Асимптота

      Свою первую детскую энциклопедию о космосе я получил в подарок на День знаний, в год, когда мне исполнялось десять, почти полжизни назад, но я до сих пор помнил ощущение альбомно-атласной глади листов под пальцами, их совсем не книжную плотность и тяжесть и клейкий, химически-терпкий запах краски — глубинно-синей, гематомно-фиолетовой, рассыпчато-звёздной — до того часто я её перечитывал, заучивая факты, вынесенные в уголок списком в виде иллюстрации записей на блокнотном листе. Одним из таких фактов являлось утверждение, что исходящий от Солнца свет доходит до Земли в среднем за пятьсот секунд. Следом шло предположение, что в случае исчезновении Солнца люди узнают об этом не сразу — звезды не станет, но её свет всё ещё будет идти до Земли, и это время — целых восемь с лишним минут — планета проживёт в неведении катастрофы, освещённая последними летящими к ней лучами.       С момента возвращения Андрея наши пятьсот секунд пошли на убыль.

***

      То, что будет тяжело, стало понятно сразу. Как и однажды в начале осени, в комнате воцарился режим больничной палаты — смена бандажа, холодные компрессы на раздувшееся от отёка колено, таблетки обезболивающего, у всех «посетителей» скорбные, неконтролируемо выражающие сочувствие лица. Со второго яруса кровати Андрей перебрался на первый, мы поменялись местами, чтобы ему не приходилось спрыгивать. Затруднённые движения, стук наконечников костылей, поддерживающих перекошенную, механически-негнущуюся походку сломанного существа, заржавевшего робота. Андрей оказался наглухо закрыт, заварен, как в металлическом контейнере, в самых ненавистных состояниях, окружённый ими, как четырьмя стенами — неподвижностью, болью, беспомощностью и жалостью, и он метался между ними, внутри себя, словно подстреленное животное, подбитая птица. Вместе с такими метаниями настроение Андрея менялось со страшной скоростью, и как в лихорадке его бросало то в жар, то в холод — он мог подолгу сидеть в оцепенении, а потом вдруг резко, с полоборота завестись, молниеносно вспыхивал и тут же гас, бодрился и храбрился, а затем вдруг стихал, застывал, как замороженный, — и все, кто находился поблизости, чувствовали себя неловко, немного стеснённо и встревоженно, словно в разгар припева выключили песню, которой все подпевали. Постепенно люди от него отстранялись, не желая испытывать чувство стыда перед чужим несчастьем, стараясь не попадаться под горячую руку.       Переменчивость Андрея на меня, словно на человека, держащегося в опасной близости с радиоактивным предметом — счётчик Гейгера стрекотал бы так, что уши закладывало, — влияла сильнее всего. Невозможно было сказать, что мы пара, но и в чужаков друг для друга не превратились; мы и были вместе, и нет — подвешенное состояние, образовавшееся после ссоры накануне сборов, лишь укрепилось, и если вопрос о переезде оказался отложенным, то мои слова и страхи пролегли между нами непроходимыми дебрями. Отношения застыли в неопределённости, словно выпущенный из рук воздушный шар, запутавшийся где-то в переплетении высоковольтных проводов, болтающийся там на ветру — сдувшийся и жалкий, недосягаемый, но всё ещё такой близкий, яркий и насколько хорошо различимый, что невозможно сдаться и уйти, прекратить попытки вернуть его, вдохнуть жизнь.       Я слишком хорошо помнил, какой Андрей на самом деле, мою спину всё ещё согревала первая половина весны — нашей весны, лучших дней моей жизни, — а потому меня так резали, так мучили и ранили произошедшие в Андрее перемены. Он то отталкивал меня всеми силами, то опрометчивым, забывчивым порывом тащил к себе: мог лезть с настойчивой, хаотичной лаской — и это было похоже на прежнюю игривость, взбалмошную неугомонность, но с неуютным, пугающим привкусом агрессии, затаённой, глубинной обиды, способной вдруг превратить крепкое объятие в удушающий приём, — мог игнорировать, не отвечая на самые обыкновенные бытовые вопросы, или злиться из-за пустяков. Разговаривали мы много, но никогда о важном, ни о чём из прошлого, а откровенничать Андрей совсем перестал, и тут дело было не в принципиальности или обиде, не в затаённой злости, а просто потому, что было не о чем, как бывает не о чем говорить с чужими, далёкими людьми — он смотрел на меня и больше не узнавал. Я превратился в его злейшего врага, я оставался его самым любимым человеком.       Мы оба отлично знали, что моей вины в случившемся нет, а ещё не менее отлично понимали, что если бы не я, то ничего бы не произошло. Разум иглой проигрывателя впивался в пролёгшую в памяти бороздку давнего разговора, озвучивал одну и ту же пластинку — наш февральский диалог в прачечной, откровение Андрея о том, как он получил первую травму, причины и события, приведшие к ней, — и воспоминания ураганной воронкой утягивали в себя настоящее. «…Потому что я постоянно о нём думал.»       Если бы в этот раз ему не пришлось думать обо мне?       Тонны самых разных «если бы» хлынули на меня — сбили с ног, закрутили в потоке, в водовороте, оглушительном рёве и пожирающей толще, под которой я захлебнулся, остался лежать, прижатым ко дну. Если бы накануне отъезда я не затеял тот спор и не наговорил лишнего, если бы проводил Андрея иначе, если бы чаще ему писал, настойчивее звонил, приехал к нему хотя бы на пару дней, оказался рядом, как и обещал, а не отпустил и ждал, пока всё решится само собой?.. если бы?.. если бы. Я словно сидел перед шахматной доской и, как в детстве, играя со своим дедом, тщательно разбирал партию, возвращая фигуры на несколько ходов назад, чтобы понять, как я мог бы сходить иначе, каким образом добился бы лучшего результата, что мне следовало сделать, чтобы не получить мат, чтобы не загнать своего короля в тупик, чтобы не дать ему так разгромно проиграть.       Если бы я просто не появлялся в его жизни. Если бы.       Похожими предположениями, вероятно, мучился и сам Андрей, не в силах удержаться от подсознательных обвинений в мою сторону. Разозлить его могла любая мелочь во мне, он словно нарочно выискивал поводы и зацепки, игнорируя оправдания и здравый смысл. Вспыхивал, когда я, стоя у машины, предлагал помочь, с угрюмым ворчанием вталкивал мне костыли: «Откуда я знаю, куда хочешь, туда и засунь… Да держи ты, я и без них сяду. Иди уже, дверь я сам закрою», а потом, выходя из машины и уже забирая костыли, раздражался, стоило мне вовремя не предоставить помощь: «Ты что, слепой? Как я по-твоему должен подняться?». Часто Андрей безотчётно выплёвывал грубые, жестокие не столько по содержанию, сколько по сквозящему под ними подтексту слова, которые я в свой адрес слышал от него впервые, вроде «отъебись» или «заебал». Припоминая мамины рассказы о том, какими капризными, какими сложными и трудными становятся переносящие болезнь люди, я терпел и молчал, слыша в Андрее куда больше отчаяния и горя, сокрушительной безысходности, чем настоящей злобы.       Нахождение рядом с ним понемногу превращалось в бесконечную череду попыток предугадать, предвосхитить, просчитать наперёд каждый шаг таким образом, чтобы не задеть его, не оставить той занозы, о которую могло пораниться воспалённое сознание и раздутая обидчивость. И я аккуратно, стараясь не спешить, заходил вперёд, чтобы открыть перед ним дверь, выжидал определённое время, улавливал в его позе знак, когда можно будет зайти следом, чтобы открыть вторую — с тяжёлыми дверьми, не снабжёнными плавным доводчиком, открывающимися на себя и с размахом захлопывающимися в спину, было сложнее всего, самостоятельно Андрей справлялся с ними с трудом.       Несмотря на войну с дверьми, всё же одними из главных его противников, номером два после меня, стали лестницы. Сложность с ними состояла не в физических усилиях — ступени Андрей преодолевал достаточно быстро и ловко, моментально восстановив когда-то хорошо изученный навык хождения на костылях, — а в колоссальном разрыве между прошлым и настоящим, которое они подчёркивали — там, где Андрей ещё пару недель назад летал от пролёта до пролёта, не замечая препятствий, теперь вынужден был карабкаться или сползать поэтапно, мелко, дробными прыжками, словно анимация настольной лампы в заглючившей заставке Пиксар. Пятый этаж без лифта стал для него настоящим мучением. На третий день после его возвращения, приехав вместе от врача и поднимаясь в комнату, я предложил:       — Давай попросим коменду подобрать место в комнате на втором этаже?..       — Нет.       — Будет легче…       — Нет.       Чтобы подниматься вдвоём и разговаривать, мне приходилось идти медленнее, держаться на пару ступеней выше и оглядываться через плечо.       — Если ты…       — Да не хочу я. Отстань, а.       — Ладно.       Резко остановившись посередине лестницы, он посмотрел на меня снизу вверх с неприкрытой, откровенной враждебностью:       — Ну и что ты встал? Так интересно посмотреть, как я тут?.. Иди вперёд, давай. Не нужно меня ждать.       Он злился на свою немощность, на то, как слабо и сломано выглядит, злился на неподвижность, невозможность, несправедливость, — а заодно и на меня. Ничего не ответив, я оставил его между первым и вторым этажом, а сам поднялся к третьему — так проходил каждый наш совместный поход по лестницам, я поднимался на два пролёта выше, чтобы он не видел меня, а я его, и останавливался там и ждал, вслушивался, стараясь находиться поблизости, чтобы помочь, если вдруг понадоблюсь.       Сейчас Андрей немного задержался, пропуская бежавших вниз девчонок, поэтому мне пришлось какое-то время постоять на площадке у входа на третий этаж. В этот момент из коридора бесшумно вышла Варвара — мелькнул маленький призрак былого, повеяло вишнёвым дымом, прозрачно-леденцовой сладостью духов. Я был уверен, что она сделает вид, что не заметила меня, пойдёт по своим делам и даже поворачиваться не стал. Но она вдруг остановилась возле, и от неожиданности её внимания я тоже повернулся, мы встретились взглядами и она сказала:       — Дима. Привет.       Сколько мы не виделись? Сколько времени не стояли вот так — лицом к лицу, с расстояния вытянутой руки и всецело обращённые друг к другу, а не издалека, угадывая силуэты на противоположных концах улицы, не в очереди на кассу в супермаркете, разделённые несколькими спинами и не на слух — однажды, точь-в-точь так же поднимаясь к себе, я услышал стук каблуков её сапог по коридору третьего этажа, узнал их звучание сразу, будто заезженный рингтон на стареньком телефоне, канувший в небытие вместе с эпохой, и поспешил выше, чтобы не столкнуться на лестнице. Казалось, с последней нашей намеренной встречи, с того январского, коридорного утра, успела пройти целая жизнь.       Услышав, как доносящийся снизу стук наконечников костылей затих, вместо ответа я кивнул. Варя поправила причёску нервным, стеснительным движением, перебросила с одного плеча на другое копну завитых прядей, одёрнула блузку. Теперь, когда на ней не было нескольких слоёв тёплой одежды или куртки, я заметил, что она здорово похудела. Она заговорила:       — Слушай… А во сколько у Васи завтра суд?..       — В десять утра, но скорее всего задержат.       Стало чуть проще, когда я понял, что она не собиралась заводить каких-то мудрёных бесед, а всего лишь интересовалась положением дел человека, который сейчас, возможно, был в большей степени её другом, чем моим. Я предположил, что похожее чувство облегчения испытал и Андрей, потому что костыли снова застучали по лестнице.       — Ты поедешь? — спросила Варя.       — Нет.       — Если… Когда его отпустят, он сразу из зала выйдет?..       — Вряд ли. Скорее всего, увезут обратно в СИЗО, а там уже оформят, — передал я информацию от адвоката. Поинтересовался: — А что, хочешь поехать встречать?       — Да, может быть, если… — но Варя не договорила, осеклась от неожиданности образовавшейся картины, ойкнула: — Андрей…       Появившись у подножия лестницы, он никак не отреагировал на оклик, поднимался себе дальше, будто и не увидел её и ничего не услышал. Варя со встревоженной вопросительностью посмотрела на меня, затем снова на него, а потом попробовала аккуратно поинтересоваться:       — А ты… что случилось?..       К этому времени Андрей уже поднялся до площадки, где мы стояли, и притормозил. Посмотрел на Варю с ничего не выражающим, спокойным лицом и, твёрдо удерживая баланс на одной ноге, приподнял костыли, словно персонаж в игре, вскидывающий вверх пару автоматов:       — Да это упражнение такое, — он посмотрел на металлическую опору, сливающуюся с его руками в одно целое, ставшую их продолжением, словно длинные, нескладные лапы гривистого волка. — На верхнюю группу мышц. Бицепсы хорошо прокачивает, видишь.       И, не дожидаясь ответа, заковылял дальше, не обернувшись. Я тоже больше на Варю не взглянул, так и не узнав, с каким лицом она нас проводила, молча пошёл за Андреем, обогнав его и поднявшись на четвёртый, а затем на пятый так, чтобы он не заметил моих остановок.       Судя по отсутствующей обуви, лингвисты куда-то ушли, но Лёша оказался на своём месте, как всегда в наушниках — не услышал, как я вошёл, но, увидев меня боковым зрением, испуганно подпрыгнул, а затем махнул рукой в уже обыденном для нас немом приветствии и снова уставился в монитор. Двери и в блок, и в комнату я оставил распахнутыми, чтобы Андрей без помех вошёл чуть позже меня, слегка запыхавшись. Он боком опустился на стул, стоящий у стола возле входа, чтобы дать себе передышку — теперь, возвращаясь в комнату, он подолгу сидел вот так, оставался в одном положении даже восстановив дыхание, всеми силами оттягивал время до того, как снова придётся двигаться. Пока я ходил мыть руки и переодевался, пока ставил чайник и перекладывал в холодильник купленные во время его приёма у врача продукты (он потребовал не заходить с ним в клинику и я около часа слонялся по расположенному рядом супермаркету), Андрей молчал, да и я разговор не заводил, опасаясь запустить очередную вспышку иррационального гнева, но наконец он не вытерпел, спросил вдруг:       — Давно вы снова общаетесь?       — Общаемся?.. — не понял я. С опозданием дошло, что он имеет в виду Варю и я пожал плечами: — Мы с ней не общаемся. Не общались после того, как посрались зимой.       — М-м, — гулко протянул он с таким выражением, что я изумился:       — Ты что, не веришь?       Упёршись плечом в спинку стула, Андрей сцепил пальцы между собой:       — Да странно это, — и его лицо, развёрнутое от меня полубоком, скрытое наклоном подбородка и нависшими на лоб волосами, неуловимо скривилось, всего на секунду, но я насторожился, остановившись посередине комнаты, спиной к Лёше:       — Что — странно?       — Что она вот так просто с тобой сейчас заговорила. С нихуя.       — Да почему с нихуя? Она же про Васю…       — Она кого угодно могла про Васю спросить, — Андрей повернулся ко мне с пронзительной, опасной непоколебимостью. — А тут вдруг решила с тобой заговорить? После того, что ты с ней сделал?       — После того, что я… — я запнулся, не соображая, что он имеет в виду. — Что?       — Что-что? — он фыркнул, оглядел меня с таким пренебрежением, что у меня опустились руки. — После того, как ты потрахался с ней в туалете на Новый год, а потом игнорил.       Я оцепенел от удивления.       — Ты что… Ты думаешь, что мы?.. — с запинками начал я, но закончил, как мне показалось, твёрдо: — Я не трахался с ней ни в каком в туалете.       — Да хорош, — то, как он качнул головой, отмахиваясь от меня, выражало скуку, напускное безразличие. — Сейчас-то чего отмазываться? Вроде проехали уже.       На меня с пугающей необратимостью накатывало понимание, что мы с Андреем так ни разу и не заговорили о Варе, не обсудили её поступок, непонятное, подлое предательство — я, будучи свято убеждённым, что Андрей верит мне и занимает мою сторону, не стремился затрагивать неприятную для себя тему, а он даже не намекал. Теперь же открывалась ужасающая, зловещая истина — все прошедшие месяцы Андрей жил с другим, противоположным убеждением, с иной картинкой в голове, с неправильным представлением обо мне и моих поступках, и в эту минуту у меня возникло такое невразумительное, сбивчивое чувство, как если бы мне поставили подножку на ровном месте, и я, с размаха приложившись об пол лицом, лежу в полном недоумении, ошарашенности. Я отказывался верить:       — То есть, всё это время… Ты всегда думал, что я её?.. Что я — с ней? — чтобы удалиться от Лёши, я сделал пару шагов к стулу, где сидел Андрей, но, наткнувшись на предупредительный, воинственный «не-подходи-ко-мне» взгляд, машинально остановился.       — Да я ж сам видел.       — Что ты видел? Что ты мог видеть? Ты что, свечку держал? — не вынеся абсурдности положения, я вскипел, с трудом продолжая говорить вполголоса. — Ты был с нами в этом туалете? Мы просто разговаривали…       — Пизди больше, — моментально, и не подумав сдерживаться, взорвался Андрей в ответ. Ему повышать тон не требовалось, его злость всегда оставалась тихой, почти вкрадчивой, как притаившаяся змея. — Того, что я видел, мне хватило. Да и тогда, ночью, ты особо не отрицал. Отмазываться-то начал позже. Когда прижало.       — Я думал… Я надеялся, ты поймёшь. Сам всё увидишь… Мы же все зимние каникулы с ней чисто по-дружески…       — Ага, да я и видел, — с ненужным, неправильным согласием кивнул Андрей. — Она почти жила тут. Пыталась внимание твоё привлечь. А ты хуй клал… — Андрей приложил руку к зажмуренным векам, но тут же её опустил и посмотрел на меня с прохладной ясностью: — Ладно, я понимаю. Тебя там штормило, вроде как из-за… — он бросил мимолётный взгляд на Лёшу, присутствие которого, несмотря на глухоту, всё же требовало подбора выражений: — Перемен. Хотелось по-старому… чтобы всё, как раньше, с… теми же людьми. Хорошо. Пусть так. Хотя это всё равно… Всё равно это дерьмово. Потому что… — смятая пауза, после которой ровная интонация дала трещину, позволившую сквозь неё расслышать разочарование, горькое непонимание: — Я никогда не понимал — зачем именно с ней? Целый год убиваться, чтобы потом вот так?.. Но… ладно. Забыли уже, проехали. Сто лет прошло… Зачем ты сейчас снова всё это начинаешь? Типа, ты ни при чём… Говорили бы уже прямо, нормально, по-человечески.       — Да потому что у нас не было ничего, вообще ничего! — рявкнул я. Кресло Лёши скрипнуло, но звук из его наушников тише не стал. — Тогда, в туалете, мы просто разговаривали. Я клянусь тебе…       С усталым вздохом Андрей перебил меня:       — Хуй с тобой.       Он подхватил один костыль, взял его поудобнее и поднялся. Я шагнул к нему, приблизился вплотную:       — Подожди, Андрей…       — Всё, хорош, — он встретил меня словно невидимым щитом, оттолкнул взглядом глаза в глаза. — Я не об этом. Я только хотел… Короче. Если вы снова начали общаться, пока я был на сборах… Можно было сразу об этом сказать.       — Мы не общались, да я её в первый раз увидел… Постой, — и я протянул к нему руку, а Андрей отпрянул:       — Да отъебись от меня.       Не дослушав, он развернулся ко мне спиной и вышел из комнаты, я слышал, как он, стоя в блоке, возится с дверью в туалет, прежде чем закрыть её за собой. Может быть, если бы он мог, он бы ею как следует хлопнул. Я сомневался, что в Андрее изначально говорила ревность, что на него нахлынул тяжёлый приступ настоящего собственничества; на самом деле он уцепился за новый повод, нашёл куда более веское, резонное оправдание для своей ярости — и без того выкрученные на максимум чувства после сегодняшнего посещения ортопеда предельно заострились, и он искал любой способ их сгладить, затупить, даже если при этом пришлось бы как следует изрезать меня. И я этому не возражал.       Иногда от подобных вспышек я даже испытывал облегчение. На самом деле, я поджидал их, втайне желал, с трудом сдерживаясь от попыток самому их спровоцировать, ведь что угодно было лучше, чем те самые частые моменты, когда Андрей вдруг отключался, впадая в отстранённость и холод, почти трупное окоченение — и от таких пониженных температур я тоже стыл и леденел в самом разгаре мая, не замечая ни понемногу погружающегося в зелень, как субмарина под воду, студгородка, ни кипучее и бурное цветение, ни его утомительно-густого, тяжёлого аромата. Пахло близостью нагревающейся реки, сырой от частых дождей землёй и весенней лепестковой сладостью, распускающимися цветами, а я снова ощущал себя в аносмическом, ледяном, кошмарном конце января: мне до нехватки воздуха нужен Андрей, любое его проявление рядом, хотя бы голос, пара слов, адресованных мне, взгляд, жест — да что угодно вообще, в то время как ему требовалось расстояние, безопасное пространство, в котором он бы не был так безвыходно, безнадёжно заперт со мной. Единственным местом, где Андрей мог спрятаться, была его собственная голова — и он всё чаще забирался туда как можно дальше, оставляя меня одного.       Он нередко ложился лицом к стене и, подобрав ноги к груди, съёжившись и закрывшись, застывал в долгой, молчаливой обездвиженности — можно было подумать, что он спит, но я слишком хорошо знал, как его тело расслабляется во сне и каким длинным и глубоким становится его дыхание, а потому замечал, что линия его бока выглядит слишком уж напряжённой и вздымается рвано, неравномерно. Однажды, не выдержав, я подсел к нему на край постели — Лёша вышел и мы в комнате ненадолго остались одни. Осторожно, проверяя не против ли Андрей, я дотронулся до его локтя — за последнее время оно страшно, по-скелетному шишковато заострилось из-за резкого похудения, — и Андрей не отозвался, но и не воспротивился, и тогда я осторожно погладил у предплечья, у мягкой выемки сгиба. Затем прошёлся ладонью вдоль высохшего, ослабевшего плеча, успевшего потерять в обхвате пару сантиметров, стараясь вложить в касание как можно больше заботы, утешения. Я попробовал заговорить — и с ним, и с самим собой, утешаясь своим к Андрею обращением, — звал ласково по имени, называл: «Солнце», но не добавляя «моё» — не добавляя уже давно, лишив все былые прозвища этого местоимения после того, как вечером, в день своего возвращения, Андрей попросил его не произносить (и я невыносимо жалел, что не наговорил ему «мой мальчик» такое бесконечное количество раз, какое он хотел слышать раньше, с отчаянной злостью не понимая, чего стыдился).       «Мы со всем справимся. Всё обязательно получится. Мы всё сможем. Я люблю тебя. Я так люблю тебя».       Я держал ладонь, опущенной на его плечо — плечо, которое сотни раз так доверчиво, так надёжно прижималось к моему собственному, ища опоры и служа опорой мне, — смотрел ему в затылок, в россыпь отросших волос, из-за длинны распрямляющихся и перетекающих из кудрей в мягкие волны — волны, которые однажды и навсегда стали моим морем. Мне хотелось приткнуться головой к его руке, отыскать в ней былую ласку и нежность, но она оставалась неподвижной, безучастной — и лучше бы так и продолжалось, потому что спустя какое-то время Андрей, с трудом разомкнув ссохшиеся, слипшиеся губы, словно очнувшись и неожиданно заметив моё присутствие, одёрнул локоть и попросил оставить его в покое. Сказал: «Отойди от меня, пожалуйста» — и к своему только что отзвучавшему «Я люблю тебя» мне пришлось добавить: «Прости», а потом, не ощущая под собой ни пола, ни ног, подняться и пересесть, вернуться обратно за свой стол, в своё одиночество. Послушно отдалиться — с такой режущей, хлёсткой болью в груди, как если бы пощёчину могли дать сердцу.       В подобные моменты складывалось впечатление, что я вновь сижу, обездвиженный и бесполезный, на похоронах в церемониальном зале, окружённый яркостью венков и щедрыми букетами живых цветов, например — белыми лилиями, запах которых я хорошо помнил и не выносил с тех пор, как потом пришлось слишком долго сжимать их в руках, в машине по пути на кладбище.       И машина всё ехала, продолжала свой ход долгие-долгие дни.

***

      Я предполагал, что инцидент с Варей исчерпан и вскоре забудется (а когда у Андрея будет подходящее состояние, мы сможем всё обсудить), но, не успела встреча на лестнице забыться, как они пересеклись снова. В тот день я вернулся с пар пораньше, нас отпустили с последней лекции, на которой присутствовало человек семь со всего потока, да и те ничего не делали, уткнувшись в свои дипломы, трясясь в ожидании скорой предзащиты, — отпустили с условием, что освободившееся время мы займём нужной нам подготовкой. Но я этот час решил потратить на работу — от моих переживаний за диплом не осталось и следа, я уже давно всё делал как на автопилоте, равнодушно и небрежно, впервые позволив учёбе пойти вразрез с жизнью — и она ловко катилась сама по себе, двигалась своим чередом по заранее проложенным рельсам где-то в сторонке, параллельно мне и почти ненавязчиво, — сидел за ноутбуком в компании Давида, когда к нам ненадолго заглянула Варя.       Задержись Андрей хотя бы на пять минут, они бы вряд ли столкнулись даже где-то между этажами, но она как раз выходила из нашей комнаты, когда Андрей открыл дверь в блок. Первым раздался её голос:       — Привет, Андрюш.       — Мгм, — послышалось после недолгой паузы. Видимо в пределах тесного, как кабина лифта блока сделать вид, что Варвары не существует, у Андрея не вышло.       — Как ты?..       — Как я, — безвопросительно отрезал он.       И видеть его было не нужно, чтобы понять, какое пренебрежительное у него лицо и прохладный взгляд. Эта серая, металлическая бесчувственность на фоне сочной рыжины, брызгов веснушек и подвижной, гибкой линии рта, на контрасте с хорошо считываемой дружелюбной мягкостью и покладистостью многих заставляла испытывать диссонанс и сторониться Андрея, ощущать неприязнь, раздражение. Из-за такой неестественности он становился отталкивающим и неприятным, как актёр, не замечающий, что переигрывает, или исполнитель, упрямо продолжающий брать фальшивую ноту — настойчиво долгая мелодия на расстроенном пианино.       Вероятно списавшая такую враждебность Андрея на мою с ней ссору, Варя замялась и поспешила распрощаться:       — Ну… ладно тогда. Пока.       Не ответив ей, Андрей вошёл в комнату и абсолютно каменные его и лицо, и тело слегка смягчились — меня спасло, что со мной, помимо по-прежнему глухого, словно лишняя, не принадлежащая этому спектаклю декорация, Лёши, находился ещё и Давид — сидел у стола, в элегантном крене откинувшись на спинку стула и держа в руках тарелку с полуфабрикатными голубцами, которые я приготовил. Но Андрей всё равно спросил:       — Чего она тут делала?       — Варя-то? — с набитым ртом зачем-то уточнил Давид, поднимая голову.       — Ну.       — Да договаривались во сколько будем завтра к Лизе выезжать, — объяснил он.       Вчера мы с облегчением (я и задышал как-то свободнее, проще) узнали, что Васю выпустили домой, под подписку о невыезде, и все, кроме меня и Андрея, запланировали собраться в мастерской, чтобы встретить его: никакого алкоголя и уж тем более травы, только пуэр и торт, сбор в два часа дня — прямо-таки детский утренник, чаепитие Безумного Шляпника. Варя с Давидом и Женей договорились скинуться на такси от общежития и завтра после пар выезжали вместе. В ответ на объяснение, Андрей снова как-то слишком уж многозначительно протянул:       — М-м. — И взглянул на меня пронзительным, обвиняющим взглядом: — Ну да.       Когда Давид доел, собрал вещи и, рассыпавшись в благодарностях за обед, вышел из комнаты, я подсел на край кровати, где Андрей устроился полулёжа, подоткнув между поясницей и спинкой подушку, опустив ноутбук на колени и что-то в нём высматривая. Я спросил, чуть подтолкнув его рукой в здоровую ногу, привлекая сосредоточенное не на мне внимание:       — Что такое, м?       Андрей не стал делать вид, что ничего не понял. Приопустил крышку ноутбука и посмотрел на меня открыто и прямо:       — Что за бред — ходить сюда, чтобы договориться о такси на завтра. Она написать не могла, что ли?       — Ну, — вопрос был резонным, я тоже задумался. — Видимо, не могла.       Андрей устало потёр переносицу, вздохнул:       — Да всё она могла. Ей просто нужно было сюда прийти.       — Ага. Чтобы договориться о такси, — поддакнул я и тут же пожалел об этом, потому что фраза запустила в Андрее раздражение:       — Вот давай ты не будешь строить из себя…       Чтобы не дать злости вместе со словами набрать обороты, развернуться в полный рост и сожрать меня, я поспешил мягко перебить:       — Ну а зачем тогда?       — Даже не знаю… Может быть… — Андрей разыграл задумчивость, а затем язвительную догадку: — За тобой?       — Да с хера ли… — начал я свою оправдательную речь, но он мгновенно оборвал её:       — С Давидом ей незачем видеться. Они и так завтра полдня вместе пробудут. Остаёшься либо ты, либо Лёша.       — Про себя не забывай, — ввернул я по привычке, помня, что с Андреем можно отшутиться, а он или подхватит, или закатит глаза, расфыркается, аккуратно вернёт меня к теме. Но и об этом я пожалел, потому что со всей силы наткнулся на незнакомое, выросшее на ровном месте презрение:       — Да пошёл ты.       — Андрей, твою мать, — от отчаяния я чуть не лез на стену, выросшую между нами, тоже злился и нервничал. — Завязывай выдумывать. Даже если она хотела кого-то там увидеть, что-то выяснить или опять затеять какую-нибудь хуйню, то я об этом ничего не знаю.       — Само собой. Если бы знал, то предложил ей прийти, когда Давида нет.       — Блять, — от сюрреалистичности складывающейся ситуации мне хотелось орать. — Не общаюсь я с ней. Ну как тебе доказать? Хочешь, посмотри переписки…       Скривившись так, словно я предлагал ему не меньше, чем подержать горсть дождевых червей, Андрей отверг предложение:       — Да не нужны мне твои потёртые сообщения... — и в нетерпении прервал сам себя: — Слушай, ты можешь меня не отвлекать? Я тут пытаюсь с клиникой разобраться и… У меня правда просто дохуя домашки.             — Ладно, — уступил я, отлично понимая, что он не обманывает и наш разговор у него не стоит в приоритете. И всё же добавил: — Но я правда не общаюсь с Варей.       Но Андрей и не думал дослушивать меня, всецело вернувшись вниманием к экрану.       Помимо неполадок и неисправностей внутри себя, Андрею приходилось разбираться с починкой того, что ломалось и рушилось вокруг. Посещение врачей, сбор разных мнений, ортопеды, хирурги, снимки, обследования — всё это стоило крупных вложений, а потому Андрею приходилось по несколько раз на дню подолгу разговаривать с родителями, обсуждать всё с каждым по отдельности, потому что они больше не жили вместе, с трудом контактировали и отказывались действовать сообща даже в таких условиях, и каждый такой разговор выматывал Андрея не хуже самой интенсивной тренировки. Он больше не уходил из комнаты, чтобы поговорить, — это делал я, спускаясь с ноутбуком в читальный зал сразу, как видел на дисплее его телефона иконки входящих вызовов, но порой возвращался раньше, чем нужно или заходил за забытой вещью, и заставал Андрея бледного, лежащего с закрытыми глазами и прижимающего к уху телефон, из которого даже на пониженной громкости доносились крики. Цвет лица после таких разговоров к нему возвращался медленно, веки оставались красными.       Непонятно было и что делать с учёбой. О переводе речи больше не шло, для этого требовалось разобраться с нынешним местом обучения. Близилась сессия, а вместе с ней и операция, которую Андрей рассчитывал сделать чуть меньше, чем через месяц после травмы, точной даты не было, потому что поиски хирурга всё ещё шли, но одно оставалось однозначным — экзамены сдавать он не сможет. Можно было бы сказать, что университет пошёл навстречу, выставив ряд условий с ответными шагами вперёд: первым делом от Андрея требовалось закрыть ещё зимнюю сессию, сдать тот самый экзамен у Романовой, а затем пройти приближающуюся зачётную неделю хотя бы с наполовину заполненной зачёткой — и лишь после этого декан согласился перенести остальную половину зачётов и экзамены летней сессии на осень. Но на свои перспективы Андрей смотрел с ужасом. Столкновение с ликующей Романовой, с которой никто за него, как за спортивное лицо вуза, больше договариваться не собирался, ничем хорошим закончиться не обещало, да и для многих других преподавателей травма не стала бы веским оправданием — большинство очень прохладно относились к причинам его регулярных пропусков. Он перебирал списки того, что необходимо выучить, написать и сдать до конца мая и впадал в ступор.       Как-то раз, глядя на его отчаяние, я решился понастойчивее предложить академический отпуск — от армии ему всё равно дали бы отсрочку, да и за год он бы хорошо восстановился, не перетруждая себя попытками совместить учёбу и реабилитационную программу; — я пытался говорить об этом и раньше, но Андрей молчаливо отказывался развивать диалог. А тут взъелся, не удержав в себе тревогу:       — Прикалываешься? И что мне весь год делать? Домой ехать, с мамой сидеть?       Родители настаивали на его возвращении и отказывались помогать вплоть до того, что выбирали между проведением операции в родном городке и консервативным, нехирургическим лечением, поставившим бы под угрозу не только бег, но и целостность походки, — и Андрей упирался что есть сил. Ему хотелось получить более квалифицированную помощь, а здешние врачи явно выигрывали в опыте и знаниях, да и провести целый год под одной крышей с матерью выглядело самым худшим вариантом из всех возможных, включающих, вероятно, и смерть.       — Нет, почему домой. Можно как-то договориться с общагой и… — наткнувшись на его взгляд, я попытался исправиться: — Ну не с нашей, допустим, а снять где-то ещё комнату, может, в квартире с кем-то…       Жить вместе я уже не предлагал. Не думал об этом, не мечтал, старался не вспоминать о прошлых своих планах, о надеждах — какими смешными и безбрежными, какими наивно-невозможными они казались сейчас, и я жестоко ненавидел себя за то, что вообще допускал их существование, убеждал себя в собственных возможностях, в наших возможностях, опрометчиво не задумываясь о том, насколько страшно и невыносимо сложно будет их потерять. Теперь я не знал, существуем ли мы вообще.       — На какие деньги? Единственным, кем я мог вот так сходу начать работать — это официантом или грузчиком.       — Онлайн можно же…       — Кем? Ну вот кем? Ты думаешь я в прошлый раз, когда дома сидел, не пробовал искать работу? Для всего онлайна нужно какое-то обучение.       — Да брось, найдётся что-то. Колл-центр, например, служба поддержки или всякое такое…       — А если не найдётся? — сидя на стуле, он сгорбился, уткнулся в сложенные ладони и с силой потёр лицо, запустил кончики пальцев в волосы. — А если на поиски уйдёт слишком много времени?.. Что мне делать.       Последние слова прозвучали без вопроса, застыли в воздухе, словно замерли над макушкой Андрея подвешенным за нитку камнем, будто из-за регулярных повторений они обрели плоть, ощутимый физический и угрожающий облик. Андрей боялся. Боялся и не мог скрывать своих страхов — неизвестности, безвыходности, перевернувшегося, ставшего незнакомым и куда более враждебным мира, который внезапно перепутал ему все пути, отрезал все дороги вперёд — а заодно и ко мне, и я всё никак не мог пробиться к Андрею, показать ему и дать понять, что в своём зазеркалье он находится не один. Но попыток я не оставлял. Мысленно подрассчитав свой бюджет, после помощи Васе стремящийся к нулю, подогнав его под даты будущей зарплаты, предложил:       — Я помогу тебе первые пару месяцев. А потом вернёшь.       Подняв голову и слепо взглянув на меня, не увидев никакого выхода, Андрей безжизненно сдался, переборов самого себя, убив, переломив пополам со всеми своими принципами, как ломается истончившееся, иссохшееся деревце:       — Не знаю. Я подумаю.       — Андрей, — я присел перед ним, упёршись коленями в пол, взял за руку. — Пожалуйста. Кто угодно может попасть в такую ситуацию, это не плохо, что ты будешь принимать помощь, не только от меня, а вообще от кого угодно. Многие будут рады помочь тебе с жильём. Одногруппник твой… как его, Артём… Артур? Он же один живёт, вы хорошо общаетесь… И все наши… Сёма с Ритой смогут помочь, если что, Лиза с радостью пустит к себе пожить, я уверен. И я в июле съеду на квартиру… На меня ты вообще можешь всегда рассчитывать во всём, я буду рядом, я помогу, даже если у нас…. даже если мы больше…       Слова о расставании застряли во мне, словно попытка сделать вдох под водой, я с трудом сглотнул, опустил голову, уставившись взглядом в колени Андрея. И вдруг его рука дёрнулась, обхватив мою руку, сжав её с исступленной, жадной лаской, словно нащупав её в беспросветной одинокой темноте как единственное живое существо; его пальцы огладили кожу, костяшки, переплелись с моими пальцами, и я обрадовался этому редкому теперь жесту, сердце так и рвануло вперёд, охваченное надеждой — может быть, мы со всем справимся? может быть, всё будет в порядке? — но когда я поцеловал его в запястье и поднял голову, чтобы снова посмотреть в лицо, то увидел в нём лишь отпечаток отчётливого, отчуждённого: «Ты уже сделал всё, что мог».

***

      Изредка между нами всё же случались просветы, меня цепляло тёплым лучом. Иногда Андрей клал голову мне на плечо. Иногда прижимался трепетным поцелуем к ладони, которой я гладил его лицо. Иногда, совсем как раньше, утыкался носом мне в спину, упирался лбом между лопаток, жался щекой к позвонкам, тёрся, словно бездомный оголодавший кот, дышал медленно, горячо. Шептал: «Прости меня за то, что сказал. Прости». Но я чувствовал, что в подобных жестах больше не оставалось ничего от нашего молчаливого единения, ни капли от текучей, нежной слитности. Теперь это было согласие на кратковременный отдых, разрешение себе ненадолго забыться, уцепиться за мнимое спасение, как неожиданный пятисекундный провал в сон, стоя на ногах в переполненном вагоне метро. Но я старался ловить Андрея в таком состоянии как можно крепче, напоминать собой, что вот он — я, прежний, не изменившийся, любящий, готовый на что угодно ради него, для него. Ожидающий на берегу, встречающий из любых одиночных, самых дальних, всеокеанских плаваний, сколько бы времени они ни заняли.       На больший контакт я не рассчитывал, хотя, конечно, хотел, пусть и отдалённо, смутно, словно стоя в тумане без отклика и эха, и часто лежал, одиноко охваченный томлением по прошлому, тоскливым желанием — не секса и разрядки, а физического подтверждения нашего единства, близости. И я, вымотанный и своим, и его состоянием, перед сном иногда закрывался в туалете и, как раньше, ещё на первом курсе, утомлённый первыми сессиями и новыми переживаниями, быстро, безынтересно, не думая толком ни о чём, сбрасывал напряжение, но вместо первого попавшегося ролика пролистывал старые переписки с Андреем, его фото, находил в галерее наши видео — сам он и не замечал, что я задержался чуть дольше, чем нужно для вечернего умывания. Что у него на уме я не знал — Андрей не подавал никаких сигналов, редко касался своими губами моих и не позволял поцелую углубляться (тогда я думал, что он попросту не хочет и не настаивал), тем более, не делал намёков на что-то большее, а сам я подступиться не решался, особенно после случайной вспышки, обжёгшей меня следующим после его возвращения утром.       Тогда, проснувшись, я зашёл в туалет, застав Андрея стоящим на одной ноге и навалившимся на стену плечом, угрюмым и пасмурным, занятым чисткой зубов. Обычно во время этого утреннего ритуала мы оставались наедине, жались друг к другу полуголыми, целовались, обнимались мокрыми руками, но сейчас Андрей даже не посмотрел в мою сторону. Поэтому я просто подошёл к раковине, занял место сбоку от него. Пока выдавливал на щётку пасту, он прополоскал рот и попросил передать висящее ближе ко мне полотенце. Хорошенько пройдясь тканью по лицу, поднял голову и наконец встретился со мной взглядом в зеркале. А затем вдруг спросил без стеснений, без единого намёка на смущение или бережность:       — Отсосёшь мне?       Повернувшись, я с полным ртом пены, вопросительно помычал — опешил, в тот момент впервые встретившись с его резкостью. А он с жестокой, невозмутимой насмешкой повторил:       — Ты же хотел отсосать мне. Давай?       — В смысле? — я выкрутил кран на максимум, чтобы вода забарабанила по дну раковины громче, выплюнул пасту и утёр рот тыльной стороной ладони. Снова посмотрел на него — лицо выточено отталкивающей строгостью, но во взгляде колкий, ядовитый вызов. — Сейчас?       — Ну да. — Он обвёл зубы кончиком языка, тщательно вытер руки. — Ты же был готов.       — Ты хочешь… Здесь?       — А что такого? Я сто раз тебе здесь отсасывал.       — Да, но я думал, что нам…       — Понятно всё. Отмазывайся больше, пиздабол, — почти весело хмыкнул он и бросил полотенце мне на плечо, но если бы и слово можно было швырнуть, то оно отправилось бы мне прямиком в лицо куском кирпича.       Пристроив костыль под руку, он вышел, подпрыгнув на одной ноге, чтобы перескочить порожек. Я едва не кинулся за ним, чтобы задержать, утянуть обратно за собой в туалет и запереться там с ним, но вовремя понял, что Андрей на самом деле не хотел ни моих подвигов, ни меня, ни секса, он просто искал легитимный повод для обиды и возможность разрешить себе эту обиду вымещать. И я не пошёл за ним, чтобы дать ему такой повод. Остался стоять один на один со своим глупым, беспомощным отражением в зеркале.       Да, чувство беспомощности жило не только в Андрее. Во мне оно росло и ширилось с каждым днём и я, как одержимый, хватался за любую возможность оказать ту поддержку, в которой Андрей мне не отказывал, чтобы почувствовать себя хоть немного полезным, причастным, способным что-то исправить, на что-то повлиять. Я подскакивал с места, чтобы подать ему какую-нибудь вещь, поставить ближе, дальше или убрать, открывал и закрывал двери, настойчиво готовил еду, которую он не ел, пытался помочь с учёбой, возил на каршеринге по клиникам. Последнего было особенно много. Несмотря на свой собственный неутешительный прогноз, высказанный при первой встрече — ещё не мне, а Жене, — отказываться от борьбы Андрей не стал. Наоборот, как следует сосредоточился, собрав все силы и волю в кулак, и с упрямым, глухим, глупым отчаянием, с неумолимым оптимизмом, граничащим с безумием, принялся растить в себе шансы — среди стадий принятия он уверенно занял сразу три ступени, умостившись одновременно на отрицании, гневе и торгах, пытаясь всеми способами купить себе возможность когда-нибудь снова побежать.       Он так яростно убеждал себя, что я не заметил, как стал надеяться вместе с ним. Разглядывал рентгены, смотрел протоколы МРТ: «признаки полного повторного разрыва передней крестообразной связки»… «латеральный мениск», «медиальный мениск»… «хондральные дефекты»... — и ничегошеньки не понимал. Пытался читать, разглядывал сканы страниц медицинских атласов, снова съедал тонны новой информации, зачем-то звонил Дине — она отлично знала анатомию, но к ортопедии не имела никакого отношения, мечтая стать кардиологом, и могла только развести руками: «М-да, дерьмово». Две недели мы с Андреем ездили по разным врачам — сделать снимки, забрать снимки и расшифровки, сходить на приёмы, получить консультации, выслушать одно мнение, второе, третье. Всякий раз Андрей выходил из клиник и забирался в машину, сохраняя бесстрастность и обманчивое — как же слепо, безотчётно я ему верил — спокойствие, произносил прохладно: «Нужно искать кого-то другого» или «Нужны ещё варианты». Я считал, что раз Андрей держится, значит, мы найдём выход.       Но время шло — вытянулась стебельками первых цветов и наполнилась птичьими трелями одна неделя, распустилась белоснежной, черёмуховой пеной вторая неделя, — а мы словно застряли в пределах одного невыносимо длинного дня, в исходной, неподвижной точке. Ничего не менялось.       Больше всего надежд мы возлагали на хорошего, известного в городе ортопеда-травматолога — узкая специализация на артроскопии и пластике связок, богатый опыт, десятки операций за плечами, — которого Андрею порекомендовал кто-то из легкоатлетической федерации. Расписание у него было заполнено на недели вперёд, но за доплату он согласился выделить окно настолько раньше, насколько это возможно. С самого первого визита к врачу и «Подожди, пожалуйста, где-нибудь снаружи» я понял, что заходить с Андреем в здания клиник не стоит, и на этот раз всё то время, что шёл ранний, утренний приём, я просидел на скамейке в прилегающем к стенам корпуса скверике. Сама клиника располагалась в хорошо отреставрированном историческом здании — помпезный фасад, красивая облицовка, громоздкий дух прошлого века, поддерживаемый чередой увесистых колонн. И как бы ни верилось в происходящую здесь сказочность, всё же хирург, работающий в таком месте, оказался не способен на волшебство.       На этот раз сохранить спокойствие у Андрея не получилось. Ему в целом удавалось это всё реже, с каждым днём он выглядел всё хуже, истончаясь, словно растираемая ластиком бумага, превращаясь в призрака, — расползающиеся, мертвенно-неестественные, как у Бёртоновских персонажей, синяки под воспалёнными глазами, ввалившиеся щёки, вымученная ссутуленность, зажатость, словно он самой грудной клеткой, собранными в комок рёбрами, как сомкнутыми в кулак пальцами, старался стиснуть, удержать что-то внутри — собственное сердце, саму жизнь. Когда Андрей вышел — почти выпал наружу, на крыльцо — из дверей, лицо его по-прежнему оставалось спокойным, но было неуловимо перекошено, как-то так незаметно изменено, что наводило необъяснимый, зловещий ужас, словно ты зашёл домой, в окружение привычных, любимых вещей, и вдруг понял, что они все сдвинуты со своих мест на несколько сантиметров, поменяны местами, заменены похожими, но некачественными подделками. Между сомкнутых губ у Андрея тянулась узкая, как нитка, и блестящая, как лак для ногтей, полоска крови, словно он только что отхлебнул томатного сока, — до того кожа была искусана. От дверей клиники, где я его встретил, до машины мы шли в полном молчании.       — Всё то же самое, — сказал Андрей, когда я, положив костыль на пол под задними сиденьями (к этому времени он уже понемногу наступал на ногу и мог пользовался только одной опорой), занял водительское кресло. — Он сказал всё то же самое, что и остальные. Связку может восстановить, но это ничего не изменит. Потому что с хрящом у него ничего сделать не получится. Только стабилизировать колено для быта. Не больше.       Я осторожно уточнил:       — Но он же согласился сделать операцию?       Андрей нахмурился, покривился, сжался весь, словно вырванный и стиснутый в кулаке кусок бумаги, испачканный и бесполезный, и я как никогда отчётливо понял, что сейчас он заплачет — по-настоящему заплачет, впервые у меня на виду, возможно, впервые за всё время, что мы знакомы, потому что я хоть и замечал порой близость слёз, всё-таки ни разу не видел ни их, ни их следов, Андрей же всегда держался, крепился, сносил всё терпеливо. Стойкий оловянный солдатик — одна нога, металлическое сердце. Застыдившись, он резко отвернулся, мазнул рукой по лицу длинным жестом, стиснул в щепотку уголки глаз. Вдохнул — прерывисто, жадно и глубоко:       — Да. Конечно. Конечно, он сделает. Но… Смысла нет. Нет никаких гарантий.       Здоровое колено Андрея мелко подпрыгивало, словно в нетерпении перед стартом, пальцы тряслись, и он сжал их между собой, чтобы унять дрожь. Я не знал что мне делать и как себя вести, ткнулся в первом попавшемся направлении:       — В прошлый раз ведь говорили так же? Может быть, попробовать ещё…       — В прошлый раз, — Андрей рывком повернулся ко мне с таким выражением, что я невольно отпрянул — столько ярости в нём было. — Какая разница, что было в прошлый раз? Нахуя ты вообще об этом… Что ты несёшь… что ты понимаешь?.. Главное, что сейчас…       Отвернулся он так же резко, стараясь унять прерывистое и клокочущее, непослушно подпрыгивающее дыхание. Не справившись, Андрей уткнулся локтями в приборную панель, уронил голову в руки. Его спина и плечи высоко вздымались, словно поддуваемый ветром парус, уносящий его всё дальше и дальше, и мне хотелось схватиться за него, удержать рядом, но это было бы всё равно, что сунуть руки в открытый огонь.       — Никаких шансов. Никаких, блять, шансов.       Лицо Андрея скрылось в ладонях, пальцы сжались вокруг головы, вцепившись в неё, словно хищническими, разрывающими жертву когтями, и он, стиснув зубы — я забыл, как дышать, забыл себя, испугался так, как если бы земля вдруг раскололась и мы, прямо в этой машине, разом рухнули в разверзшуюся пропасть, — с надрывом и отчаянием закричал — если это вообще можно было назвать криком. Это был странный и неуклюжий, нутряной, гортанный звук, каким вопят немые, никогда не слышавшие собственного голоса, почти животный утробный рёв. Пронзительность заглохла в зажавших губы ладонях, застряла между стиснутых зубов, вопль ушёл вглубь, продолжая невыпущенной болью наполнять нутро, раздувать её там, растить.       Во мне что-то остро, хрустко надломилось — как утренняя корка льда, как ветка под ногой в тишине леса, как кость в моей руке когда-то, но на этот раз глубоко-глубоко и совсем не в теле, с такой оглушительной болью, что накатила тошнота.       Меня охватило страхом, пробрало невыразимой, замалчиваемой болью свидетеля, как если бы я увидел человека, на моих глазах прыгнувшего с крыши многоэтажки или пустившего пулю себе в висок. Я не успел отреагировать — лишь подпрыгнул на месте, развернувшись вбок всем корпусом, неловко сместившись в тесном сиденье, и подался к Андрею, — как он замолчал и поднял голову. Выпрямил спину и сел ровно, быстро утёр нос тыльной стороной ладони, одним движением прошёлся рукавом свитшота по мокрому от слёз лицу, взмахом пальцев пригладил всклокоченные волосы, проделал всё быстро и нервно, словно пытался замести следы преступления — похожими встрёпанными, хаотичными жестами пытался поправить себя однажды встреченный мной в туалете ночного клуба парень, только что затянувший носом порошковую дорожку. Даже взгляды у них был схожи, такие же взвинченные и потусторонние, только зрачки у Андрея были обычного размера.       — Прости, — слабым, охрипшим голосом бросил он. Андрей изо всех сил попытался сделать вид, что ничего не произошло, а я подыграл, чтобы его старания не прошли даром, и, с трудом заговорив, соврал:       — Ничего.       Но у меня в ушах так и застыл этот чудовищный, жуткий, почти звериный вскрик, в горле удушающе больно встал ком. Я не знал, стоит ли мне дотрагиваться до Андрея, поэтому просто опустил руку на центральную консоль, ближе к его ноге. Я не понимал, нужны ли ему повторы моих бесконечных слов поддержки и признаний в любви, от которых в последнее время он начинал раздражаться, поэтому молчал. Андрей, откинувшись на спинку кресла, уставился в потолок и снова со страшно осязаемым, тяжёлым отчаянием проговорил:       — Что мне делать.       Мы ещё долго-долго сидели в тишине и неподвижности. Я попробовал дотронуться до него, опустил руку на ногу, но Андрей не шевельнулся, застыв, словно отключившись, как перегруженная работой сразу нескольких мощных приборов электросеть. Решив, что он меня и не услышит, я, потянувшись к ключу зажигания, всё равно зачем-то уточнил:       — Поедем?..       — Погоди, — Андрей вдруг выпрямился и повернулся ко мне, перехватил мою руку, сжал. Я вздрогнул из-за того, как неожиданно это произошло, словно меня вдруг цапнула пробившаяся из-под земли костлявая пятерня зомби, но от его прикосновения стало чуть легче, я инстинктивно обрадовался ему, изголодавшееся сознание, не ища причин, выхватило лишь тепло, само касание.       — Что такое?       — Слушай… Я думаю… — с расстановкой, пытаясь подобрать объяснение, начал он. — Мне нужно попасть на консультацию к моему хирургу. К тому немецкому ортопеду. Который делал мне операцию в прошлый раз. Помнишь, я рассказывал?       — Помню. Он же в Москве?       — Да. Но можно онлайн. Я узнавал. Написал им, мне перезвонили из клиники… Нужны только снимки, а они у меня все есть. И если отправить их ему…       И без того, как Андрей замолк, было очевидно, что всё не так просто. Я уточнил:       — К нему сложно попасть?       — Да. И дорого. Очень.       — Сколько?       С трудом выдавив из себя слова, Андрей назвал сумму.       — Это только за онлайн-консультацию? — я не смог проконтролировать поползшие вверх брови. — Типа, просто… Без обследования, без осмотра… По созвону? Или как?..       О цене на саму операцию — не считая проезда, подготовки и дополнительных обследований — я уточнять не стал, вполне оправданно побоявшись столкнуться с правдой. Сначала стоило разобраться с первым этапом.       — Да. Да, вроде того, — Андрей отпустил мою руку и снова откинулся на кресло. Облизнул губы, отчего они заалели ещё ярче. — Ну, он будет ещё смотреть снимки и всё такое… Нужно было сразу к нему. Не искать никого, не тратиться… Он точно сможет что-то сделать. Он точно поможет. Просто… — трудный, затяжной выдох, взгляд вниз. — Проблема в том, что… родители против. Они вообще не хотят больше пытаться что-то… Ну. Ты знаешь.       Безусловно, я знал о том, что ни отец, ни даже мать больше не поддерживали его идею о восстановлении. Они настаивали на возвращении Андрея в родной город и с жестокостью сектантов, выбрасывающих из своей коммуны выращенного в их религии ребёнка, требовали, чтобы он оставил мысли о спорте — навсегда. После недолгой, но напряжённой запинки, Андрей с трудом добавил:       — И я подумал… У тебя… Ты вроде говорил, что откладывал на квартиру.       Видя, как много Андрей собрал в себе сил, потребовавшихся, чтобы озвучить просьбу, я с ужасом понял — он забыл о том, что я скидывался на адвоката для Васи, или не помнил какую именно сумму я отдал и предполагал, что у меня что-то осталось. А может, просто не хотел об этом задумываться, впервые позволив себе безрассудно, слепо положиться на меня. Судорожно прикидывая, как мне выкрутиться, я пообещал:       — Да. Да, я скину.       — Спасибо, — произнёс Андрей искренне, но выдохнул при этом не с облегчением, а так, словно в тренажёрном зале поднял вес, который никогда не брал раньше. Спросил с осторожностью, сам себя напугав мыслями о том, что я могу передумать и отказать: — Я тогда… Я запишусь?       — Конечно записывайся, — я завёл машину, ввёл в навигатор адрес общежития — и не осознавал, какими действиями это всё проделывал, как во сне, на автомате. — Как скоро сможешь попасть на приём?       — Через неделю, наверное… Чуть больше.       — Хорошо. Всё получится, солнце.       Половину пути, что мы ехали от клиники до общаги, Андрей не отрывался от телефона, пытаясь разобраться с записью на ближайшую консультацию, но потом, уставившись в лобовое, протянул руку вбок и опустил её на мою ногу ищущим, крепким жестом, а когда я накрыл его ладонь своей, он перехватил мои пальцы, поглаживая, сжимая тепло, доверчиво — совсем как раньше, и за всё время с его приезда, у меня почти получилось искренне улыбнуться, вторая рука, сжавшая руль, расслабилась. Но из-под рукава на солнце сверкнуло стекло на циферблате часов, стрелки бежали, поторапливая меня с поиском возможных вариантов.