетнего юбилея — Вася рассказывал, что стыдился, когда из садика и начальной школы его забирал отец, потому что другие дети звали его, сообщая: «Вась, за тобой дедушка пришёл!». Они жили совсем недалеко и раньше, хронически встревоженные барахлящем здоровьем сына, часто приезжали в гости, чтобы убедиться, что всё в порядке и подкинуть продуктов, лекарств и одежды. Во время таких визитов чаще всего Вася ходил с ними гулять, водил по музеям, кафе и в зоопарк, понемногу меняясь с ними ролями и словно пытаясь доказать свою взрослость и самостоятельность, но иногда они оставались в нашей комнате на чай, охотно общаясь и с нами. В те времена Васина мама и научила меня ставить уколы, оказывать первую помощь при приступах невралгии.       — Они сейчас за границей, — ответила мне Элла, закуривая вторую самокрутку. — В Китае. У Васи мама болеет, ты, наверное, знаешь, у неё с сердцем проблемы, последствия инфаркта… Они часто ездят туда отдыхать, вроде как на лечение, какая-то народная медицина, они верят вот в это всё восточное… В общем… Вася переживает сильно, первое, что попросил — это родителям ничего не говорить, вообще ничего, ни в коем случае не сообщать…       Все примолкли и общую мысль решился высказать я:       — Он ебанулся? В смысле — ничего не сообщать?..       — Просто неизвестно же как мама на такой стресс отреагирует, да и папа у него немолодой…       — Да блять, — сейчас злость вспыхивала во мне, будто огонь в хорошо заправленной зажигалке. — Как он это себе представляет? Они же по-любому ему будут звонить, а он недоступен. Потом вернутся, в гости приедут, а тут вдруг окажется, что сыночка их по этапу пошёл? И тогда у мамы с сердцем точно всё будет норм, да? Или чего — чем жёстче, тем лучше, типа, чтоб удар сразу хватил и она не мучилась…       — Дим, — пихнула меня локтем Женя и шикнула: — Перегибаешь.       На мой взгляд, я недогибал, но оборвал себя на полуслове от неожиданности прикосновения, и стоило секундной паузе возникнуть, как Элла принялась оправдывать:       — Он, наверное, считает, что всё решится до того, как они вернутся, думает, что обойдётся, что если адвоката хорошего…       — Да мало ли что он считает. Он в каком мире живёт? Даже если всё пойдёт хорошо, это всё равно за неделю не рассосётся. И блять — окей, мама с сердцем, ей правда не стоит… Но отец-то точно должен знать, а он там пусть и решает, нужно Алле Романовне рассказывать или нет, придумает что-то, если совсем никак… Но он сам нужен. У отца, как у родственника, наверняка будет больше прав, плюс деньги…       — Да, — согласился Давид, — если адвокат запросит серьёзную сумму, то мы вряд ли вывезем, даже если вдруг захотят скинуться все, кто Васю знает… А скидываться точно не все согласятся, не на лечение же будем собирать.       — Ну… У Васи родители тоже не то, чтобы в деньгах купаются, — потёр затылок Сёма.       — И чё? — я уставился на него. Неужели не понимает? — Придумают что-то. Кредит возьмут, в конце концов… Вот кто-то из вас сейчас готов кредиты брать? Кому-то вообще дадут нормальный кредит? Ну и вот. А в крайнем случае есть же квартира… Она, кстати, ещё на родителей записана?       Слегка завидуя Васиной устроенности — мне-то в наследство доставалась лишь малая доля родительского жилья, жалкие крохи, если нам вдруг приспичит поделить недвижимость на шестерых, — я хорошо запомнил, что родители подарили ему купленную на все сбережения трёшку с одним условием — как только он сам сделает там ремонт, они перепишут жильё на его имя. Но ремонт ещё не был завершён, поэтому надежда существовала, и Элла подтвердила:       — Да. Ещё не должны были переписать…       — Значит, решено.       — У тебя есть контакты Васиного папы? — спросил Давид у Эллы. А она вдруг замялась, завозила окурком самокрутки по донышку пепельницы:       — Я не знаю как… Вася настаивал, чтобы…       — Я позвоню, — вызвался я. — У меня номер Анатоль Саныча есть. А когда Вася выйдет и начнёт выёбываться, скажете, что не знали ничего, я сам решил его отцу сдать. Мне всё равно терять нечего, общаться с ним я не собираюсь, а он пусть ещё хоть сто раз на хуй меня пошлёт.       — Он тебя на хуй посылал?.. — удивился Костя. — Вы не общаетесь?       — Ну, типа того.       Удивление подстегнуло его к чрезмерному любопытству:       — А… чего так?       — Да он мне не давал, вот я и обиделся, — отмахнулся я и обратился к Давиду: — Чего там Антон твой? Может, легче к нему самим доехать?..        — Да не, он должен был до города добраться. Сейчас найдёт где телефон зарядить и ответит сразу.       И действительно — вскоре Давиду пришло сообщение с тремя номерами телефонов и именами адвокатов, и я, Элла и Давид разошлись по разным углам мастерской, чтобы узнать все детали условий сотрудничества.

***

      Разговор с отцом Васи получился нервным и трудным, хоть и сложился, возможно, наилучшим образом. Перед тем, как нажать кнопку вызова, я составлял и выстраивал бесконечные варианты того, как ему преподнести новость, но в итоге разговор пошёл совсем не так, как я загадывал — поняв, что ему звонит друг Васи и узнав меня, Анатолий Александрович предположил наихудший вариант, не на шутку встревожился и разволновался, поэтому, услышав об аресте, испытал, скорее, облегчение, а на прощание бодрящимся голосом процитировал Сервантеса: «Ничего, Дмитрий, всё можно исправить, кроме смерти». Рассказывать жене правду он не стал, из Китая они возвращались через пять дней, и у меня получилось убедить его не тревожить Аллу Романовну — помогать он мог и дистанционно, никакого смысла в их срочном возвращении не было, своим присутствием он всё равно ни на что не повлиял бы, особенно в первые дни. Васю отправили в СИЗО и теперь всё ложилось на плечи адвоката.       Из всех посоветованных Антоном юристов мы выбрали того, который недавно успешно закрыл упомянутое Давидом дело, и Элла заключила с ним договор. Адвокат оказался лысеющим, но с лихвой компенсирующим отсутствие волос густой щёткой усов, коренастым и обстоятельным дядечкой, в которого мы вцепились, как падающие дети хватаются за полы пальто стоящего рядом отца, доверились ему сразу, стоило нам подняться в его просторный, хорошо декорированный офис — про себя я восхитился наличию клишированно-огромного стола из дубового массива и стоящей на нём колыбели Ньютона, всё сильнее ощущая себя персонажем сериала про наркокартели, эпизодическим героем, каких обычно тихонько убивают во второй серии и больше не вспоминают никогда.       Однако, в жизни всё оказалось куда прозаичнее и скучнее, глупее. Тонны новой информации, кипы бумаг, бюрократические круги ада и — бесконечное, глухое, беспросветное ожидание, ожидание, ожидание. Я впервые изнутри наблюдал за тем, как работает система, как она шагает, словно пехотный полк, нога в ногу — раз-два, раз-два, и старался под этот шаг подстроиться, затесаться в плотные ряды, сойти за своего, но всякий раз сбивался и оказывался выброшенным из строя, потому что на самом деле вместо порядка существовала лишь его видимость, а ритм отсутствовал. Сложное синкопирование, заковыристая алеаторика. Отовсюду сыпались незнакомые определения, понятия, термины, отдающие спёртым душком замкнутых и запертых помещений, пропитанные казённо-казарменным безразличием и безликой официальностью, из-под которых так трудно было разглядеть дорогого, живого, настоящего человека, и мы постоянно впадали в изумление — как это работает? но почему именно так? — блуждая, словно в лабиринте.       Конечно, в таких условиях нам необходим был тот, кто за руку проведёт нас по всем закоулкам и сделает это как можно быстрее и решительнее, и выбранный нами адвокат отлично с этим справлялся. Он быстро разобрался с тем, что именно произошло и происходит — узнал состав дела, выяснил подробности о ходе задержания и судебного заседания, собрал информацию о следователе и прокуроре, определил Васино местоположение и номер его лицевого счёта, проделал много-много-много маленьких шажков, сложившихся в один внушительный прорыв, — после чего понятно обрисовал ситуацию нам и разложил по полочкам дальнейшие действия, а на вторые сутки пребывания Васи в следственном изоляторе уже навестил его. Зачитав всё, что от нас требовалось, объяснив, какие документы достать и что доложить в передачку, он задержался в разговоре ещё на несколько подробностей:       — Шутник он у вас, конечно, — с ободряющей, уютной насмешкой раздавался его голос в динамике, когда Элла включила громкую связь. В тот день она приехала в гости к нам в общежитие и мы вчетвером, я, Давид, Элла и Женя, сидели в комнате филологов, дожидаясь новостей. — Отлично выглядит, бодрый, весёлый. Только… — он замялся, отвлёкшись на что-то.       — Что?.. — нервно заёрзала Элла. — Что такое?       Телефон снова застрекотал добродушным баском:       — Да на астму жалуется, приступы участились. Ингалятор пока выдают по расписанию, но ходатайство я подал, поэтому через пару суток отдадут ему лекарство в личное пользование.       — По какому расписанию?.. — от щёк Эллы разом отхлынула вся кровь.       — Три раза в сутки, по графику медпункта, если нет экстренной ситуации.       Мы переглянулись, вспомнив все случаи приступов Васи, которые можно было назвать экстренными, и вздрогнули. Чуть не задыхаясь сама, Элла распереживалась:       — Но вдруг у него… он же там может вообще…       — Спокойно, — мягко, но твёрдо приказал динамик. — Никто ему там умереть не даст, это ни в чьи интересы не входит. Да, комфортно отдохнуть не выйдет, нужно будет потерпеть. Но ничего, долго мучиться не придётся. — И ненапряжно, а оттого очень убедительно заверил: — Скоро вытащим его под подписку, не переживайте.       Такая спасительная уверенность и скорость работы, безусловно, стоила всех тех сумм, которые он обозначил за каждое своё действие. Ценники и вправду оказались приличные даже на начальном этапе, а когда он, с расчётом на длительное сотрудничество, показал смету с примерными расценками по всему делу, мы ещё долго не могли ничего сказать, лишь переглядывались онемело и бессильно. Без отца Васи потянуть такое оказалось бы невозможным, да и с его-то средствами ощущалось напряжение и предчувствие безвыходности, и мы скидывались все, кто сколько может, оставляя про запас и на будущее, — так с моего счёта исчезли отложенные на съёмную квартиру деньги и, глядя на ощутимо упавшую в значении сумму на балансе, я всё дальше отпускал возможность быть к Андрею ближе.       От Андрея же поступало немного новостей. Чаще всего он был либо занятым, либо уставшим, отвечал односложно, первым писал нечасто, а созванивались мы и того реже, и ни один диалог у нас не получался длинным, полным. Парадоксально, но именно разговоры о Васе удавались нам лучше всего. Несмотря на неприязнь, Андрей испытывал неподдельное сочувствие и заинтересованность, а я, поглощая новую информацию и выуживая подробности из разговоров с адвокатом, рисовал Андрею ту картинку, которая складывалась у меня.       — То есть, он может выйти просто под подписку о невыезде? Но его же уже отправили в СИЗО, — вопросительно звучал в наушниках голос Андрея, пока я шагал через рощу к заливу, впервые за долгое время выбравшись на прогулку. С задержания Васи прошло пять дней.       — Может, — передавал я то, что в чём нас убеждал адвокат. В роще вокруг меня плескалась зелень, носился свежий, ласковый ветерок — ни намёка на первую совместную зимнюю прогулку с Андреем, воспоминания о которой отзывались сейчас во мне тяжёлой, тягучей тоской. — Уже подали апелляционную жалобу на решение суда, который Васю в СИЗО отправил, плюс утром собрали последние документы на ходатайство, чтоб изменили меру пресечения — его тоже сегодня-завтра должны подать.       — А в чём разница — ходатайство и жалоба?       — Жалоба — это, вроде, когда пробуют оспорить решение суда, типа, узнать, точно ли стоило человека в СИЗО сажать. У Васи минимальный порог по хранению, ни распространения, ничего тяжёлого, в таком случае обычно как раз под подписку или под домашний арест отправляют, изолятор — редкость… Ну а ходатайство — это когда просят поменять одно решение на другое и при этом дают о заключённом какую-то инфу, которая способна повлиять на смягчение. С Васиными проблемами по здоровью может хорошо сработать. И по мелочи всякое, типа, что раньше не судим, не склонен к побегам, хорошие характеристики с работы и учёбы и прочее.       Сквозь стволы деревьев начал пробиваться блеск речной глади — близкой, до цельности спокойной, литой, словно сплошное стальное полотно. Я сощурился, когда вышел из рощи — до того агрессивно в него било солнце, и мне на мгновение показалось, что меня слепит снежная равнина, а сейчас один из тех дней, когда мы с Андреем заглянули сюда после пар и шагали, сжавшись от холода, сунув в карманы заледеневшие от снежков руки. Смеющиеся, счастливые, близкие. Но распаляющееся солнце быстро напомнило о настоящем времени года, тёплом и ненужно-ласковом.       — А как подписка о невыезде вообще работает? — по голосу было слышно, что Андрей тоже в движении, в это время он как раз должен был идти от тренажёрного зала к стадиону. — Он будет на воле и может делать что угодно, но не сможет выезжать из города?       — Типа того. Могут районом ограничить.       Песок под подошвами кроссовок казался слишком мягким, вязким. Я устремился вперёд, намереваясь пройтись вдоль берега до того места, где на протяжении трёх летних сессий жглись костры и пилась сангрия, откуда мы бежали окунаться в ненагретую ещё воду: дрожим от холода, все в каплях воды, как в бисере, ступни зернистые от песка, песок вообще везде — на плечах, в волосах, на губах, окрашенных в розоватый цвет или вином, или помадой Вики, или капелькой крови от случайно въехавшего мне в лицо Васиного локтя. Я крутил кадры прошлого в голове, мысленно помещая в них Андрея — а иначе мне не было никакого дела до этих воспоминаний, пока я не мог поделиться ими или разделить их с ним.       — И когда Васю выпустят, если всё получится?       — Точно нельзя сказать. По закону срок рассмотрения и у жалобы, и у ходатайства — три дня. А по факту… Адвокат обещает не позже двух недель, но сильно не обнадёживает.       — О, ну это совсем скоро. Я думал, гораздо дольше всё будет.       — Ну… В целом — да. Скоро.       Мы замолчали и я остановился. Я вдруг понял, что до старых, давно разобранных костровищ, отмеченных чёрной угольной точкой лишь на карте моей памяти, идти совсем далеко и бросил затею добраться до места. Просто остался стоять, повернувшись лицом к послушной, безмятежно-ручной воде, притворяющейся, что она не пыталась однажды забрать у меня Андрея. Где-то вдалеке покачивались пригоняемые к берегу бока древесных брёвен.       — Я скучаю по тебе, — сказал я. Андрей ответил сразу, без паузы:       — И я очень скучаю.       Снова тишина.       — Что ты сейчас делаешь? — первым заговорил Андрей. — Уже дошёл до берега?       — Дошёл. Стою тут, смотрю на воду.       — Просто стоишь и смотришь?       — Ага. Типа, любуюсь… Как там было про водичку? В той документалке про этого… про Бродского, помнишь, Давид нам показывал…       — М… — (я прикрыл глаза и почти увидел отпечаток того, как Андрей сводит брови, напрягая свою отличную память, и как при этом в краешке его рта иногда мелькает кончик языка, и как с воодушевлением приоткрываются губы перед тем, как озвучить воспоминание:) — Водичка – это единственное, на что можно смотреть без раздражения?       — Ага. Точно.       — Два главных шоу – вода и облака. Бесконечное приключение, — процитировал он. А потом попросил: — Сфотографируешь? Хочу видеть то же, что и ты.       — Конечно. Отправлю, как договорим.       — Спасибо… ну, вообще… — вздох. Я услышал, что Андрей тоже остановился, наверное, встал у входа на стадион. — Мне сейчас уже бежать нужно.       — Хорошо, значит, сейчас и отправлю. Удачи, малыш.       — Спасибо. И тебе. Всё будет хорошо.       — Обязательно. Я люблю тебя.       Секундная заминка, но всё же:       — И я. Тебя.       Андрей отключился и я убрал наушники в карман. Пока я наводил камеру на разливающуюся передо мной реку, в голове место его голоса лишь тихо, раскатисто шуршали волны.

***

      После каждого нашего разговора или переписки у меня складывалось стойкое, совершенно новое, незнакомое впечатление, что поговорить нам не о чем. Андрей всё время держался настороженно и скрытно, будто берёг какую-то тайну, общался со мной словно на бегу, стремясь поскорее отделаться. Я старался не думать, не воображать лишнего и не мучить себя предположениями о том, чем и с кем Андрей занят, находясь на расстоянии почти четырёх тысяч километров от меня. Я лишь хотел, чтобы эти километры поскорее исчезли и он вернулся, как и обещал — ко мне, оставив всё, что у него было или могло быть там, вдали.       Теперь большую часть времени я пребывал в сдержанном, целеустремлённом равновесии, в хрупком балансе Филиппа Пети, идущего по канату между башнями-близнецами: главное — не смотреть вниз. Я будто заткнул себя всего берушами, застегнулся наглухо в спальном мешке, зашорился, оставив обзор лишь на две задачи (задача номер один — дождаться Андрея, задача номер два — помочь Васе), и вошёл в режим энергосбережения. Злился я тоже всё меньше, для злости нужны были силы, а я стремительно их терял и не мог ничем восстановить. Первокурснический спиртной недосып из-за ночных загулов ни в какое сравнение не шёл с нынешней нехваткой сна, и вместо весёлых, пересказываемых друг другу со смаком и смехом воспоминаний, подкреплялся лишь ночными кошмарами, от которых я нередко подскакивал посреди дрёмы, путаясь в скрученной, влажной от пота постели, скидывал с груди мерещащихся, сковывающих меня параличом существ. Существа эти приходили и когда я отключался ненадолго днём, и когда пытался поспать ночью — не имея облика, они бродили по комнате, забирались на верхний ярус, притворяясь присутствием Андрея, а потом свешивались ко мне пустыми лицами, подсаживались на край моей постели и я ощущал их тяжесть у своих ног. Просыпаясь, я в панике нашаривал телефон, открывал диалог с Андреем, надевал наушники и подолгу слушал старые голосовые сообщения, смотрел сквозь видео в март. «Знаешь, я так соскучился», — пробивался сквозь тишину его безвременной голос, разгоняя тьму и успокаивая заходящееся в галопе сердце. Его смех, его шёпот, «Скорее бы к тебе». Я засыпал снова.       Писать Андрею в такие моменты я не решался, не желая потревожить или отвлечь, а ещё боясь, что нечаянное столкновение с безразличием или с внезапным подтверждением моих догадок о том, что может происходить у самого Андрея, сделает лишь хуже. Мешала общению и разница во времени — те же самые часы, что грозились пролечь между нами в случае, если он переедет насовсем, а я останусь. И мне хотелось остаться, мне чертовски хотелось остаться. Я не видел ни места себе, ни цели в том далёком, важном для Андрея городе, не находил в себе любви к нему, но — находил любовь в нём и готов был ехать за ней, потому что не вынес бы её отдалённости. Белый Бим, Чёрное ухо — две снежинки упали на нос и не растаяли. Я выдерживал нынешнее расставание и нынешнее расстояние лишь потому, что они обещали скоро закончиться, сократиться, исчезнуть. Я считал дни.       На седьмые сутки с заключения Васи приехал его отец и дела пошли получше. Хотя своих обязанностей никто из нас не лишился, да и вовлечённости ни в ком не поубавилось, но зато прибыла внушительная доля оптимизма от непосредственного, физически ощутимого участия кого-то из «взрослых», оказавшихся рядом, когда мы все чувствовали себя лет на пять младше и лет на десять беспомощнее. Отец Васи перезаключил договор с адвокатом, освободив Эллу от ответственности, подал заявление на свидание, которое могло оказаться ненужным — рассматривать его могли около недели, а то и дольше, а мы надеялись, что к тому времени Васю выпустят.       Я подгонял даты — девять дней с того утра, когда арестовали Васю, девять дней с того утра, как уехал Андрей. Может быть, Вася вернётся через пять дней. Может быть, Андрей вернётся через пять дней. И если сомнения по поводу срока Васи были вполне обоснованы, то Андрея я ждал с иррациональной опаской, предполагая, что он вздумает остаться где-то там навсегда, подкрепляя страхи лишь интуитивными предчувствиями и беспочвенными предположениями и, несмотря на то, что большая часть его вещей оставалась здесь, он всё ещё числился в нашем университете, с каждым днём мои убеждения крепли. Андрей отвечал мне всё реже, всё более односложно, а последние пару ночей я и вовсе засыпал, смотря в экран до рези в глазах, до проступающей к ресницам влаги, так и не дождавшись пожелания спокойных снов. Мы почти не общались — и я до последнего не хотел знать почему.       Из-за отсутствия успехов в задаче номер один я всё больше погружался в задачу номер два. Читал много статей по праву, изучал Конституцию и уголовные кодексы. Досконально изучил сайт службы исполнения наказаний, через который отправлял Васе деньги. На своём опыте познакомился со сложностью передачи вещей и продуктов: «Это не приму, неправильно упаковано», — и дежурная с кислым лицом пихает мне пакет с одеждой обратно, а на вопрос «Как правильно?» тыкает с поджатыми губами: «Иди, а, очередь задерживаешь». Успел узнать, что такое и очереди в следственном изоляторе, даже разговорился там с одной девчонкой, моей ровесницей, пятый месяц ожидающей суда над женихом по той же статье, что и у Васи, — она помогла с переупаковкой и охотно поделилась самыми разнообразными, полученными за месяцы опыта знаниями. Всё это будто происходило не со мной, а с другим, незнакомым, чужим Димой, который в какой-то момент словно отклеивался от меня, вставал с кровати или и-за стола со стоящим на нём ноутбуком, и молча, спокойно делал необходимые дела — в то время как я сам зависал где-то между сном и явью, болтался в неопределённости, — и была в нём часть той отрешённой, смиренной силы, какой могут обладать лишь дети, той силы, с помощью которой справлялся когда-то девятилетний Дима, потерявший брата. Я повторял себе, как молитву: нужно всего лишь дотерпеть, всего лишь чуточку подождать — и вернётся домой Вася, вернётся ко мне Андрей, вернусь к себе я сам.       Пока же я только возвращался в общежитие — помимо всего у меня оставались и другие обязанности вроде работы и учёбы, и я шёл со встречи с научруком, который целый час разочарованно вздыхал:       — Дмитрий, что с вами приключилось? Так хорошо продвигались, я рассчитывал, что разберёмся пораньше, а всё на месте топчемся... Что же, это на вас весна так влияет?       Он ошибался — до весны мне никакого дела не было, она просто склеивала между собой в одно неприглядное целое прошедшие дни и нехотя вручала новые, каждый раз вычитая из выданного надежду. Я попытался отмазаться:       — Приболел, кажется, не очень хорошо себя чувствую.       Он посмеялся:       — Бросайте пить — вот что. Я, конечно, не сомневаюсь, что вы защититесь, но отмечать раньше времени всё же не стоит. — Но сжалился и отпустил пораньше: — Ладно, идите, не буду вас мучить. Поправляйте здоровье.       Перекусив в кафетерии — с отъездом Андрея я перестал готовить совсем, — я вышел из здания университета. Активно зарастающая сорняком тропинка до общежития, изученное до каждой щербинки крыльцо, окошко вахты, девять лестничных маршей. Я не успел ничего увидеть, ничего почувствовать или услышать, как моё сердце бешено подскочило и ударилось дробным стуком в виски ещё до того, как я сделал шаг от лестницы к блоку. Позже я много раз прокручивал в голове этот момент, пытаясь понять, каким образом я мог предвидеть и предчувствовать, старался выяснить что же привлекло моё подсознание, что дало ему подсказку, но не нашёл ни единой зацепки, ни одного намёка — это было сродни необъяснимой близнецовой связи, неуловимому эхолокационному общению китов. Я просто понял, что Андрей здесь. И — кинулся к нему.       Его кроссовки стояли у порога. Его запах висел у самой двери комнаты. Его голос раздавался за стенкой, пусть и вперемешку с другими голосами. Но для всего этого было ещё не время, неподходящий день, всё случилось слишком рано — страшно, пугающе рано.       Нет, нет, нет.       Я влетел в комнату на негнущихся ногах.       Меня встретили пятеро: Лёша, занявший своё кресло, но обращённый не как обычно к компьютеру, а к комнате, лицом к нашей кровати, Рома, сидящий на постели Лёши, Давид, стоящий у стола возле окна и опустивший руку на спинку расположенного напротив кровати стула, на котором выпрямилась Женя. И — Андрей. Он сидел на моём нижнем ярусе, опёршись спиной о стену, и я видел лишь то, что могло бы быть профилем, если бы его половину Андрей не перекрывал предплечьем руки, опущенной на подтянутое к груди колено — и в таком положении его лицо показалось мне устрашающе ожившим лицом героя одного из лучших полотен Кабанеля: тот же завиток волос и цвет, та же летяще-режущая линия бровей, тот же угольно-серый, налитый прозрачностью взгляд. Яростное отчаяние, сопротивление, жгучая боль. Вторая нога Андрея безжизненно свисала с края постели, охваченная чёрной тканью посередине, пересечённая пополам куском бандажа, словно ленточкой, перечёркивающей похоронное фото, — там, где было колено, там, где улыбался шрам.       Боковым зрением я заметил, что все обернулись на меня, но взглядом я встретился лишь с Андреем. Картинное сходство развеялось, он поднял голову, открыл бледное, заострившееся лицо — молочно-белые скулы, изгрызенные, алеющие открытой раной губы. Он медленно и тяжело моргнул, посмотрел на меня почти удивлённо, будто это я, а не он нагрянул неожиданно, возник раньше времени. Прошил меня взглядом, словно я ворвался чужаком, незнакомцем, ненавистным гостем, и мелькнуло в его глазах что-то такое игольное, тонкое, острое — подобным образом я представлял себе тот осколочек льда, угодивший в глаз Каю из сказки про Снежную королеву, — что у меня всё внутри похолодело, сковалось. Сам себя не слыша, я задал глупый вопрос, на который и без того знал ответ:       — Что случилось?       Понимая, что пояснений не требуется, Андрей произнёс ровным голосом:       — Травма.       Не помню, как я подошёл к кровати. Даже не заметил, что Женя с адресованными Андрею словами: «Ладно, давай хоть кофе сделаю, ты голодный, наверное, с дороги?», уступила мне место; я просто занял опустевший стул. Лишь сейчас увидел, что к столу прислонилось два костыля — они стояли, покосившись, неловкой парой, как два подвыпивших приятеля за секунду до падения ухватившихся за опору. Лицо Андрея пустовало, ничего не выражая, фигура застыла смятыми линиями, острыми углами, словно выхваченная из бумаги кусачим движением ножниц, порезанная, пораненая. Всем своим видом он отталкивал меня, я не знал что сказать, как подступиться, и мы просто смотрели друг на друга молча, долго, неотрывно. Молчали и остальные, ожидая чего-то.       И в какой-то момент Андрей не вытерпел. Сдался. Глаза наводнились, он хватанул ртом воздух, сжавшись, а его лицо дрогнуло, болезненно ожило и раскрылось, будто осветилось внезапным узнаванием, как если бы он сорвал драпировку с безликой статуи и увидел под ней живого, родного человека, встречи с которым искал годами, и внутренне он потянулся ко мне навстречу, телом подался вперёд, завис в диагонали, почти как во время игры в падение на доверие, но в положении наоборот. Я как никогда остро ощутил, насколько нужен ему рядом, насколько необходим так близко, как только возможно, что вот сейчас — тот короткий миг, когда он впустит меня под свою кожу и даст влиться в сердце намертво, я понял, что должен обнять его, целовать всего, везде, охватить собой, вцепиться в руки и держать крепко, держать изо всех сил, чтобы не дать ему окончательно провалиться в бездну, а если и провалиться, то не в одиночестве, а со мной, вместе. И — я ничего из этого не сделал. Всё, на что меня хватило — сдвинуться на край стула и замереть пойманным капканами чужих взглядов.       Андрей снова откинулся спиной на стену. Замкнулся, закрылся, как захлопнутая книга, не оставившая надежду узнать финал. Я не осознавал, что в эту минуту он уходил от меня.       За спиной Женя щёлкнула кнопкой чайника, звякнула кружками, завозился Рома, что-то пробормотав, Давид поинтересовался:       — Ты когда… Ты самолётом вернулся?       Андрей отвёл от меня наполнившийся равнодушием взгляд, обратился к Давиду:       — Да.       Тот с неподдельным сочувствием аккуратно попробовал расспросить:       — И как ты теперь?.. Что делать будешь?       — Не знаю, — Андрей так легко пожал плечами, словно речь шла о планах на ближайший вечер: — Ничего.       — Операция, наверное, снова нужна будет? — раздался участливый голос Жени сбоку.       — Наверное.       — Ну… Ничего ведь, а? — подбадривающе вмешался Рома: — Вылечишься, восстановишься, вернёшься в строй. Ты же уже...       — Не, — перебил Андрей, скривившись не то в отвращении, не то в раздражении. — Вряд ли я когда-нибудь даже на пробежку смогу выйти.       А потом он снова посмотрел на меня и вдруг улыбнулся своей привычной, электрически красивой улыбкой:       — Ну что, ты доволен?