Асимптота

      Чуть позже, когда мы на пару минут остались наедине, Андрей сказал всего-то: «Не нужно было этого делать» и замолчал, а на мои доводы в духе «Да эти часы не были мне дороги» и «Это не такой подарок, о котором стоит жалеть» (что являлось чистой правдой) ничего не ответил, да и вообще до поры до времени этой темы никак не касался, но — я-то видел, как трудно ему отделаться от чувства вины и бремени неожиданно возросшего долга и понимал — знай он, что поставит меня в положение, из которого нужно выкручиваться, ни за что бы помощи не попросил. Это лишь больше отстранило его от меня в тот момент, когда казалось, что дальше уже и некуда.       Впрочем, Андрей неохотно разговаривал не только со мной, но и с другими. Он стал всё больше сторониться людей, отвечать односложно, не вступать в диалог первым, да и вынужденные роли второй партии поддерживал слабо. Его обыкновенные скромность и почти незаметная, хорошо замаскированная дружелюбием скрытность превратились в нелюдимость затворника, угрюмую замкнутость отшельника. День за днём, час за часом, он становился тише и тише, злился всё меньше, вспыхивал реже, постепенно затухая, словно финальный саундтрек, выцветая, как последний длинный, статичный кадр монохромного фильма, уходящий в черноту, по которой вскоре пустят дрожащие мутно-белым буквы «The end». Сеанс окончен, просьба покинуть кинозал.       Не способствовал улучшению и приближающийся день консультации у врача, хотя, казалось бы, должно быть наоборот, — и я предполагал почему так происходит, проваливаясь в похожую яму. За десять дней должна была пройти зачётная неделя и прийти лето, первые дни июня, а за ними надвигались предзащита диплома, госы и сама защита, но я ни о чём из этого не думал и думать не мог, мысленно застряв в одной дате, после наступления которой и представить было сложно, что делать дальше — множилось пугающее перепутье, маячил вход в лабиринт без выхода, многоуровневый спуск в пугающую бездну: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Ни один из возможных вердиктов врача не сулил ничего хорошего, лишь долги и безысходность, и складывалось впечатление, будто мы не надежду обрели, а узнали, когда приведут в исполнение смертную казнь.       Да и ко всему остальному, что могло бы обрадовать Андрея и радовало раньше, он стал безразличен и глух. На гитаре копился слой пыли, в колонках стояла тишина, в плей-листы не добавлялись новые треки и не звучали в его наушниках старые; никакой больше болтовни до утра и шахматных партий, и даже когда я уговаривал съездить в мастерскую и проведать кошку, Андрей всякий раз с равнодушием отказывался. Он не учил песен, не читал книг, не смотрел кино и не смотрел на меня.       Но самой непривычной, самой тревожной — почти, на самом деле, жутковатой — оставалась его малоподвижность. Андрей не жестикулировал, не ёрзал, не ворочался и не подёргивался в нетерпении, да и вообще, если находился в общежитии, то, обложившись учебными материалами — тетрадями, книгами, какими-то распечатками — и уткнувшись в ноутбук или телефон, вылезал из постели только по нужде, хотя к этому времени мог перемещаться без помощи костылей — а это дорогого стоило, потому что первые самостоятельные шаги ему дались так сложно, что едва не поставили под угрозу всё восстановление. И как знать, чем бы это закончилось, не окажись я в тот момент рядом.       Это было утро следующего после встречи с Васей дня, зачётная неделя у моего курса уже началась, но благодаря проставленному заранее автомату сегодня у меня образовалось окно. Проснувшись лишь для того, чтобы проводить Андрея, потирая смятое плохим сном лицо и без конца зевая, я рассыпал по кружкам растворимый кофе, стоя у кухонных тумб в полном одиночестве; все соседи разошлись по университетским делам, а Андрей, собираясь ко второй паре, вышел, чтобы умыться. От постели до туалета он прошёлся бодро, ловко, почти не перенося вес на костыльную ручку — я и не слышал, как поскрипывает пол под наконечником, — и наверное поэтому, зайдя обратно в комнату, Андрей взял, да и оставил костыль у двери, захромав от входа к кровати совсем без поддержки — стремясь поскорее начать ходить самостоятельно, он опрометчиво рисковал. Боковым зрением отметив возвращение Андрея, я сначала не придал нужное значение его появлению, но сознание выхватило изменение привычной картинки, подсветило её словно сигнальной, тревожной вспышкой, и я обернулся — Андрей шёл сам, шёл тяжело, неуверенно. Застывшая неповоротливой доской спина, расставленные руки, пальцы скрючены в попытке удержаться за воздух.       Замерев, я почти завороженно смотрел, как он пересекает комнату, движется от её порога до центра, мимо кухонной зоны, мимо меня, мимо Лёшиного игрового места. Андрею оставалось проделать ещё несколько вот таких коротких шажков, неуклюжих и отрывисто-разномастных, и он оказался бы у подоконного стола, где поджидал завтрак (йогурты и бананы, то немного, что он ещё не отказывался есть), когда ногу его подкосило, подогнуло под неестественным, жутким углом, будто неправильно выгнутую наружу ножку циркуля на разболтавшихся шарнирах, и Андрей, гулко замычав, махнув руками, приготовился упасть. Хорошо, что расстояние между нами было не больше пары метров, и я успел подскочить, подхватить и удержать, а затем и перехватить поудобнее, оказавшись плечом у него под мышкой, вжавшись боком в решётку его рёбер. Подобрав ногу словно цапля, Андрей привалился ко мне, крепко обхватил рукой — и я против воли, наперекор испугу обрадовался этому нежданно-долгожданному объятию. Но волнение это не погасило, я спросил:       — Больно?       — Вроде нет, — спустя пару секунд выдохнул он. — Нет, не больно. Всё в порядке. Спасибо.       В два рывка мы вместе оказались у стола и Андрей опёрся на столешницу, перенося вес на неё. Но не выпустил меня из-под своей руки — и я остался рядом. Впервые с самого дня его приезда мы обнялись вот так — полуголые, в одном лишь белье, кожа к коже, кость к кости. Тесно, жарко. В нас обоих ещё тянулись и таяли послесонные размягчённость и тепло, беззащитность, уязвимость, перемешиваясь с внезапной искоркой испуга, с благодарностью облегчения. Я повернул голову вбок, впечатавшись лбом в лоб Андрея, ощущая, как его мокрые после умывания пряди липнут к переносице, лезут в глаза, столкнулся своим носом с его, дыхание смешалось, опалило как дымом, нагретым далёким, глубинным пожаром, и Андрей подался навстречу, притёрся щекой к щеке — колко, шероховато, огрубело, а затем точно так же проехался губами вдоль скулы. Тело отозвалось моментально, своевольно, пах наполнило тяжестью, меня повело и я бесконтрольно, почти инстинктивно прижался отвердевающим, ноющим желанием к Андрею, как делал бессчётное количество раз до этого, за этим же столом, в этой же позе — да и в десятках других похожих, но самых разных положениях. Дальше всё пошло как-то быстро, спонтанно, разыгралось по давнему привычному, но никогда не надоедающему сценарию, с той разницей, что теперь выходило как-то совсем уж запредельно чувственно, непереносимо остро. Уничтожающе хорошо.       По-прежнему оставляя мою шею в сгибе своего локтя, Андрей чуть развернулся, упираясь задом в стол, почти садясь на него. Он склонил голову к моей шее до того, как я успел перехватить его губы, и приник к ней поцелуем — сухим и горячим, колючим, словно репей, из-за щетины и застывшей на губах корки содранной кожи, — а я, путаясь и в волосах, и в накативших чувствах, покрывал хаотичными касаниями его висок-скулу-ухо-шею, склонялся ниже и прикусывал кожу над ярёмной ямкой, наполняясь такой измученной страстью, такой стихийной жадностью, какую мог бы, наверное, испытать Тантал, дотянувшийся до воды. Не медля, Андрей втиснул свободную руку между нашими телами и скользнул ладонью под резинку моих боксеров, обхватил до изнеможения отвердевший член, позволяя толкнуться в кулак, двинул рукой сам. Я уткнулся ему в плечо, не удержался, сорвался на громкий, нескладный стон, мышцы свело неконтролируемым подрагиванием, трепетом, вожделением такой силы, что оно переходило в иррациональное волнение, почти страх. Боязнь высоты вертолётчика, клаустрофобия бывалого спелеотуриста.       Потянув моё бельё ниже, чтобы не стеснять себе руку, Андрей немного отклонился, и тогда я тоже спустил с него боксеры, обнажая. Жёсткие, совсем отросшие волосы, пломбирно-белая кожа, тонко и ярко розовеет обнажённо-чувствительное, нежное. Я обхватил его член ладонью, сжал, несколько раз проведя вниз-вверх, подцепил большим пальцем крупно, кругло налившуюся на головке прозрачную каплю, и она потянулась вверх нейлоновой струной, тягучей нитью — я часто делал так раньше, наслаждаясь густой, избыточной, почти девичьей влажностью его возбуждения, удерживая её на пальцах, растягивая по головке, по длине члена — и его, и своего. Но на этот раз я целиком смазал каплю подушечкой большого, а затем слизнул, раскатал по языку солоноватую, водянистую вязкость, вопреки всем ожиданиям оказавшейся отдалённо-знакомой, мало чем отличающейся от прошлого опыта, которая, однако — прошедшая по обхваченному моей рукой телу дрожь, мутнеющий взгляд напротив, — моментально превратилась в особенный вкус, его вкус. Впервые я подумал, что у него, вообще-то очень красивый член, хоть и непривычно было такими критериями мыслить, потому что раньше в ответ на подобные комплименты от Андрея в свою сторону я отвечал взаимно лишь из тщательно замаскированной вежливости. А сейчас выпалил с обжигающей, взрывной искренностью, не размышляя:       — Ты такой красивый, — подразумевая под местоимением то, от чего с трудом поднял взгляд, встретившись с глазами Андрея. Уголки его губ потянуло в стороны, оживило маленьким, но всё же отголоском улыбки, той самой чистой, светлой, улыбки, от которой накрыло ликованием, нечаянной радостью — я словно руками солнечного зайчика поймал. Он смущённо, едва слышно выдохнул:       — Хочешь?       — Мгм, — кивнул я — и это получилось больше стоном, чем словом.       — Возьмёшь… в рот? — у него чуть треснул голос, а мой пропал вовсе и я кивнул, и тогда он шёпотом, почти умоляюще добавил, заставив восхититься идеально подобранной правильностью и невыносимой желанностью такого звучания: — Возьми меня.       Продолжая двигать кулаком на его члене, я уже собрался опуститься на колени, как Андрей вдруг вцепился в мою руку и с силой сжал запястье — из-за волнения, граничащего с нетерпением, я совсем не обратил на это внимание, а стоило бы, потому что в момент, когда он попытался отдалиться и рывком убрать мою ладонь, запальчиво роняя: «Нет, нет, подожди, я…», было уже слишком поздно — он, не выдержав, судорожно перехватив воздух, выплеснулся в мои сжатые пальцы, вместе с тем подаваясь ко мне доверчиво, безотчётно, чуть не падая в руки и прижимаясь так, что у меня дыхание перехватило от такой мучительно-заветной близости. Андрей несколько раз подтолкнулся бёдрами навстречу последним движениям, которыми я пытался продлить его удовольствие, а после замер, чуть обмяк, смягчился.       — Блять, — в обдавшем мою шею выдохе послышались нотки разочарования, досады. — Я… Прости. Не помню когда последний раз вообще…       — Повторим, — пообещал я, снова целуя его в плечо, в высоко выступающую ключицу, с ума сходя от его запаха, от желания, и ничуть не удивляясь тому, что ему хватило всего трёх-четырёх движений — я протянул бы ненамного дольше. — Сейчас повторим… Хочешь?       — Да… Пять минут, — он со стоном задышал мне под ухо, я чувствовал, как его губы задевают мочку. — Дай мне пять минут.       Немного отстранившись, я предоставил ему больше свободы, и сделал это необдуманно, следуя закономерности почти стабильного ритуала — чаще всего, дойдя до первой финишной черты намного раньше, Андрей с готовностью опускался вниз, чтобы взять у меня в рот — и от этого распалялся сильнее, заводился быстрее, выходя к старту второго, а то и третьего забега гораздо раньше обещанных пяти минут. Но в этот раз он не сдвинулся с места, а я и не задумался — почему, просто последовал по одному из других предложенных сценариев.       Снова обхватив мой член, раздражая неуспокоенное, восходящее всё выше и выше возбуждение, Андрей спрятался с поцелуем в моей шее, но я запустил пальцы в его волосы, сжал, потянул, отклоняя его голову назад, чтобы вглядеться в лицо, в серые-серые глаза, налюбоваться им, насмотреться. В ту минуту мне казалось, что Андрей близок ко мне так, как был близок раньше, что он снова — почти — мой, верилось, что он вернулся наконец, открылся и подпустил, и на какое-то короткое мгновение я стал неповторимо, насыщенно счастлив, и счастье это мешалось в такой необычный, игристо-хмельной, почти наркотический коктейль с возбуждением и преддверием сильного, раскатистого оргазма, что я почти не находил под собой опору реальности, а пропадал далеко за её пределами, в бесцветности и бесплотности, в пасмурной пустоте его взгляда — будто завис в свободном падении.       Но больше всего, больше, чем повторения того, что было между нами когда-то, больше любых, самых смелых, самых лучших фантазий, мне хотелось просто поцеловать Андрея — я же целыми днями только и думал о том, что в последний раз по-настоящему увлечённо, самозабвенно, с неподдельным порывом, мы целовались давным-давно, ещё за день до отъезда, утром, стоя в туалете с зубными щётками в руках, мокрые и смеющиеся друг другу в губы, и жалел, что не придал той уютной, ласковой обыденности необходимого значения, — и я потянулся к нему, к его губам. Но Андрей вдруг качнул головой и увернулся. Померещилось — подумал я, смазано впечатавшись в его подбородок.       Приблизился снова, придержав его голову за волосы, но Андрей отклонился и в этот раз. Да, бывало, он вступал со мной в похожую возню, со смехом уворачиваясь от поцелуя, заставляя ловить себя, стискивать изо всех сил, обездвиживать, а то и вовсе действовать грубо, быстро — и тогда мы оба скатывались в полуагрессивную, сумбурную, куда более жестокую игру, — но сейчас Андрей отдалился — и отдалился по-настоящему. Взглянул на меня с упрямым, твёрдым вызовом, без слов, но оттого не менее отчётливо, объяснив, что не даст дотронуться до своего рта, как не давал почти весь этот месяц, в редкие моменты взаимности спеша увернуться, будто я болел чем-то или неприятно пах. Вдобавок он осторожно, но настойчиво подхватил меня за локоть, оттянув руку, и вместе с резким движением головы высвободил свои волосы из моих пальцев.       Ну — и в этот момент всё изменилось. Целуя его, но не получая поцелуев взамен, пытаясь вести, как в танце, но имея в качестве партнёра не больше, чем охваченный руками воздух, я внутренне терялся и расстраивался, необъяснимо волновался, как никогда остро и болезненно ощущая всю скопившуюся за этот месяц невзаимность. Наваждение схлынуло, жёсткая, прямолинейная очевидность ударила по мне наотмашь, прошлась поперёк горла режущим осознанием; оно закрутилось во мне, зарябило, как в плохом, тошнотворно быстром слайд-шоу. Я не знал наверняка, что именно двигало Андреем, и моя надежда, глупая, слепая надежда цеплялась за разные варианты, подкидывала оправдания, но я не мог не довериться куда более рациональным причинам — он хотел разрядки, хотел получить обещанное, он выводил меня точно так же, как тем утром в туалете с вызывающе-липким, нарочито небрежным «Отсосёшь мне?», хотел воспользоваться, но уже аккуратнее, прагматичнее. Андрей хотел чего угодно — но не меня. Возбуждение улетучилось с той же скоростью, с какой нахлынуло. Со странной, неизвестной мне раньше слабостью и растерянностью я ощутил, как пропадает тяжесть внизу живота, как откатывается, словно разжижаясь, кровь, как она остывает, как леденею я весь — и это несмотря на продолжающую движение на моём члене руку. Я не мог думать ни о чём, кроме его ко мне пренебрежения.       Ощутив предательскую мягкость, Андрей выпустил меня. Замер. А я, упёршись обеими руками в столешницу по бокам от него, не выдержав, склонился и лбом ткнулся ему в плечо — не удержался, не устоял перед такой редкой теперь возможностью коснуться, прильнуть напоследок к его обнажённой коже, вобрать поглубже аромат осени, горчинки увядания, последней солнечности — запах, окутывающий обманчивым уютом, выдуманной взаимностью. Сделав над собой усилие, я выпрямился, подтянув бельё, и молча вышел из комнаты в туалет.       Когда я вернулся, Андрея уже не было. Оба костыля стояли у двери.

***

      С тех пор они так и оставались нетронутыми. Вопреки моим опасениям Андрей ни разу не оступился — по крайней мере, не на моих глазах и без видимых последствий — и понемногу начал ходить: неуклюже прихрамывал, двигался муторно, сбивчиво, словно следуя ритму чтения текста, в котором по ошибке после каждого слова поставили запятую. Прежде чем наступить на ногу, Андрей медлил и осторожничал, тщательно к себе прислушиваясь, словно собирался пройтись по горячим углям и, держа босую ступню на весу, проверял их температуру, а когда шаг всё же удавался и он переносил вес на другую, здоровую ногу, то больную чуть подволакивал, держа её под странным, выкрученным углом. Но всё же это было движение, такое необходимое ему, важное движение, которым он, однако, не спешил пользоваться.       Единственным местом, куда Андрей уходил, был университет, там он пропадал подолгу, стараясь сдать долги до начала своей зачётной недели, а затем пытаясь пройти и саму эту неделю — безрезультатно. В зачётной книжке Андрея не появилось ни одной необходимой росписи, а даже если бы появились разом все, это не имело бы никакого значения — напротив основ философии всё ещё красовались пустые клетки. «Романова назначила пересдачу на шестое», — за пару дней до конца мая объявил Андрей, и впервые за долгое время (за долгие, как казалось, годы) в его голосе прозвучало что-то вроде радости или победы, или облегчения. Прозвучало — и затихло, вновь оставив его слабым призраком, заставляющим меня мечтать о возвращении уже не прежнего, а хотя бы вспыльчивого и невыносимого, жестокого Андрея, пусть и отвергающего меня и отталкивающего, но зато не того пугающе безликого, похожего на неиспользуемый, пылящийся в углу склада манекен, каким он стал.       Будучи опустошённым до бессветности и прозрачности перегоревшей лампочки, порой Андрей отключался совсем, переставая реагировать и на какие-то сильные стимулы. Например, он сохранял непробиваемое равнодушие даже в тот момент, когда, стоя перед зеркалом у раковины, сам себе среза́л ножницами волосы, отсекая прядь за прядью, волну за волной. Я застал его за этим занятием, когда вернулся с провальной сдачи зачёта и зашёл в туалет, чтобы вымыть руки — да так и застыл у входа.       — Что ты делаешь?       Андрей коротко обернулся:       — Привет.       Две половины его головы словно принадлежали разным людям, собранным в одно для какого-то сумасшедшего медицинского эксперимента, например, со сшиванием скальпов, отчего на ум сразу приходило сравнение с чудовищем Франкенштейна — одна часть головы была привычно окутана горяче-рыжим плавным потоком, густой гречишной медовостью, а вот вторая топорщилась разной длины вихрами, ни один из которых, впрочем, не был длиннее семи сантиметров, и от одного виска и до темени пучки волос торчали, словно маленькие, танцующие на спичечных головках язычки пламени. На мой вопрос он ответил будничным тоном:       — Я стригусь.       Снова вернувшись вниманием к зеркалу, он ухватил одну из длинных прядей, вытянул её над головой, распрямив до ровной, медной полосы, а затем рубанул недалеко от корня лезвиями ножниц. Хрустящий щёлк! — и прядь, снова скрутившись в полукольцо, свернувшись, будто ударенная змея, упала на пол — и что-то внутри меня свернулось точно так же ранено, уязвимо. Я растерянно спросил:       — Зачем?..       Наклонившись к полу, я подхватил упавший локон, выбрав его из вороха точно таких же, и он сложился на моей ладони невесомым светом, красочной воронкой. Мягкий, яркий, мёртвый. Я не мог понять почему меня охватило такой невыносимой, ранящей тоской — она завозилась вокруг сердца, окружила его, сковала. Сохраняя всё те же интонации Андрей объяснил:       — Надоели волосы.       Ножницы — хр-р, щёлк! — снова клацнули, на полу оказался ещё один завиток. Андрею и вправду стоило подстричься, потому что волосы закрывали брови, лезли в глаза и здорово мешались, часто ему приходилось завязывать их резинкой — одной из тех, что остались от Вари и неожиданно попадались в комнате то тут то там, — и я подумывал предложить Андрею после зачётной недели съездить до Эллы, ну, или сходить в парикмахерскую, но он решил всё сам. И отчего-то у меня складывалось впечатление, что вместе с отрезанными волосами оказываюсь навсегда отрезанным от него и я сам.       — Как твой зачёт? — и не представив, о чём я думаю, поинтересовался Андрей.       — Не сдал.       — Ого, — его отражение в зеркале вскинуло бровь, но вряд ли эта тема его хоть чуточку волновала. Андрей просто старался быть вежливым со своим соседом. — А что так?       — Да там… забыл, что нужно донести работу одну, сегодня отправлю и завтра проставят, — наспех объяснил я и вернулся к тому, что меня действительно беспокоило: — А почему ты решил так… коротко?       — Надоели длинные волосы, — уточнил Андрей, отхватывая от головы новую прядь. — Меньше мыть придётся.       Аргумент прозвучал резонно, ежедневные двух- а то и трёхразовые походы в душ у Андрея сократились до… — и тут я поймал себя на мысли, что и вспомнить не могу, когда он в последний раз спускался в подвал, к душевым. Знал, что голову он мыл прямо так, в раковине, да и то когда я мягко намекал, что пора бы.       — И ты… — я с невольным сомнением оглядел остающиеся после ножниц разномастные, словно заросли дикой травы и сорняка, вихры, — вот так будешь ходить?       Проследив за моим взглядом, Андрей без особого интереса посмотрел сначала на себя, а затем через зеркало на меня и, прежде чем снова поднести ножницы к макушке, качнул подбородком:       — Не. Женя обещала машинку найти. Скоро придёт и подравняет.       — Понятно.       Ничего не добавив, Андрей занялся укорачиванием оставшихся прядей, а я, поборов желание подхватить в охапку с пола все отрезанные локоны, собрать каждый волосок, подцепить каждую ниточку, сбросил тот, что сжимал в ладони, и ушёл в комнату. Я видел, я нутром ощущал, как животные предчувствуют приближающееся землетрясение ещё до первых толчков, что с Андреем происходит что-то страшное, что-то пугающе необратимое, и был абсолютно бессилен в борьбе с этим — и бессилие подталкивало к неизвестному, невидимому раньше краю и меня самого.       Все предложения обратиться к психотерапевту, взять сеанс хотя бы у того специалиста, к которому в прошлый раз отправляла его мать, игнорировались Андреем с молчаливым упорством. Всего раз он объяснил: «Я и так знаю, что он мне скажет» и повторять больше не хотел — то ли из упрямства, то ли из-за недостатка сил, которых не хватало не то что на спор, но и на подъём с постели, поход до душа, смену постельного белья, на десятки других бытовых, пустяковых мелочей, в которые мне приходилось его втягивать или выполнять вместо него. «У тебя что, нет чистых носков?..» — в полной растерянности спрашивал я, не веря, что Андрей, который раньше менял бельё и носки по два-три раза на дню, с утра и после тренировок и пробежек, и с лёгкой маниакальностью следил за тем, чтобы всё было чистым, белым и новым, сейчас не глядя натягивает те, что завалялись под кроватью ещё с позавчерашнего дня, и я одёргивал: «Да брось ты их… Возьми пока мои, я вечером закину в стирку», ощущая себя человеком, неожиданно обременившимся родительством пятилетки.       Это всё болезнь, говорил себе я, это не навсегда. Убеждал — Андрей поправится, рано или поздно, но обязательно поправится. И снова, как в дни его отъезда, молитвенно заверял себя в том, что он вернётся — пусть не ко мне, но хотя бы к самому себе.       Такое отсутствие энергии я связывал и с его физическим состоянием, потому что Андрей почти ничего не ел и силам неоткуда было взяться даже на минимальную активность и проявление эмоций. Я с безнадёжностью следил за питанием Андрея — точнее, его отсутствием. На завтрак он разламывал батончики и пил йогурт, глотал бананы, которые размазывал по тарелке вилкой, врал, что обедает в университете, отказывался от ужинов и стремительно терял вес, всё сильнее и опаснее заостряясь костями, как кактус иглами, и даже кольцо с его пальцев начало слетать — сначала с указательного, на котором и носилось всегда, а после и с большого, куда переместилось из-за того, что не держалось на законном месте, — в итоге оказавшись в верхнем ящике тумбочки. И ничего поделать я с этим не мог, ощущая себя стоящим под распалившимся солнцем с пригоршней снега в руках, который нужно сохранить.       От собственной бесполезности я терял самообладание (как-то раз на просьбу не лезть, вспылил: «И что ты мне предлагаешь? Стоять и смотреть, как ты ты тут загибаешься? Ты себя видел, нет? Ну нет, конечно, потому что смотреть страшно. Ты как скелет, это же, блять, жутко»), а всё равно не бросал попытки его накормить, продолжал крутиться подле с самой разной едой — хочешь рыбу, морепродукты, фастфуд, китайскую еду, домашнюю еду, ну, хоть что-то? тебе же нравилось, когда мама тебе сырники готовила, давай я попробую сделать такие же, — которую в итоге неизменно съедали соседи. И если в начале мая как-то раз пришедший к нам в гости Сёма попробовал притормозить мою навязчивость, мол, чего пристал, не хочет и не хочет, его дело, не умрёт же от голода, то сегодня, заглянув к нам прямиком с зачёта за какой-то забытой вещью, за походным, кажется, ножом, заброшенным на антресоль, он, оглядев Андрея, тихо крякнул: «М-да, такими темпами его скоро через зонд придётся кормить».       — Я заебался, — признался я, когда мы вышли из общежития и притормозили на перекур на полпути к университету, у клумб вокруг неработающего фонтана. — Не знаю, что делать.       — Да уж, пиздец, — немногословно пробубнил Сёма.       Перехватив у нас на обед приготовленную мной сливочную пасту и безрезультатно попытавшись разговорить Андрея, он пошёл обратно до университета, чтобы встретить Риту, отсиживающую последний зачёт, и уехать вместе с ней домой, а я вызвался его проводить, захотел пройтись немного, приободриться компанейски-ровным скорым шагом, который не сбивался бы на тянущуюся рядом чужую хромоту. На улице стояла знойная сонливость, солнце палило так, что даже тень от статичных, словно увязших в густой неподвижности воздуха, деревьев мало спасала от жары — июнь пришёл вчера, но лето вступило в свои права мгновенно, настойчиво и властно, захватило улицы и рощи, дороги и тропинки, здания общежитий, дышащие распахнутыми окнами, и студенческие головы, которые и без того спекались от подготовки к экзаменам. Сёма подтолкнул меня:       — Тебе бы самому нормально поспать и пожрать не помешало. Сначала спасательный жилет на себя, потом на другого. В курсе?       — Я стараюсь, — сказал я и с трудом подавил зевок, рефлекторно скакнувший к нёбу при слове «спать». Сёма почесал подбородок, покачался с ноги на ногу и воспрял:       — Ну ничего, Давида после Аньки, вон, — неопределённый кивок себе за плечо, словно по направлению в прошлое, — тоже хуёвило прилично так. И ничё, нормально всё, выкарабкался. А у Андрюхи щас ещё консультация будет, может, вообще всё устаканится. Поговорит со своим врачом, тот его возьмёт к себе на операцию…       — Допустим, — протянул я, выпуская струйку дыма вверх и наблюдая за тем, как она нехотя развеивается в облачко, — он согласится прооперировать. Но толку-то? Я, блять, боюсь представить, сколько это будет стоить. И где брать деньги.       — Да там глядишь, может, и родители Андрюхи подключатся, они ж не совсем… Они ж тоже понимают всё. Плюс это очень даже входит в интересы его маман, насколько я понимаю. Да я тебе отвечаю, они ваще по-другому запоют, если шанс появится…       — А появится ли, — невольно перебил я. — Ладно, деньги найдём. Хоть закладки пойду раскладывать — похер, это не самое хуёвое. Не самое страшное. Самое страшное, что шанса этого может не появиться.       Я попытался с места попасть окурком в дальнюю урну, но промазал. Пришлось исправляться — отойти, подобрать, выбросить.       — А чего, думаешь, не поможет?.. Даже этот врач? — насторожился Сёма, повысив голос, когда я отошёл. И я, выпрямившись, поглядев на него с расстояния, неожиданно поддался какому-то беглому озарению, секундно сдавшись перед неизбежностью и неумолимостью приближающегося вердикта, и позволил себе озвучить то очевидное, от которого я всё это время, вслед за Андреем, безрассудно отказывался:       — Думаю, что нет. Думаю, что на этот раз всё кончено.       Сёма всё равно попытался меня воодушевить, попросил никого не хоронить заживо и не ставить кресты, снабдил меня стопкой шаблонных, но искренних «ещё не вечер» и «не всё потеряно», поубеждал меня в том, что «Андрюха, вообще-то, пацан крепкий и любое говно переживёт, ну, подепрессует, да, будет хуёво, но справится, вы — справитесь» — и это уверенное «вы» согрело меня куда лучше июньского зноя, а сердечное объятие на прощание убедило — всё по силам, пусть и не в моих ощущениях, а в чужих словах. Словно уловив это моё состояние, Андрей первым завёл со мной разговор, когда я вернулся в общежитие. Сидя на постели, он отставил ноутбук на краешек стола и, дождавшись, когда я переоденусь, негромко позвал:       — Дим.       В комнате мы были вдвоём, Лёша куда-то вышел и, судя по всему, ненадолго — компьютер работал, на мониторе светилось главное меню какой-то новенькой ммошки. Я подошёл к постели:       — Да?       — Я хотел у тебя… В общем… завтра нужно внести вторую часть оплаты за консультацию. И…       Не дослушав, я присел на краешек кровати и достал телефон:       — Сейчас скину тебе.       Пока я разбирался с приложением, Андрей неловко завозился, чуть приподнялся на руках, чтобы переместиться ниже и улечься, и я подумал, что он уставится в стену, как обычно слившись с ней, но вместо этого он повернулся ко мне лицом, устроился на боку, осторожно подобрав ноги, и окружил меня собой, сложившись вокруг полумесяцем. Совсем как раньше. Поэтому, когда из кармана его шорт донёсся звон уведомления, я убрал телефон и решился опустить руку на его макушку. А Андрей не возразил, наоборот, разрешающе прикрыл глаза.       Такие внезапные и короткие моменты сближения, когда Андрей пробивался ко мне из-под своей болезни — с него словно спадал температурный жар, сходила на нет лихорадка и слабыми волнами приливало сознание, а глаза становились пронзительно-ясными, выискивающими меня — я запоминал надолго, хранил и носил в ближайшем закутке памяти, как вкладывают в бумажники любимые семейные фото, радуясь им при каждом удобном случае. Подобным образом я радовался тому, как однажды он позвал меня полежать вместе, пока Лёша не вернётся из душа, и я закрыл дверь на ключ, чтобы улечься рядом, широко обняв со спины, постаравшись охватить его собой полностью, упёршись коленями под его колени, прижавшись грудью к лопаткам, носом — к макушке, и тогда ещё длинные его волосы облачно окутывали моё лицо, и мы с двадцать минут пролежали в молчании и душераздирающей близости, словно оставшиеся в каюте пассажиры тонущего Титаника. Вспоминал я, как в другой раз он взял мою ладонь в свою и, после того, как долго прижимался губами к костяшкам пальцев, прежде чем отпустить шепнул: «У тебя самые красивые руки на свете», а совсем недавно попросил посидеть с ним за спиной у Лёши — близилась ночь, его глаза, воспалённые от долгого чтения, сонно закрывались, — и как только я опустился рядом, вдруг спросил: «Помнишь, ты пел мне песню… детскую песенку, колыбельную? Про белых медведей», и я чуть не вспрыгнул от радости — помню, конечно помню! — потому что его вопрос означал, что он, как и я, возвращается мысленно к тем дням, когда мы, под несколькими одеялами спасаясь от северного холода, слившись в одноутробное, неразделимое существо, засыпали в обнимку под мой неразборчивый, немелодичный напев, под звучание детских песен из старых мультфильмов, которые любила ещё моя бабушка, и Андрей добавил: «Если бы по ночам в моей голове не звучал твой голос, я бы, наверное, больше никогда не смог уснуть».       Это были ниточки из недавнего прошлого — и то ли они всё ещё сшивали и удерживали нас друг с другом неразрывной пуповиной, то ли мы сами держались их, как изо всех хватаются за спасательные тросы падающие с высоты люди.       И вот сейчас, думая, что Андрей, наверное, снова уснёт — слишком уж усталым он выглядел, — а потом и Лёша вернётся, и наверняка заглянут Давид с Женей, я пытался запомнить мгновение как можно подробнее: короткие вихры под моей рукой, спасательный круг тепла. Но Андрей, промолчав достаточно долго, почти убедив меня в том, что уснул, вдруг выронил:       — Я ещё нравлюсь тебе?       — Нравишься?.. — от неожиданности повторённое слово вышло хриплым и смутило неподходящим, неуместным значением, которое я, кашлянув, исправил: — Я люблю тебя.       Открыв глаза и повернув голову поудобнее, так, чтобы посмотреть на меня, тем самым сместив мою руку со своей головы к плечу, Андрей уточнил:       — Даже таким?       — Каким — таким?       — Ну… — Андрей тщательно обвёл голову ладонью, словно стараясь оттереть след моей недавней ласки. — Без волос. Жутким, как скелет.       В день, когда Андрей остриг себе волосы, Женя и правда пришла к нам с машинкой и специальными тонкими парикмахерскими ножницами и неплохо подравняла ему волосы, соорудив хоть и по-дилетантски выполненную, но вполне обычную такую, стандартную причёску (с похожей я и сам раньше ходил, запрашивая заученное «с боков покороче, сверху подлиннее»), которая не оставила на голове Андрея ни волн, ни завитков. И волосы под моей ладонью больше не вились, окутывая и обволакивая пальцы, не цеплялись за прикосновения, задерживая их в себе, а топорщились непонятными, сбивчивыми крючками, вихрились иголками. Но зато лицу Андрея теперь ничего не мешало; оно оказалось словно освобождённым, расчищенным и осветлённым и, лишившись плавных, округлённых линий, избавившись от жизнерадостной ребячливости кудрей, сделалось необъяснимо взрослее, твёрже, стало неприкрыто, почти вызывающе красивым.       — Я тебя любым люблю. — Не отпускающее меня недоумение я не скрывал и скрывать не хотел: — Разве всё это важно?       — Не знаю. Может быть и не важно, — безразлично согласился он. И добавил: — Тебе всегда было всё равно на моё тело. Но волосы… — улыбку можно было бы и не заметить вовсе, если бы не едва различимое подёргивание возле уголков губ — сейчас и самые слабые изменения становились отчётливее, заметнее, словно для их грифельного рисунка вместо серой бумаги начали использовать белую. — Волосы тебе вроде нравились.       — Всё равно?.. — снова эхом повторил я. — Мне никогда не было всё равно. С чего ты взял вообще?..       — Это было заметно.       — Что тебе было заметно? — не удержавшись, фыркнул я.       — Ну, — он повёл плечом, столкнувшись с моей рукой, и я убрал её на тот случай, если этим жестом он попросил больше пространства, — ты никогда не делал комплиментов моему телу. Не смотрел особо. Не уделял столько внимания, сколько… ну, лицу, например. Не просил фотки. Или что-то такое… — Перечислял Андрей будничным, невзрачным голосом, под которым, казалось, не скрывалось ни обиды, ни боли — всего-то оглашение перечня фактов, как зачитывание списка покупок. Он потёр костяшкой указательного уголок глаза, медленно зевнул, плотно прикрыв рот рукой. — Не знаю. Может, я и не прав. Просто сужу по тому, как у меня было с другими.       — С какими… другими? — напрягшись, выдавил я. — Что было?       Не заметив моей запинки, он терпеливо объяснил:       — Лиде очень нравилась моя фигура. Ане тоже. Все пацаны из дейтингов писали что-нибудь такое... Некоторые думали, что я ненастоящий. Фотки где-то пизжу и выдаю за свои — типа, настолько хорошо. Да даже Вадим… — Андрей не стал продолжать — и я с раскатившейся по телу, заполнившей всю грудь тоской осознал, что сделал он это не потому, что не хотел ранить меня, а потому что поленился продолжать. Настроился побыстрее закончить объяснение: — От тебя ничего такого не было. Ты чаще мне в лицо смотрел. Или на задницу. Наверное, сзади я как-то… — он снова дёрнул плечом, но на этот раз чуть резче, чуть более нервно, — немножко поженственнее, может.       Впервые он заговорил о моих промахах так открыто, без претензий и приукрашиваний, без попыток обложить всё острое и режущее мягкостью формулировок — всё равно, что передал ножи оголёнными лезвиями вперёд, а я взял, да неосторожно за них схватился. Андрей был прав в своих наблюдениях, а я лишь сейчас — чудовищно несвоевременно, неисправимо поздно — осознал, насколько важно ему было получить мои похвалу и одобрение, добиться именно от меня иного взгляда на себя и своё тело, на которое уходило столько сил и времени, ведь, в конце концов, чему ещё он посвящал жизнь, если не своему телу, которое сейчас стремительно терял? Помолчав, собравшись с мыслями, попытавшись выкарабкаться из-под нокаутирующей вины, я начал:       — Прости меня. Не знаю почему я так. Никогда не говорил о чём-то таком… не делал каких-то таких комплиментов парням. Не знаю даже какими словами... Но я буду учиться…       — Зачем? Я не говорю, что мне этого сейчас не хватает. Мне это не нужно. — Зарывшись половиной лица в подушку, он отвернулся, и моему взгляду остались лишь уголок закрытого глаза, линия челюсти, изгиб ушной раковины, из-за которой темнело ставшее легко различимым родимое пятнышко. — Ты просто спросил — и я ответил.       — Я понимаю. Но я люблю твоё тело, правда, очень его люблю. И всегда любил и буду любить — любым, в любом состоянии, и хочу чтобы ты знал об этом…       — Мгм. Спасибо.       — …И то, что я про скелет тогда сказал, — я снова дотронулся до него, но на этот раз опустил руку на плечо — действительно, одна лишь кость. — Прости, я не подумал, нёс какую-то хуйню на автомате, потому что злился и… Просто хочу, чтобы твоё тело было здоровым, сильным и чувствовало себя хорошо. А волосы, — и я не удержался, повёл по коротким всполохам пламени на его голове пальцами, опустил их на затылок. — Мне без разницы какой они длины, я люблю и их, и их отсутствие, вот хоть налысо брейся. Здесь мне и правда всё равно. И вообще — тебе так идёт. Очень-очень красиво. Тебе всё идёт. Тебя ничто не испортит.       — Ты… — Андрей снова повернулся, заставив мою руку съехать с его макушки, и смерил меня пристальным, пытливым взглядом прежде чем задать очередной неожиданный вопрос: — Ты смог бы захотеть меня?       — Что за вопрос? В смысле — смог бы? — на этот раз неподходящая конструкция заставила меня немного разозлиться. — Я хочу тебя.       — И сейчас? — и он коротко, неуверенно покосился на что-то, посмотрел куда-то вбок. — Смог бы?       Проследив за прыжком его взгляда, а затем поймав его у стола, на месте, сохранившем напоминание о совсем недавней неудачной попытке, я догадался почему Андрей так въедливо, так прямо уточняет. Это немного сбило с толку и запутало, я-то пребывал в непоколебимой уверенности, что причины моего — ну, скажем так — отказа очевидны, и Андрей лучше меня понимает, почему всё произошло и почему я не стал ничего с ним обсуждать, а теперь выходило так, будто он ответно засомневался в моём к нему влечении. Я замешкался, пытаясь его заверить:       — Конечно, я же... Тогда просто… Я хочу. Если бы… если ты хочешь.       Не ответив, Андрей взял мою руку и подтянул её к лицу, уткнулся в ладонь носом, поцеловал в запястье, а когда я склонился над ним, чтобы коснуться губами его лба, обхватил меня за шею, потянул на себя. Тихий, обжигающий шёпот где-то за ухом:       — Хочу тебя.       И я почувствовал себя болезненно, нестерпимо, ненужно живым, словно жестоко вырванный из долгого забвения коматозник, у которого к моменту пробуждения не осталось никого из близких. Но ощущение продлилось всего несколько секунд, потому что наше уединение как всегда оказалось прерванным — я и поцеловать Андрея не успел.

***

      Может, потому что мы впервые за долгое время сделали шаг друг другу навстречу, а может потому что я знал, что спокойная обстановка будет необходима, я решил снять квартиру с пятницы по воскресенье и всем сказал, что поеду к одногруппнице, мол, там какое-то важное дельце и — ну какая разница какое? нужно уехать и всё тут. Давид ехидно прищурился: «Склеил кого-то, что ли?», а Женя расстроенно уточнила: «И что, на день рождения не придёшь?», а я отмазался, сказав, что может и вернусь в субботу вечером, при этом умолчав, что причиной моего побега послужил как раз-таки близящееся торжество.       Ради Давида Женя решила отмечать в общежитии, и несмотря на то, что праздник должен был проходить в комнате у филологов, закрутившаяся в его преддверии суета задевала и нашу комнату, сгущалась в ней нервная суматоха: хлопают и скрипят петлями двери, слоняются по блоку, по нашей и соседской комнате люди, звучат телефонные разговоры, долгие рассуждения: «Да я думаю вино не брать, шампанским обойдёмся, а потом виски», «Ну-у, можно и без творожного сыра, конечно, но его было бы удобно раз-раз — и закуска готова», «Не знаю, думаешь, Элла захочет?..», — и я боялся, что в сам день рождения, с утра субботы, эта лёгкая облачность собъётся до густых туч и разразится настоящей грозой, громкой и хаотичной, безжалостной ко всему — и даже к консультации Андрея, которая требовала тишины и спокойствия.       Озвучивать свои планы я не стал, понимая, что узнай Андрей слишком заранее — откажется. Просто выбрал квартиру на первом этаже (пусть ходьба уже не доставляла ему больших неудобств, но с лестницами он по-прежнему воевал) и договорился с арендатором, сразу захватив с собой вещи для ночёвки, взял в прокат приставку и несколько игр на двоих, заказал доставку еды на вечернее время, оплатив всё тем, что осталось с продажи часов. Затем усадил Андрея в машину («Ноутбук с собой захвати. И зарядник») и повёз по адресу, не беспокоясь, что его хватятся. В отличие от меня, никаких оправданий для отсутствия на дне рождения ему выдумывать не пришлось, его всё равно там никто особенно не ждал — слишком уж отрешённым и замкнутым он сделался и почти ни с кем не контактировал без надобности, сторонился толпы, никого почти не замечая, и его не замечали в ответ, пару раз уколовшись о неожиданную злость, а потом быстро и отстранённо свыкнувшись с потерей прежнего Андрея — такой вот получался эффект свидетеля. Так сильно его не хватало лишь мне.       Садясь в машину, Андрей вопросов задавать не стал и покорно позволил увезти себя на другой конец города, по пути разговорившись со мной о чём-то отвлечённом и в какой-то момент так увлёкшись болтовнёй, что внезапно на несколько десятков минут мы превратились в обычный тандем близких друзей, разделяющих друг с другом внушительный багаж шуток и подколов, песен, памятных моментов. Стоял жаркий день, машин на дорогах было мало и мы мчались вперёд с опущенными до упора стёклами — гуляет по салону ветер, одёргивая на нас футболки, Андрей запрокидывает голову, прячась от слепящих лучей под солнцезащитный козырёк, покачивает здоровым коленом в такт какой-то фм-песенке. Рассказывает историю из детства: про озеро, про остров, про рыбацкие лодки. Высунутыми в окно растопыренными пальцами разрезает летящие навстречу потоки воздуха. На вытянутой руке даёт мне сделать глоток сока и посмеивается над тем, как я пытаюсь ухватить трубочку ртом. А я думаю и думаю о том, как сильно, как невыносимо люблю его. И как благодарен ему за этот момент, за то, как нам двоим ненадолго стало безбрежно, очень по-летнему хорошо, по-детски солнечно и ярко. И пусть сейчас машину вёл я сам, всё равно казалось, что я угодил в один из тех первоиюньских деньков, когда мы с семьёй, набившись в отцовский Субарик, ехали на дачу: стрекочет радио, в салоне жарко и душно, потому что кондей, как обычно, сломался, пальцы липкие от мороженого, а от газировки хочется икать, и мама специально усаживает Дёму посередине, но мы с Динкой всё равно находим сотню способов подраться и бесконечно обзываемся и пинаемся, и спорим, и кидаемся друг в друга игрушками, и я почти до слёз её ненавижу, но когда Дина преобидно попадает мне в лоб плевком, липким и ярко-синим от съеденной конфеты, то заставляет Дёму при виде моего перекошенного лица залиться таким смехом, что я тоже хохочу до колик в животе. Даже после всего, что случилось во время одной такой поездки, я любил лето. Я хотел, чтобы когда-нибудь оно стало особенным по-другому.       Машину пришлось оставить чуть поодаль и пройтись до нужного дома пешком. Андрей неплохо передвигался, его шаг стал почти уверенным, отёк с колена совсем сошёл, и со стороны оно, если не считать заметно уменьшившуюся, высохшую из-за бездействующих мышц ногу, выглядело здоровым (и даже в этом состоянии заставляло беспокоиться, потому что операцию, по-хорошему, стоило делать в ближайшие пару недель, но неизвестно было, найдётся ли у врача-немца свободное время на подходящие даты), поэтому шли мы недолго. К тому же Андрей мало оглядывался по сторонам, не цепляясь, как обычно, вниманием за всякие неожиданные, глупые мелочи (а я жутко скучал по внезапным толчкам под бок: «О, видишь, видишь? Там собака на подоконнике сидит! Ну вон там, во-он в том окне» или «Смотри, вон у той Лады на номере буквы ХЕР»), лишь однажды скользнул взглядом по стене одного из зданий, по табличке с названием улицы, которое прочитал вслух, задумчиво дополнив: «Блин. Знакомое что-то…», а я поправил ударение и попытался вспомнить:       — Это, вроде, фамилия исследователя какого-то… Не особо известного. Нужно у Сёмы уточнить.       — М-м, — протянул Андрей, не слишком заинтересовавшись. И, чуть покрутив головой, словно стараясь определить какую-то точку, проставить геометку прямо в воздухе, просиял озарением: — Точно. Вспомнил. Где-то здесь Юра живёт.       — Охуенно ему, — автоматически язвительно отозвался я, неприятно удивившись — ну надо же было из всего города выбрать именно эту улицу. И, не удержавшись, полюбопытствовал: — А ты откуда знаешь?       — Он сказал.       — Тебя к себе звал? — Вообще-то, я пошутил, но Андрей пожал плечами так, что я тут же пожалел о пренебрежительном отношении к поговорке про долю шутки в каждой шутке. Но наверное что-то в выражении моего лица зацепило его, заставило смягчиться и объяснить:       — Я слышал, как он рассказывал, что от родителей съехал. Начал снимать квартиру. Его там спросили про район, про улицу. И я запомнил название, потому что звучит интересно.       И я сделал вид, что поверил.       В подъезд одной из блочных пятиэтажек Андрей вошёл без единого вопроса — разумеется, он давно догадался о цели нашей поездки. После солнечного дня темнота на лестнице стояла кромешная, свет почему-то не зажёгся, и я, быстро оказавшись у входной двери, долго возился с замком, наугад пытаясь попасть ключом в скважину. Замок щёлкнул как раз в тот момент, когда Андрей, припозднившись, поднялся на этаж, и я распахнул перед ним дверь, пропуская в запрятанную вглубь квартиры, а оттого мрачноватую, неосвещённую прихожую.       — Ты на сутки снял? — спросил Андрей, когда я заперся изнутри.       Скрывая, что даже такой короткий подъём отнял у него силы и пытаясь дышать ровнее, Андрей привалился к косяку, дожидаясь, когда я, ползая по стене ладонью, отыщу выключатель. Прихожая была крошечная и, несмотря на аскетичную пустоту, тесная, утопающая в отдушке бытовой химии, чего-то лимонно-дешёвого, а вместе с ней и в запахе безлюдности, заброшенности.       — На двое. Но если хочешь… — Наконец-то — щелчок выключателя и вспыхнувшая над нашими головами яркая лампа, подсветившая немного усталый взгляд Андрея. — Если хочешь, можно продлить. Или наоборот, после консультации завтра сразу поедем в общагу, к Жене на днюху.       Оттолкнувшись от стены, он сделал несколько шагов вперёд, выглянул из прихожей в зал и, обведя открывшееся пространство взглядом, а затем снова повернувшись ко мне, задал другой вопрос:       — Здесь душ или ванна?       — Ванна, — ответил я, снимая кроссовку и сразу сбрасывая её с ноги на нижнюю полку стойки для обуви. Но со второй притормозил — вдруг снова надевать придётся, и уточнил: — Полежать хочешь? Я гель для душа взял, но могу до магазина сгонять, посмотрю пену специальную…       Он перебил меня, при этом сосредоточившись на разглядывании вешалки:       — Не. Не нужно. Я к тому, что… В ванне просто подготовиться удобнее.       — К чему? — искренне не понял я, скидывая вторую кроссовку, пока Андрей опускался на пуф рядом с обувницей, чтобы разуться — ловко, в пару движений стягивать обувь, стоя на одной ноге, ему теперь было неудобно. В ответ на мой вопрос он сначала вскинул бровь с уничижительным, упрекающим выражением, но, быстро поверив, что моё непонимание непритворно, смилостивился на объяснение:       — К тому, чтобы было чисто.       До меня лишь сейчас, вместе с холодящими приливами стыда и неловкости дошло, как всё складывалось и могло выглядеть со стороны. Будто я улучил момент и, поймав Андрея на слове, потащил его в постель. На самом же деле, привыкнув к его отчуждённости и сжившись с ней, я даже после прозвучавшего на ухо признания мог бы поклясться, что не рассчитывал ни на что и ничего не планировал — не самое подходящее в моём понимании это было время, — и в доказательство тому мог бы предоставить своё искреннее непонимание и полную неподготовленность (у меня с собой не было ни аптечных средств, ни дополнительного комплекта полотенец, ничего такого, только приставка и пара-тройка выбранных на вечер фильмов), но когда я поторопился внести ясность, вышло сумбурно:       — Ты не так понял. Я же… Я тебя сюда не для этого привёз…       — Ну, — мне показалось, что он слегка улыбнулся, — а я сюда для этого приехал.       Но убедиться в его улыбке я не смог, потому что Андрей вдруг раз! — и вытянул ко мне здоровую ногу, как-то так подогнув стопу, что она зацепила меня крючком под колено, скользнула выше под бедро, потянула рывком на себя, и я опомниться не успел, как вот — стою над ним, смотрю в короткостиженную макушку, а она движется вместе с тем, как голова притирается ко мне, лбом к животу, лицом — к паху. Я обхватил её ладонями, удержал привычным жестом (разве что за волосы теперь уцепиться стало совсем сложно) и слегка толкнулся навстречу, шоркнув швом ширинки о щёку, как раньше делал чуть ли не каждый день, и как ни разу за весь последний месяц. Андрей с приглушённым стоном прижался ещё плотнее, зубами стукнулся о пряжку, закусил кожу ремня — где-то рядом с тем местом уже давно таилась пара крохотных вмятин от его резцов, — а его руки поднялись, обвели мои бёдра, зад, скользнули выше и вперёд, забрались под мою футболку, прилипли контрастной прохладой к животу, к самому его низу, заставляя вздрогнуть от холода (из-за резкого похудения руки у него теперь всегда были ледяные) и вместе с тем разгореться.       Естественно, после такого я не мог не поверить в желание Андрея. Не мог не принять за истину его влечение ко мне. И когда он вскинул подбородок, подставляя лицо под мои руки и взгляд, когда посмотрел на меня снизу, с самых глубин своего возбуждения, мутно и тускло, почти неразличимо, когда сказал: «Хочу тебя. Хочу снова почувствовать, как ты в меня входишь», я убедился в нём настолько прочно, что позже так и не смог свыкнуться с обратным, не сумел до конца поверить, что он притворялся.       Андрей заверил, что подготовится быстро — и правда, когда я, дойдя до ближайшей аптеки и захватив там презервативы и смазку, а потом, сделав прогулочный и неспешный, но нетерпеливо-нервный кружок по району, вернулся обратно, он уже вышел из ванной. Дом был старой планировки, с тонкими стенами и раздельными кухней и залом, со спальней, выходящей на солнечную сторону — залитая светом небольшая каморка с огромной, занимающей почти всё пространство кроватью, застеленной чистыми простынями, которые Андрей вдобавок забросал найденными здесь полотенцами. Шторы на окнах с лихвой окупали свою тонкость насыщенным бордовым цветом и, будучи плотно задёрнутыми, погружали пространство в кроваво-тенистый, однотонный, чарующий полумрак, напоминающий то ли подпольный, дешёвый массажный салон, то ли дорого освещённую киноплощадку — корабль «Космической Одиссеи», красную комнату Твин Пикс, про которую Андрей ожидаемо пошутил, — и у меня складывалось впечатление, что я смотрю на мир через прозрачный стакан, наполненный сангрией. Андрей в этом свете выглядел инопланетным — словно я угодил к нему в гости на покрытый ржавчиной, безжизненный Марс.       И мне хотелось задержаться здесь с ним, на его планете, настолько долго, насколько это возможно — например, на всю вечность, а если не получится, то хотя бы на те часы, которые у нас были в прошлые два раза. Мечталось и сделать всё с такой осторожностью и бережностью, с какой я мог бы принять в руки само его обнажённое сердце. Мне казалось, что сейчас Андрей весь состоит из боли, пропитан ею и снаружи — она жила в колене, которое он берёг и на которое не мог опереться или согнуть определённым образом, она проступала через каждую выделяющуюся сильнее, чем нужно, косточку, — и переполнен изнутри, где с недавних пор постоянно дрожала, как рябь на воде, близость усталых слёз, зияла ранимость, уязвимость. От всего этого мной в Андрее угадывалась схожесть с детьми, страдающими каким-то редким кожным заболеванием, о котором я однажды посмотрел случайный ролик на ютубе — название болезни я забыл, помнил лишь, что кожа у больных не прочнее крыла бабочки и любое прикосновение чревато нарушением кожного покрова, язвами, ранами, необходима аккуратность и особый уход, — виделся в нём дальний образ царевича Алексея с его «царской болезнью», требующей осторожности, бережности. И мне как никогда хотелось замедлиться, дать спокойствия и уверенности, заботы, подарить такие необходимые ему, на самом деле, любование и любовь, сделать для него всё — и может чуть больше того, на что я был готов. Но Андрей желал другого — во всех, как я позже понял, смыслах.       Он стал торопиться сразу, вместе с тем подгоняя и меня, начиная не с той ноты, так быстро и размашисто, как если бы на концерте весь неуправляемый дирижёром оркестр громыхнул разом, без вступления и вразнобой и заглушил любой другой звук. Угадывая в действиях Андрея тот порыв, алчный запал, с каким мы обычно скатывались в быструю, полудикую близость, я попытался угнаться за ним и приноровиться к заданному темпу, поддержать. Согласился вместо чего-то настоящего, оживляюще-реального на пусть и знакомую, но всё же игру. Толком не заметил, как мы, раздевшись прямо как в хорошо поставленной страстной сцене — быстрей-быстрей, не отрываясь друг от друга, одежду на пол, бельё в сторону, — сплетаясь телами, притираясь, прижимаясь, двигаясь навстречу, повалились на постель и Андрей, едва откинувшись спиной в одеяло, развёл колени в стороны, а стоило мне оказаться между ними, как он, отказавшись от всех ласк, прервав начало прелюдий, незамедлительно попросил мои пальцы: хочу — и я, нырнув в сгустившийся вокруг тревожно-алый туман, миновав свои желания, разогнавшись и проскочив мимо них, повёлся на этот требовательный шёпот. Поспешно, так и не разогрев его, успев только вылить немного смазки, ввёл сразу два пальца, отчего Андрей скривился и дёрнулся, издав звук, похожий одновременно и на стон, и на неясное, болезненно-невольное «ай». — Больно? — Да. — Прости, я… — Ещё.       Ещё-ещё-ещё. Моя рука вокруг его шеи — мелькают белки глаз, закатываясь под полусомкнутые веки. Дыхание скачет, клокочет, поднимаясь, словно пар над закипевшим нутром. Звуки пощёчин взрываются грохотом лопнувших воздушных шаров, брошенных под ноги петард. Шлепок плевка о лицо — вместе с ним из моего рта вырываются слова, которые при любых других обстоятельствах было бы невозможно простить. Мне нравится, как ты меня называешь иногда, по-разному. Из трещинки в губе сочится кровь, сливается с окрашенной тканево-красным, кисейным светом кожей. Кровоподтёк укуса под ключицей. Неощутимый почти выступ затвердевшего соска на языке.       Андрей не предоставил мне ни одной возможности спуститься поцелуями ниже линии его грудной клетки, ускользал, переключал внимание, удерживал, а потом и вовсе перевернулся на живот, уткнувшись лицом в простынь и вытянувшись — гибкий, длинный, худой, словно маленькая ящерица, каких я с трудом ловил в детстве, — устроился так, чтобы не пришлось думать о ноге, которую в другой позе я всё пытался придерживать в правильном положении, но безуспешно, — и я ошибочно растолковал его действие, опускаясь сразу к пояснице, с которой из-за худобы почти пропали ямочки, и вместо одной из них прижался губами к точке почти над самым копчиком. Почувствовав это, Андрей тут же извернулся, изловчился, поймал меня за шею ладонью и настойчиво потянул на себя:       — Войди в меня.       Другой рукой он водил сбоку по постели, обшаривая её. Я подтянулся выше и завис сверху, упёршись в постель ладонями по бокам от его плеч:       — Сейчас?       — Да.       Пока Андрей открывал наконец-то найденную под подушками упаковку с презервативами, я не удержался и, наклонившись, прижался губами к его плечу и уточнил не совсем уверенно, этой интонацией уже слегка нарушая, надламывая ту игру, которую мы вели:       — Уверен? Ты же совсем…       — Всё в порядке. — Зажав один из конвертиков между указательным и средним, Андрей передал его мне через плечо вместе с шёпотом: — Давай. Пожалуйста.       И я снова повёлся — на охрипший, приглушённый голос, на сжатые на моём запястье пальцы, на движение бёдер, подтолкнувшихся ко мне навстречу так, что головка члена чувствительно скользнула между ягодиц. Я раскатал резинку по стволу. Навис над Андреем на вытянутой руке. Выдавил из тюбика со смазкой побольше содержимого. Сделал ещё несколько движений пальцами. Но меня никак не покидало ощущение, что всё идёт, точнее, даже несётся как-то сбивчиво и беспорядочно, слишком быстро, будто в попытках сократить сцену и обрезать всё лишнее, и впечатление было такое, как если бы из длинного, насыщенного предложения удалили все слова, оставив лишь одни глаголы. Минут десять, а то и семь назад мы с Андреем ещё стояли на пороге комнаты, а я уже направляю себя в него, упираюсь, нажимаю. Неудивительно, что ничего не получилось. Обойтись без слишком резких движений не представлялось возможным, впечатление складывалось такое, будто утыкаюсь в невидимую тягучую, но плотную преграду, словно пытаюсь проткнуть пальцем резиновый шар — и приятного в этом было мало, как мне, так и ему, и Андрей, честно стараясь расслабиться, всё же невольно поджимал плечи, напрягался, инстинктивно застывая, моментами на доли секунд превращаясь в каменное изваяние.       «Как это может хоть кому-то нравиться…»       Туман, горячее, головокружительное забвение быстро развеивались и возникшее затруднение грозило перейти от мелкой заминки к разочаровывающей неловкости. Пытаясь спасти положение, я опустился на локоть, поближе к Андрею, и, сталкиваясь лбом с его макушкой и целуя в ухо, сказал:       — Слишком тесно, малыш. Давай ещё немного пальцами или…       — Всё нормально, — Андрей дёрнул головой, отстраняясь от моей нежности, и в его интонациях мне послышались далёкие нотки раздражения. — Попробуй посильнее.       — Больно будет.       — Пройдёт. Я потерплю.       «Потерплю» мне не понравилось. Но Андрей добавил «Хочу тебя в себе» и ещё пару похожих фраз — и в дымности, неясности неостывшего влечения эти слова загорелись ярче, будто подсветили сигнальный знак, указывающий направление, которое показалось правильнее и важнее, намного удобнее. Поэтому я попробовал снова и сделал это с силой, несколько раз настойчиво подтолкнулся, но — безуспешно. И про себя я готов был признать, что не слишком-то и стараюсь, потому что замечая и ощущая, как Андрей в ответ на каждое моё движение непроизвольно зажимается, всё меньше и меньше хотел продолжать в том же темпе, какой мы взяли изначально. Но Андрей ждал, ждал с убийственно молчаливой требовательностью, с нарастающим немым упрёком. Это было всё равно, что на школьном выступлении забыть свой текст и пытаться справиться с этим в одиночку: стоишь на сцене перед полным залом жестоких подростков, потеешь, мямлишь, пауза затягивается — вот-вот и начнут перешёптываться, колоть косыми взглядами, высмеивать. И мы с Андреем и вправду находясь вместе, но не видя лиц друг друга, существовали сами по себе, по одиночке, Андрей там — в простынях и подушках, с неподвижным затылком, со строгой, ровной и отталкивающей, как щит, спиной, а я тут — сам с собой, со своими жалкими попытками, с застрявшими в голове чужими словами.       «…Это не может быть нормальным. Это просто мерзко».       И я вот ещё что вдруг понял — как-то так вышло, что Андрей ни разу меня по-настоящему не поцеловал.       На этом всё и закончилось. С нервным бессилием, с подкатывающим к самому горлу волнением и неверием, я ощущал, как меня охватывает немощность, слабость, как от паха медленно, но неумолимо отливает кровь, как туго скрученный внизу живота узел слабеет, обмякает, обвисает — а вместе с ним и член, и как бы я ни старался помочь себе рукой, ничего не выходило, и чем больше я концентрировался на расслаблении, тем больше звенели в напряжении все мышцы, всё тело, каждая его частичка были натянуты до предела — кроме самого нужного. Чем старательнее я искал обратный путь в испарившееся состояние и быстрее гнался за ускользающим возбуждением, тем больше нервничал, сам себя затравливая в этой бессмысленной погоне, а чем больше я нервничал, тем отчётливее у меня падало. Если бы такое вдруг случилось пару месяцев назад — от усталости, от недосыпа, от количества алкоголя, от чего угодно вообще, я бы и не думал переживать — то есть, наверняка испытал бы неловкость и неизбежный мужской стыд, лёгкую досаду, но ни за что бы не разнервничался как сейчас, зная, что уж Андрей-то поймёт меня и примет. Но те месяцы прошли, а в этот момент если Андрей что-то и мог принять, то только как оскорбление и непременно на свой счёт.       Чуть выпрямившись и отклонившись, заняв положение поудобнее, я попробовал сделать несколько быстрых, тесных движений кулаком, одновременно с этим наблюдая за тем, как пальцы второй моей руки входят в Андрея, слушая, как каждое их движение сопровождается тягучим, непритворно наполненным удовольствием стоном — вообще-то, зрелище такое, что и воображая хотя бы что-то подобное, я мог кончить за пару минут (так и делал, закрываясь в туалете, прошлые пару недель), но сейчас не получалось ничего. От ощущения отвратительной, неживой полумягкости в руке, от переполняющего чувства бессилия становилось тошно, злостно, уничтожающе стыдно, и вдобавок ко всему Андрей так некстати поторопил:       — Ну, что ты там? Давай.       Это напоминало паршивую гэг-комедию, глупую буффонаду, я так и представлял этот сюжет: вот главный герой пускает слюни на недосягаемую красотку, а когда она снисходит до него и лежит, обнажённая, в ожидании оргазма, у него — ха-ха, вот неудачник — падает член. Я почти слышал рулады закадрового смеха. Ещё несколько движений рукой, быстрее, медленнее, крепче, ну же, ну же, ну пожалуйста, стянул резинку, может так получится — нет, не получится. Когда поражение уже невозможно было не признать, я, сделав над собой усилие, с трудом выдавил:       — Я… не могу.       Помолчав с пару секунд, Андрей чуть приподнялся и обернулся, искоса посмотрел на меня:       — У тебя что, опять упал? — и он так выделил это «опять», что мне провалиться захотелось. — Совсем?       Сместившись вбок, я рухнул на спину, лёг возле Андрея и, не смотря на него, думая, что не вынесу выражения его лица, вместо этого приклеившись взглядом к потолку, попросил:       — Слушай. Может… Давай попробуем чуть позже? Давай пока просто… — и, не справившись, повернулся, попросил, раскрывая для него объятия: — Иди ко мне.       Я почти не надеялся на то, что Андрей действительно ляжет рядом, но когда он, двинув локтями, оттолкнувшись и с осторожностью переместив своё тело, перевернулся на спину в противоположную от меня сторону, всё-таки испытал оглушающее разочарование. Отвернулся, где-то у скулы ощущая с каким жгучим, въедливым вниманием он смотрит на меня. Лёжа под его взглядом, как под сценическим прожектором, вот таким — голым и неуклюжим, неуверенным, расстроенным и растерянным, я сам себе казался каким-то жалким и ничтожным, хоть и по-здоровому, по-честному понимал — ничего страшного не произошло, подумаешь, с кем не бывает, так ведь? Вот только с Андреем у меня никогда такого не происходило, да и сам он подобного не испытывал, даже сейчас, до сих пор, как я заметил, оставался возбуждённым — влечение его всегда сходило медленно, заторможенно.       — Что не так? — в его голосе мне послышались непонимание, упрёк.       — Да всё как-то… — я растерялся — как донести понятнее, как не обидеть? Чуть не обвёл лицо рукой, но пальцы ещё были влажные от смазки и слюны, и я отвлёкся, завозился, вытягивая из-под себя полотенце, чтобы вытереть руки. — Прости. Не хотел, ну… торопиться.       Вдруг Андрей так громко и презрительно фыркнул, что я коротко повернулся — ощущение было, словно меня ткнули в висок:       — Так не тебе же вставляют. — Упёршись ладонями в постель, держа одну ногу вытянутой, он сел и заговорил медленно, с нажимом: — Не понимаю. Всё же так, как ты и хотел. Никакого геморроя. Никто не заставляет тебя ждать сутками. Никто не просил, чтобы ты был аккуратнее и чтобы не боялся лишний раз… не знаю, чего ты там боялся. Что ещё нужно? Снова слишком празднично — или что?       Ну вот — спустя столько времени он наконец-то отвечал на моё ему высказывание перед отъездом, на тот бессмысленно злой, надиктованный обидной монолог, а я-то уж было решил, что Андрей забыл или потерял важность и значимость моих слов за последующими событиями. Но нет, разумеется, он запомнил детально, слово в слово, хранил в себе и вынашивал, берёг до подходящего момента, а теперь предъявлял. Работа над ошибками — вот что это было. Я тоже сел, утратив всякую надежду на его понимание, с разрушительным, опустошающим отчаянием признавая, что — нет, он не устроится возле меня, не обнимет успокаивающе, не пошутит, чтобы разрядить обстановку, не сделает ничего из того, в чём я так нуждался. Глядя на Андрея, окрашенного светом из-за штор — красные волосы, красная кожа, красные глаза — марсианин, «похож на нас, не во всём, конечно, но всё-таки», — я сказал:       — Я просто не хочу делать тебе больно.       А Андрей впервые прямо и чётко озвучил своё желание, не прикрывая его соблазнительным намёком, многозначительностью, полутайной:       — Но я хочу, чтобы ты делал мне больно.       И тогда мне тоже пришлось быть честным:       — Я не могу. Больше не хочу так.       И тут — он вспыхнул. Впервые за долгое время ожил, словно очнулся от долгого сна и вскочил, опаздывая куда-то. Заговорил ожесточённо, язвительно:       — Как — так? Как ты не можешь? У тебя что, реально проблемы со стояком? Всё, импотенция? Что ж ты виагры ещё в аптеке не захватил.       Не поверив своим ушам, я сел, выпрямился:       — Ты сейчас издеваться надо мной собрался?       — Да это просто смешно, — он фыркнул мне в лицо. — Хочешь всегда быть сверху. Строишь из себя дохуя такого актива. Предъявляешь мне за хуёвый секс. А в итоге даже взять меня нормально не можешь… Да у тебя даже вставить без нытья не получается.       И без того уязвлённое, забитое самолюбие, которым я так долго без раздумий жертвовал ради Андрея, вскинулось во мне неуправляемо, словно вставшая на дыбы лошадь, понесло во весь опор, заставило огрызнуться:       — Что, блять? А может проблема в тебе, не думал? Хочешь, чтобы больно… Может не надо навешивать на меня роль своей мамы?       Пожалуй, я использовал самый запрещённый из всех приёмов, оборачивая тайны Андрея против него самого, но это он затеял войну не по правилам. Андрей уставился на меня, а я на него, и мы долго сверлили друг друга глазами, пробиваясь взглядами сквозь алое марево. Первым не выдержал я, отвернулся, рывком сдвинулся на край кровати. Спеша прикрыться, натянул бельё — руки непослушные, в красном полумраке ничего толком не разглядеть, попадаю ногой не с первого раза, сука, не той стороной, а, да и плевать, пусть швы торчат наружу. Я поднялся, снова развернулся к Андрею и сказал:       — Я о тебе, блять, беспокоюсь, о твоём состоянии, о твоём… здоровье. Уж прости, что у меня всё в порядке с башкой и не встаёт на изнасилование.       В одно движение Андрей сместился на противоположный край и, захватив одно из полотенец, соскочил с кровати, оказавшись по другую её сторону и между нами пролегла постель — на самом деле белая, а оттого так чисто и ярко впитавшая красный свет простынь, разбросанные цепочками гор подушки, скомканное барханами одеяло. Андрей уставился на меня через всю комнату, стоя почти у двери:       — А, ну да, — он почти рассмеялся, но сдержался, вместо этого сойдя на металлический, чеканный звон: — Это со мной всё не так. Это опять я какую-то хуйню захотел. Опять от тебя требую что-то… дерьмовое. — Он пытался подвязать полотенце вокруг бёдер, но пальцы у него подрагивали, движения получались неровными, дёргаными, как и речь: — Но ты-то у нас адекватный. Ты занимаешься нормальным сексом…       — Да хорош, — попытался перебить я, — ты же понимаешь, что всё, что я тогда…       — …Ну вот же — давай, — взмах рукой, широкий жест, охватывающий кровать, — сделай так, как тебе нравится. Покажи мне, что такое нормальный секс. Ты же этого хотел. — И вот тут его лицо обратилось ко мне — жёсткое, неподвижное: — Или всё-таки не так удобно, как с Варей, м? Уж прости, — идеальной на меня пародией дополнил он, — что у меня всё в порядке с задницей и не получится в каком-нибудь толчке за три секунды вставить.       — Я тебе сто раз…       — Не встаёт на изнасилование, — не давая мне вклиниться в монолог, передразнил он, будто сплюнул. А потом у него возникло такое выражение, словно для следующей фразы ему потребовалась смелость: — Да признайся, что у тебя на меня не встаёт — вот и всё.       — Ты себя вообще слышишь? — не осознавая того, я заговорил громче, а потому как бы со стороны расслышал те нотки в голосе, которые в последний раз прорезались ещё во времена моих школьных разборок, споров с неприятными пацанами, вот-вот — и полетит кулак в чью-то челюсть. — Ты соотносишь свои слова с реальностью? Ты прекрасно всё понимаешь. Нахуя ты так говоришь?       — Как будто у меня нет для этого причин. Как будто не у тебя сейчас упал, — ровно в том же тоне ответил он. Развернулся ко мне спиной и сел на краешек кровати, чтобы попробовать наклониться и достать что-то под неё закатившееся — присесть на корточки он не мог.       — Ну и что в этом такого-то? — Отступая и защищаясь, я озвучивал не то, что ощущал на самом деле, а пытался воззвать к логике, оправдаться. Возможно, зря я так, но что-то подсказывало, что мои искренние исповеди Андрею не нужны. — Будто ты не знаешь, что такое бывает… Я стыдиться этого должен? Да я пиздец как устаю, я не помню, когда спал нормально и я, блять, нервничаю рядом с тобой, как малолетка… Как бы Андрюше понравиться, как бы ему хорошо сделать, чтобы приятно, не больно, а, да — ещё постараться быть, как все… — Меня хватило ненадолго, запал быстро гас, потушенный горечью, приглушённый сожалением, отчаянием: — Ты же это специально, ты просто издеваешься… Всё было так хорошо. Ты спокойно мог бы подождать, мог бы как-то… помочь мне. Мы просто могли чуть дольше подготовиться…       До этого молча разбираясь со своими вещами, поднимая из общей кучи футболку с джинсами, Андрей, перекинув одежду через плечо, поднялся и развернулся — и я понял, что он, в отличие от меня, готов нестись дальше:       — А разве не ты говорил, что тебе не хочется готовиться сутками?       — Я не это имел в виду… Ну вот что ты… — Когда-то вырвавшиеся на эмоциях слова я не мог оправдать ничем, хоть они и не были правдой — ну, может лишь отчасти, но части совсем не той чистой, обвинительной правды, за которую их принял Андрей. У меня были лишь аргументы из прошлого: — Разве ты не помнишь, как было в прошлый раз? Нам же было хорошо, ты не мог не видеть, как мне хорошо, да мы почти всю ночь…       — В прошлый раз? — вот тут у Андрея вырвался короткий, хриплый смешок. — Это когда ты зассал, что я сверху?.. Когда у тебя от пальцев во рту падать начал?       — Падать?.. Вообще-то я тогда чуть не…       — Да-да, кончить ты хотел, — покивал он, скосив линию рта, в приступе сарказма поджав губы. Гримаса получилась что надо. — Верю. Наверное, боялся, что прямо во мне стоять перестанет. Конечно, не дай бог всё будет выглядеть так, будто ты сосёшь… — Я набрал было в грудь воздуха, намереваясь перебить Андрея, но впервые услышал, как он повысил тон, чтобы не дать мне вставить слово: — Меня заебало это. Заебало трястись за твой образ нормального пацана. Заебало, что он такой ничтожный, что сыпется от любой хуйни. — Он смотрел на меня злыми и жестокими, честными глазами, глядя в которые у меня из-под ног уходил пол, качалась вся эта красная комната, словно плескаясь в крови. Десятибалльный шторм, жёсткая зона турбулентности. — И знаешь… Я же долго гадал, почему ты решаешься на одно, но так боишься другого. Почему брезгуешь, не хочешь. А потом до меня дошло — нет никакой брезгливости. Ты просто ведёшь себя со мной так, будто я тёлка — вот и всё. Ты лижешь мне только потому, что так делают с тёлками. Тебе кажется это более нормальным, да? Потому что взять в рот… Не-ет. Это не для тебя. Ты до последнего будешь делать вид, что у меня не существует члена.       Ошеломление и неверие — вот что испытываешь, когда тебя понимают лучше, чем ты сам. Когда тебя раскусывают раньше, чем тебе удалось проделать это с самим собой, несмотря на все твои старания. И я, сбившись, заотпирался:       — Мне требовалось время, чтобы… Мне просто нужно было принять это. Но я же готов…       — Так готов, что постоянно придумываешь отмазки? — Андрей сделал ещё один шаг назад и почти коснулся лопатками двери. — Заставляешь меня кончить, лишь бы оттянуть момент. А потом у тебя падает. Ну да…       — Да у меня не из-за этого! — Злоба снова повышалась, как повышается голос людей, которым во что бы то ни стало нужно докричаться до тех, с кем разделяют сотни метров. — Как у меня может стоять, если я вижу, что я тебе противен? Настолько противен, что ты даже поцеловать меня не можешь, отворачиваешься, будто я заразный какой-то… Я, блять, на всё ради тебя готов, и тогда был готов, и сегодня, но ты же сам не хочешь…       — А как я могу хотеть, если я знаю, что ты не хочешь? Вот именно, что ты на всё готов. Готов даже заставлять себя. Не хотеть, но делать. А мне это не нужно. У меня на изнасилование, знаешь, тоже не особо встаёт.       — Да при чём тут… Я не заставляю себя. Просто… — Меня глушила усталость, опутывало, как колючей проволокой, вымученное, досадливое раздражение — столько раз повторять одно и то же без возможности быть услышанным напоминало затаскивание огромного камня на вершину горы, с которой этот камень непременно скатывался для того, чтобы пришлось снова его тащить. Но я попробовал ещё раз, возможно, последний: — Я не привык. И это, блять, нормально, что у меня меняются какие-то установки, какие-то представления, что я не могу сразу понять… Это естественно, что я не могу измениться, — я щёлкнул пальцами, — вот так. Взять и моментально признать то, чего хочу... На это нужно время. У других на это уходят годы, да почти вся жизнь — и то не всегда получается. Сколько миллионов живут спокойно и даже не пытаются в себе как-то разобраться, что-то там поменять. А я стараюсь, стараюсь, я из кожи, блять, лезу, а тебе всё мало… Ты же сам рассказывал… Ты же говорил, чтобы принять себя, тебе понадобились годы. Почему от меня ты требуешь всё здесь и сейчас?       Всё это время слушая меня молча и неподвижно, Андрей вдруг негромко возразил:       — Я был ребёнком.       — А я взрослый. Только вот… Угадай, какую стену будет легче сломать — ту, которую двенадцать лет строили или ту, на которую потратили двадцать один год?       — Слушай… — Андрей качнул головой, прошёлся предплечьем по лбу. Он выглядел разбитым, истощённым, но всё ещё неприступным, вот-вот — и поднимет руки вверх в обманчивой капитуляции, мнимом подчинении, а потом бах! — и пустит себе пулю в висок, лишь бы не сдаваться живым. — У меня нет сил что-то ломать. Ни тебя, ни себя. Я не могу… Всё. Я не справляюсь.       У меня онемели кончики пальцев. Его слова могли означать только одно, но я всё равно спросил:       — Что это значит?       Андрей стянул с своего плеча одежду, словно это на её удержание у него не находилось сил, и скинул на кровать. Поправил полотенце на бёдрах. Провёл рукой по волосам, на секунду приложил ладонь к лицу таким жестом, словно собирался ловить его в падении, удержать на плечах тяжёлую голову. А потом поднял на меня глаза и заговорил неожиданно растерявшим всю запальчивость и злобу, ровным, спокойным голосом:       — Ты спросил, думал ли я, что проблема во мне. Я не думал. Я знаю, что проблема во мне.       — Я не хотел… — О той сказанной в сердцах фразе я пожалел почти сразу, как она соскочила с моего языка, но вернуть её обратно неозвученной было невозможно, и Андрей не стал меня слушать:       — …Но я не могу исправить эту проблему. Не потому что я не хочу. А потому что это… — Пожал плечами с таким «что поделать» видом, напускным, нарочито-небрежным: — Ну, это невозможно. Для этого нужно было бы родиться заново. Или, не знаю… переместиться в другую Вселенную. И я бы с радостью, но… Знаешь, — зажмуренные глаза, сведённые друг к другу брови, собранные в щепотку на переносице пальцы, а после — нацеленный в меня чистый, прозрачный, как сама вода, взгляд: — Мне было важно стать для тебя подходящим. Чтобы ты не пожалел о выборе, который сделал. Не передумал и не посчитал ошибкой. Я так боялся облажаться… И… может быть, моих мыслей по этому поводу стало много. Слишком, слишком много. Так много, что в какой-то момент становилось страшно однажды проснуться и начать жалеть, что живу не в том теле. И я пытался подстраиваться. Ограничивался меньшим, когда у меня был выбор. Прятал себя, осторожничал. Пробовал измениться… А потом узнал, что со мной не то что будущее невозможно, а даже потрахаться нормально нельзя. — По лицу Андрея мимолётно прошла тень, исказив его не то болью, не то злобой, но он никак её не выразил, всего лишь вздохнув: — Ты думаешь, я не хотел, чтобы со мной было легко? Чисто и удобно… Чтобы можно было вот так просто, как ты привык, где угодно — в туалете, в комнате… Ты думаешь, я не хотел, чтобы ты ни над чем не запаривался? Чтобы у нас был классный секс без всех этих… — он подхватил второе полотенце, сдёрнув его с постели, встряхнул в руке и слабым броском отправил на пол. — Без всего этого? — туда же отправился тюбик со смазкой. — Я хотел. Я очень хотел. Потому что для тебя это было важно. Потому что тебе никогда не хотелось другого. И тебе было с чем сравнить… И ты сравнивал. А я почему-то надеялся, что у меня получится быть не хуже. Что я смогу… — Он сглотнул и поморщился, словно съел что-то мерзкое, горькое, и наверняка в этой горечи были слишком близко подступившие слёзы. — Но оказалось, что я проигрывал. Оказалось, что я всегда проигрывал. Во всём.       В ушах у меня звенело — до того я был поражён. Моей безупречной меткости в том, чтобы в пылу ссоры, не глядя, раз за разом попасть в самое больное, самое уязвимое, жизненно важное место, можно было позавидовать. Разумеется, я не мог не догадываться, что его беспокоят подобные мысли, что порой он переживает и нервничает, но предполагал, что это на уровне обычных комплексов — не тот цвет волос, но что поделать — таким уж родился, — и я искренне надеялся, что моя огромная любовь, мои признания, мой на него неотрывный, восхищённый взгляд и тот шаг, которым я переступил всю свою жизнь, лишь бы быть к нему ближе, смогут убедить его. Но — нет. Всё, что я делал было недостаточно — и я не знал, существует ли это «достаточно». Моё море растворилось каплей в океане.       И я бы мог многое ему сказать, возразить всему, что он пережил и выговорил сейчас. Я почти поверил, что мне удастся убедить его в своей правде, потому что она, в отличие от его колебаний и тревог, в отличие от сомнительных предположений, была прочной и незыблемой: я любил его таким, каким он был, хотел таким, каким он был и не требовал от него никаких изменений, а если уж честно — побаивался их, по ночам с тяжёлым сердцем размышляя о том, что будет, если он так никогда и не оправится от своей болезни, перестанет быть собой, оставшись хмурым, скорбным, тяжёлым, моментами (вот как с десяток минут назад) жестоким. И Андрей не мог проигрывать никакую конкуренцию, потому что ни в каком соревновании не участвовал. Для меня он был несравним — ни с чем и ни с кем. И я попытался втолковать это, когда перескочил через постель, сократив расстояние между нами до вытянутой руки (и протянул к нему эту руку, а он не возразил, позже и сам потянулся ко мне за объятием, пусть это и выглядело так, будто он падает и хватается за что попало), но Андрей остался глух, каким и был все эти месяцы, замкнувшись в мире собственных представлений и переживаний. Его не убедило ни одно моё слово, несмотря на то, что мы долго стояли в объятиях, а я сбивчиво целовал его голову, не дотягиваясь до спрятанного на моей груди лица, и прижимал к себе так крепко, как мог, охватив обеими руками. Глупо было верить в успех переубеждения за несколько минут нескладной речи, пусть и произнесённой в такой близости, в какой при другом случае можно было бы срастить скачущими навстречу друг другу сердцами.       Андрей просто молча выслушал меня, а потом захотел уйти, и я испугался, что от меня — и насовсем, но он сказал, что из квартиры. Понимая, что порознь ему легче успокоиться, чуть проще и свободнее дышать (слишком прочно укоренилась в нём детская привычка сбежать и затаиться, переварить всё в одиночестве, дожидаясь момента, когда мама раздобрится), и мне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Тем более, он сам спросил:       — Мы сможем… поговорить ещё? Позже.       — Конечно, — я поцеловал его в висок. — Когда захочешь.       — Спасибо.       Поставленная между нами точка в очередной раз протянулась в обнадёживающее многоточие.       Подхватив свои вещи, Андрей распахнул дверь комнаты — красная монотонность схлынула, разбавилась светом открытых гостиных окон — и ушёл в ванную комнату. Пока за стеной журчала вода, я оделся и присел на диван в ожидании Андрея. Я мало что ощущал в этот момент, словно к минусу, ко всей резко обрушившейся на меня обиде и злости, прибавили ровно то же плюсовое значение искренности Андрея, его откровения, и сумма свелась к нулю, в полное ничто и нисколько. И эта пустота была заметно тяжелее всего самого непереносимого.       Ждать пришлось недолго, я едва успел задуматься над значением сказанного им «ограничивался меньшим, когда был выбор», как Андрей быстро вышел и тут же проскользнул в прихожую. Поднявшись, я последовал за ним, вошёл как раз в тот момент, когда он, отправив кому-то сообщение, блокировал и убирал телефон в карман. Не зная куда себя деть, я встал на пороге между прихожей и залом, наблюдая за тем, как он опускается на пуф, начинает обуваться, возится со шнуровкой негнущимися пальцами. Предложил:       — Оставайся здесь, а я уеду.       — Не нужно. Не хочу быть здесь.       — Давай тогда увезу тебя в общагу. — Я шагнул в коридор, встал рядом. — Не буду ночевать там, вернусь сюда. Останешься в комнате без меня.       — Не. Не хочу в общагу… не хочу в эту сраную комнату, — поднимаясь, он поморщился от боли, а может и от отвращения к нашему вынужденно общему жилью.       — А куда ты тогда?       — К другу.       — Хорошо. Давай увезу тебя к… другу. Отсюда на тот берег добираться неудобно и остановка далеко, на машине легче будет. — Я тоже принялся натягивать кроссовки. — Ты хочешь к Артуру… Артёму? Может, к Сёме с Ритой?..       — Не нужно. Я сам дойду, — упрямо отказался он, а потом вдруг резко перескочив с одного на другое, словно заложивший петлю в побеге от хищника заяц, окинул взглядом прихожую и, вероятно, вспомнив, первые пять минут, проведённых здесь и наш разговор, выронил себе под нос: — Зачем вообще привёз меня сюда… ты же не хотел ничего…       Я решил, что он задался риторическим вопросом, почти и не расслышал его и отвечать не планировал, но Андрей вдруг замер на полпути к выходу и, взглянув на меня с неожиданно недобрым, пугающим прищуром, настойчиво повторил:       — Зачем ты меня сюда привёз? М?       — Хотел побыть с тобой вдвоём. Вместе. Как раньше, — озвучил я очевидное, начиная волноваться от такой внезапной смены настроения. Впечталение складывалось такое, словно я входил на минное поле с завязанными глазами. — Хотел, чтобы завтра ты смог спокойно поговорить с врачом. Чтобы тебе никто не мешал, потому что… Ну, день рождения же у Жени, все будут бегать туда-сюда и…       Андрей не дослушал:       — Ты ведь не веришь, да?       И я, в непонимании отчего у него вдруг так потемнели глаза, по-настоящему испугался, заосторожничал:       — Не верю… — Прощупать почву. Прислушаться. Полшажка вперёд. — Во что?       Но бомба рванула до того, как я вообще начал ход, сработала на отложенном механизме. Я проиграл до начала партии.       — В то, что мне можно помочь. — Лицо Андрея осветилось, разгладилось мрачным, болезненным озарением. — Что врач мне поможет… Ты не веришь, что с коленом можно что-то сделать. Что его можно восстановить.       — Нет, я думаю… Всегда есть шанс, — попытался выкрутиться я, с ужасом понимая, как неестественно звучит мой голос.       — Не-ет, — с диковатой, нервной смешинкой протянул он, болезненно хмурясь. — Ты не веришь. Не веришь ни в какие шансы. Ты привёз меня сюда, чтобы я… — Андрей стиснул челюсти до вздувшихся желваков. — Ты, наверное, побоялся, что я услышу отказ и сорвусь при всех. Что буду как тогда… ну, в машине. Да? Боишься, что могу сделать… или сказать что-то лишнее?       — Нет, — возразил я — и был готов ударить сам себя за неприкрытую неуверенность. Стоило признать, что где-то глубоко внутри, очень подсознательно я действительно опасался подобных реакций.       — Получается… Ты просто поискал место, где сможешь меня поутешать? — Он всё ещё выглядел так, словно собирался расхохотаться мне в лицо. А в глазах дрожало тягостное недоверие, такое мучительное разочарование, словно я в чём-то его непростительно подставил. — Нашёл место, где осмелишься меня поддержать… Только когда никто не видит я наконец-то буду достоин объятий, да? Здесь ты не будешь бояться взять меня за руку, когда… Когда у меня, нахрен, весь мир рухнет. Это был твой план?       — Всё не так… ты просто… — начал я, но потом — да хватит уже заикаться — перебил сам себя: — Андрей, послушай. Я жалею, что тогда так вышло… Я постоянно думаю, как стоило бы поступить, пытаюсь понять, как было бы правильно — и нахожу миллион вариантов. Я знаю, нужно было сесть к тебе, обнять, выгнать всех, нахуй, из комнаты, быть рядом… Да что угодно вообще, только не то, что я сделал… Точнее, не сделал. Но я никак не могу это исправить. Могу только попытаться сделать так, чтобы не повторилось. И поэтому… — Я видел, что ни одна из произнесённых фраз, вся эта заезженная пластинка его ничуть не смягчила, наоборот, он отдалился, отступил к двери. Но мне отступать было некуда. — Поэтому я очень хочу быть рядом, когда… независимо от того, что скажет врач. И… да, прости, но я не могу сказать, что на сто процентов уверен в хорошем исходе. Но и ты знаешь, что нельзя исключать оба варианта. И ты понимаешь, что при любом раскладе будет сложно. Нам нужно будет обсудить, как справляться дальше, на какие деньги ехать на операцию и всё такое… И я хочу быть в этот момент рядом. Я должен быть рядом.       Тишина. А после невзрачное и отстранённое, отдающее искусственно вежливым «спасибо, приятно было провести с вами время, до свидания»:       — Я справлюсь сам.       — Да. Знаю. — Я отшагнул назад, вглубь прихожей, наконец отпуская его. — У тебя… со мной или без меня… с бегом или без — всё будет хорошо. — Кажется, я говорил больше для себя, чем для него. — Всё впереди. Ты же справился в прошлый раз, смог восстановиться и вернуться и… Главное, что ты уже знаешь, что свет клином на одном не сошёлся, да? Что есть другая жизнь, не хуже…       Андрей медленно качнул головой:       — На самом деле, — и во второй раз за сегодня я услышал готовность открыться, распознал искренность, зазвучавшую пугающе непреклонным утверждением: — Я понял, что мне не нужна другая жизнь. Я хочу свою. Я буду возвращать свою жизнь.       Кажется, я напрасно думал, что Андрей принимает оба исхода завтрашнего дня. Для него либо существовал один путь, либо не существовало ни одного.

***

      Щёлкнул дверной замок и я остался один. Воцарилась тишина — в квартире, во мне. Я словно выстрелил из тяжёлого, крупнокалиберного дробовика и оглох, а вместо толчка в плечо получил отдачу в самую голову, и в ней теперь была лишь слепая, необъятная пустота. Я не думал ни о чём.       День шёл по инерции. Хотел вернуться в красную спальню, упасть в постель, сгрести в объятия простыни и подушки, всё ещё пахнущие Андреем, зарыться в них и забыться многомесячным сном, уйти в медвежью беспробудную спячку. Но не сделал этого. Заставил себя пожить. Принял душ. Покурил под включённой кухонной вытяжкой, потому что балкона не было, а курить в квартире запрещалось. Послонялся по комнатам — чистый холодильник, голые настенные полки, полые шкафы. Посидел за работой. Дождался доставки еды. Заставил себя поесть. Порцию Андрея поставил в пустой холодильник, чтобы он не был таким неуютно пустым. Попробовал посидеть над дипломом — не смог.       На небе разгорался закат, когда я решил вернуться в общежитие. Просто в какой-то момент понял, что не вынесу ночи в одиночестве, боясь столкнуться с новыми, неприрученными подкроватными монстрами, не желая заблудиться и исчезнуть в собственных кошмарах и мыслях, как пропавший без вести человек, не услышавший отклик на свой зов и навсегда оставшийся тлеть в непролазной тайге. Поэтому я, не прибравшись в квартире и бросив почти все вещи — решил, что разберусь с этим завтра, — уехал на общественном транспорте до студгородка, в погоне за присутствием людей, за мнимой наполненностью жизни — в комнате хорошо, сидит за компом Лёша, щёлкает мышка и клавиатура, Давид курит в распахнутую форточку и слышно, как за стенкой переговариваются Рома с Димой, слушают, может, что-то или смотрят. В магазине по пути я захватил виски и колу, думая предложить Давиду посидеть вместе и потупить в экран с каким-нибудь фильмом, надеясь, что может быть придёт и Женя, и мы поболтаем о чём-то, а я сделаю вид, что вовсе не испытываю этого ноющего, гложущего чувства ничего.       Однако, в блоке стояла тишина, соседняя комната была заперта, а зайдя в свою, я застал Давида, можно сказать, на полпути к выходу — гладковыбрит, хорошо одет, благоухает парфюмом.       — Куда собираешься? — спросил я после дежурного «привет», останавливаясь посреди комнаты и наблюдая за тем, как он, присев на корточки, отыскивает что-то на полках своей тумбочки.       — Да с Женей сейчас пойдём… — поздоровавшись, ответил он. — Сначала во «Дворе» поедим, а потом в кино.       — В «Шестнадцать»?       «Шестнадцать миллиметров» назывался тот самый кинотеатр, где работал знакомый Давида и куда мы с Андреем когда-то ходили чаще всего.       — Ага. Там ночь, посвящённая Кесьлёвскому, будут показывать его трилогию и Веронику, а во втором зале документалки крутить. Хочу всё успеть посмотреть…       Мне это ни о чём не сказало, но покивал я с понимающим видом. И уточнил:       — Ночевать не в комнате будешь?       — Не-а. Утром приду. — Он достал какую-то книжку, хорошенько потряс её страницами вниз, но оттуда ничего не выпало. Убирая книжку обратно, поднял голову и посмотрел на меня: — А ты чего вернулся? Ты же вроде у одногруппницы своей…       — Не получилось, — отмахнулся я. Посмотрел на тёмный, безжизненный компьютер: — А Лёша где?       — Он вроде говорил, что куда-то поедет… — Давид потёр нос, чуть не чихнув из-за того, что поднял с дальнего угла тумбы пыль. — Не помню. Короче, ночевать тоже не будет.       — В компы свалил, наверное, — предположил я. Давид незаинтересованно пожал плечами, разворачивая блокнот — страницы быстро зарябили, перебегая от большого пальца к корешку обложки:       — Ага. Может быть.       Отыскав то, что ему было нужно, он выпрямился, сунув находку в карман брюк — бумажки какие-то, кинобилеты, наверное, потому что в «Шестнадцать» до сих пор печатали настоящие красивые билеты, — затем забрал со стола пачку Парламента и отправил вслед за билетами, а я, наоборот вытащив сигареты, предложил:       — Покурим, может?       — Блин… — Давид посмотрел на часы, задумчиво поправляя заправленную под ремень футболку: — Да мы опаздываем уже прилично, Женя там внизу ждёт… Ты, кстати, когда заходил, не видел её? Она там в холле не сидела? — Я покачал головой, а Давид, снимая со спинки стула сумку, стряхивая с неё какой-то невидимый волосок, продолжил: — Я столик на одиннадцать забронировал, ты ж знаешь, в пятницу во «Дворе» всегда полная посадка, так что…       Его эта флегматичная расторопность, беззаботно-рассеянное «спешу-спешу», всегда меня забавляли, а в том, что происходило «всегда» я сейчас нуждался больше всего. Испытывал потребность в каком-то островке устойчивой обыденности, к которому можно было бы причалить из гибельного плавания в эмоциональном забвении, выбраться на него из-под невыносимой тяжести пустоты. Но Давид, сам того не подозревая, бросал меня дрейфовать в одиночестве — и тут уж нечего было поделать.       — Ага. Ну ладно тогда, давай. Хорошо вам там… Удачи.       Когда он прошёл мимо меня к двери, я хлопнул его по спине и он улыбнулся, Васиным жестом коротко отсалютовав на прощание, и вышел, неплотно прикрыв за собой дверь, оставив небольшую, словно приглашающую гостей щель — и я не стал её закрывать.       И пусть в комнате с её родными стенами, сумбурным, бардачным уютом и хмурой, но привычной тусклостью, стало чуть проще, я всё же не знал, что мне делать, как быть. Казалось, дыра в груди, вся эта ширящаяся во мне пустота, за ночь разрастётся до таких масштабов, что доберётся и до самого сознания, утянет его за горизонт событий, и тогда я окажусь поглощённым целиком и безвозвратно, как газопылевое облако в чёрной дыре, пожирающей всё — и даже свет. Поэтому, ощущая себя подвешенным где-то у границы космически громадного «ничто», я постарался чем-то это «ничто» заполнить. Залить. В одиночку я обычно не пил ничего крепче пива или чая с парой капель сангрии, но сейчас достал из рюкзака виски и чистый стакан с полки, ноутбук, пепельницу, сделанную из консервной банки, и расставил их на столе у окна, подсветив композицию светом настольной лампы, невольно создав натюрморт какого-то холостяцкого горя. Сел напротив, намереваясь стать его неотъемлемой частью.       Но едва я успел скрутить с бутылки крышку и склонить горлышко над стаканом, как в дверь постучали. По моим предположениям, это не мог быть кто-то из знакомых, потому что завидя приоткрытую дверь и горящий свет, любой из них как минимум просунул бы в проём любопытную голову, и я, поднимаясь с места, был почти уверен, что зашёл кто-то из дальних соседей, какие-нибудь стеснительные первокурсники или невовлечённые в общажную жизнь девчонки, с которыми за все четыре года мы разговаривали от силы раза три. И поэтому неподдельно удивился, увидев на пороге Варвару.