Асимптота

      Взглянув на Варю, я понял, почему не услышал, а потому и не узнал шагов по коридору и в блоке — она стояла босиком, а туфли держала в руке, подхватив их за каблуки. Вместе с ними она умудрялась сжимать в пальцах ещё и бутылку вина, потому что в ту крохотную сумочку, которая болталась у неё на плече, вряд ли могло поместиться что-то крупнее пачки сигарет. Волосы собраны в какую-то замысловатую высокую причёску, ресницы тяжёлые от туши, бижутерия, блёстки — ореол стеклянных искр, огненных переливов. Судя по виду, она вернулась с какого-то праздника, с весёлой многолюдной встречи или, может быть, свидания. Но не в свою комнату, а почему-то к нам.       — Привет, — размеренно проговорила она. Но не дала мне поздороваться, а сразу, слегка, будто от смущения запнувшись, сказала: — Я хотела тебя позвать… В общем, пойдём вино пить?       Я с ходу и не сообразил, что ответить, озадачился первым, что пришло в голову:       — Куда?       — Ну… не знаю, — она оглянулась, словно искала поддержку со стороны. — У нас в комнате Маша, поэтому… Можно в читальном посидеть, например. Или… Да хоть вот, — кивок за спину, — в коридоре. Я просто… Я хотела бы поговорить. — Точная, аккуратная пауза, следом за ней бессмысленное, но броское, как курсивом выделенное слово, уточнение: — С тобой.       Приглядевшись к ней, но ничего не заметив — испуганной или нервной она не выглядела, может, слегка смятенной или уставшей, — я всё же немного напрягся:       — Случилось что-то?       — Нет-нет, — Варя торопливо выставила перед собой свободную руку, махнула ею — нежно-белая узкая ладонь, розоватые, будто схваченные морозом, подушечки, звон браслетов. — Ничего не случилось, всё в порядке.       Привалившись к дверному косяку, я без слов, одним кивком головы, спросил: «А что тогда?».       — Конец года же, — произнесла она тоном, который, по всей видимости, должен был мне что-то объяснить, и её плечи коротко, зябко скакнули вверх — и жест, и голос казались беспомощными, растерянными, — но я не сообразил, к чему она клонит:       — И?       Поняв, что нужны пояснения, она прикусила губу, помолчала. А затем, вдохнув побольше воздуха, заговорила на выдохе, но тихо-тихо, едва слышно, на тот случай, если за моей спиной насторожились чьи-нибудь любопытные уши:       — Мне не хочется, чтобы всё вот так завершилось. Можешь это назвать как пожелаешь — совесть замучила, исповедаться нужно… Но я правда считаю, что так не должно заканчиваться. И что нам стоит поговорить.       Несмотря на убедительную искренность, я не слишком-то поверил Варе. Но мне стало любопытно. Интересно — что она скажет, что придумает, станет ли оправдываться? И самое важное (хоть я и отказался в этом признаться) — её компания избавила бы меня от удушливой тяжести одиночества, и я словно побрёл навстречу брезжущему в темноте свету, наплевав на его источник.       — Ну, хорошо. — Читальный зал, как это всегда бывало во время сессий, наверняка заняли готовящиеся к экзаменам студенты, поэтому я согласился на второй вариант: — Пойдём тогда в коридоре покурим. Подожди только, сигареты возьму.       — И захвати штопор, пожалуйста.       Прежде чем забрать со стола пачку Мальборо и банку для пепельницы, а с кухонной тумбы прихватить штопор, я закрыл дверь перед лицом Вари (пригласить её в комнату я и не подумал, видеть Варвару здесь мне не хотелось, да и Андрею бы это не понравилось), поэтому не заметил, как она вышла из блока, оставив от себя лишь отброшенные под дверь лингвистов туфли. Саму же Варю я застал стоящей у коридорного окна и сражающейся с щеколдой на форточке — она пыталась открыть её одной рукой, а та не поддавалась, скрипя и глухо позвякивая стеклом в рассохшемся дереве. Я подошёл и, опустив на подоконник банку-пепельницу, заглянул поверх Вариной головы узнать в чём проблема. Затем снял с рамы незамеченный ей кусок скотча — остатки наклеенного нами зимнего утеплителя, который не так давно посрывали со всех окон наверняка другие отбывающие наказание — и распахнул форточку. Варя, глянув на меня снизу вверх, молча протянула мне бутылку вина и я, покрутив штопором, открыл и её тоже.       Выходя с Варварой в подъезд, в неприветливое общее пространство — пустые метры, шаблонная, обшарпанная безликость, — я рассчитывал потратить времени на разговор не больше, чем на выкуренную сигарету. Представлял себе что-то похожее на наш с ней зимний диалог, его повторение в похожих декорациях: длинный коридор, помаргивающий от постоянно перегорающих ламп свет, десятки готовых в любой момент распахнуться дверей, скрывающих за собой ход чужих жизней — гудят неразличимые голоса, что-то постукивает, побрякивает, хлопает, топает, вдалеке наигрывает что-то похожее на фолк, пахнет жареной картошкой, освежителем воздуха, хлоркой. Какой уж тут доверительный разговор и откровения с глазу на глаз. Но по тому, как Варя сбросила сумочку на пол, вскочила на подоконник и, скрестив лодыжки, уселась поудобнее, я понял — мы здесь надолго. Вернул ей откупоренную бутылку, а она протянула мне её обратно:       — Будешь?       Встав спиной к окну и опёршись о подоконник задом, я повёл головой, мол, потом, может, попозже. Достал сигарету, крутанул колёсико Зиппо, подкурился от слабого пламени — зажигалку давно пора было заправить, но я то забывал, то откладывал, наблюдая за тем, как огонёк с каждым днём становится всё меньше и меньше. Варя же сосредоточенно разглядывала этикетку на бутылке, делая вид, что ей интересно:       — Хорошее какое-то вино, дорогое… Мне знакомый бармен его отдал, мы работали с ним прошлым летом, помнишь, когда я официанткой устроилась?.. Вот, — она махнула рукой на своё лёгкое, в цветочек платье, в котором я в то лето чаще всего её представлял в своих фантазиях, — была у него на новоселье сегодня.       — Понятно, — ответил я.       Варя аккуратно, словно в заботливом поцелуе, приникла губами к горлышку и наклонила бутылку. Подержав вино на языке, вынесла вердикт:       — Кислятина жуткая. — Поморщилась, усмехнувшись: — Ну, что ж. Никогда хорошего не пили, нечего и начинать. — И подвинула бутылку ко мне по подоконнику, шаркнув дном о вздувшуюся буграми, облупившуюся краску: — Попробуй. Может, тебе понравится.       — Да сомелье из меня так себе, — отделался я. А она почти равнодушно пожала плечами:       — Ну ладно.       Помогать ей с развитием диалога мне не хотелось, я выбрал подождать. Ждал, пока она сделает ещё глоток вина, достанет сигареты и закурит, пока насыщенно-вишнёвый, густой дым не охватит нас с головы до ног. Ждал, пока она наконец не подаст голос:       — Может, об этом всём поздно говорить. Но лучше поздно, чем никогда, правда?       Мы держались друг от друга на расстоянии, по разные концы подоконника, спинами к сумеркам, лицами — в коридор. Но задав вопрос, Варя повернулась ко мне, а я, не сдержавшись, откликнулся взглядом. Выглядела она спокойной, сдержанно-бесстрастной, и я бы поверил в её уверенность, если бы не пальцы, нервно перебирающие подол, который заканчивался над коленками, ставшими заметно острее и очерченнее с того последнего раза, когда я обращал на них внимание. Она здорово изменилась за то время, что мы не общались: убавила в весе, прибавила в серьёзности, сдержанности, какой-то статной меланхоличности — будто немножко вытянулась, замедлилась, вдобавок и необычная для неё причёска делала лицо старше, строже. Но — я бы не заметил этих изменений, если бы точь-в-точь такие же не коснулись Андрея. Отвечать на вопрос я не стал, хватило взгляда, воспринятого ей, как согласие на продолжение:       — Не знаю, вспоминаешь ли ты, что произошло, может, тебе давно всё равно, а я тут пришла ворошить прошлое… Может, я зря это делаю. Но это для меня важно.       Мне бы и хотелось обмануть её и отмахнуться — да, действительно, дела давно забытых дней, а её поступок никак на мне не сказался. Но при всём желании я не мог этого сделать, а потому продолжал молчать. Отсутствие реакции Варю нисколько не смутило, не заставило замолчать:       — Наверное… Наверное, сейчас можно говорить. Сейчас это всё не так важно. Я тогда… Тогда, зимой, я вынуждена была так поступить, у меня не было выбора.       Ненадолго замешкавшись, она растерянно, почти отрешённо отпила ещё. Покрутила бутылку в руках и сказала, будто обращаясь не ко мне, а к её содержимому:       — Ты, может быть, догадывался… Ты же знаешь, что я… Ну, что я была… влюблена в Давида?       — Да, — машинально ответил я. Но тут же исправился: — Точнее, нет. Ну, может, как-то догадывался, но не то чтобы прям думал об этом.       Не думал — или запрещал себе думать. Никогда не чувствовал, не замечал, не обращал внимания, не подлавливал ни Варю в поведении, ни себя на подобных мыслях, но однажды поставленный словами Андрея перед фактом сходства бывшего парня Вари, Святослава, с Давидом, приблизился к истине так близко, что она не нуждалась в осмыслении и признании. А сейчас и вовсе стала почти безразлична.       — Ладно… Ну — вот. Так и было. В общем… давай я попробую с самого начала, хорошо?       Я пожал плечами — валяй. И она, кашлянув, слегка подрасправив плечи, раскрыв грудную клетку, глубоко вдохнув и выдохнув, как в подготовке перед прыжком с трамплина, начала:       — Мы с Давидом познакомились до поступления, на подготовительных курсах. Тебе он, да и Вася, наверное, рассказывали, что на журфак кроме русского с литературой нужно сдавать ещё творческий конкурс — эссе, анализ статьи и собеседование. И что за неделю до сдачи у нас здесь проводят подготовительные курсы. На них объясняют, как писать это эссе, разбирают примерные темы, обсуждают вопросы, которые будут на собеседовании. То есть, чтобы попасть на эти подготовительные курсы, нужно после получения результатов ЕГЭ приезжать на семь дней раньше вступительных, сюда, в студгородок, жить тут и посещать занятия. Для абитуриентов тогда предоставляли места в общагах, но не в этой, не в нашей, а в дальних, — и она махнула рукой по направлению корпусов общежитий для экономистов, — которые чисто блочные, с балконами. И вот с утра мы ходили всей толпой на подготовку, на курсы эти, сидели там часа четыре-пять, не больше, а потом весь день у нас был свободен. И мы собирались вместе, выезжали в центр города, на залив ходили, общались и всё такое. — Во время рассказа Варя не отвлекалась даже на сигарету, на которой успел накопиться и сам собой осыпаться прямо на платье столбик пепла. Больше не сделав ни одной затяжки, она её затушила. — Я с первого дня подружилась с одной девчонкой, её Юля звали. Она в итоге поступила в другой вуз и мы не общались больше… А тогда хоть и жили в разных комнатах, но я постоянно у неё в гостях пропадала — ей с соседками повезло больше, чем мне, они общительные были, постоянно вокруг себя всех собирали, в свою комнату созывали. Поэтому по вечерам, когда комендантский час наступал и из общаги нельзя было выйти, все собирались у них. Набивались туда битком и сидели — музыка, гитара, кто-то алкоголь принесёт… В общем, почти как у вас.       По правде говоря, слушал я вполуха. История не слишком захватывала — то есть, говорила Варя складно и ровно, погружение получалось подробное, антуражное, но я был бы куда больше благодарен за краткость, потому что с трудом мог пребывать в двух местах одновременно, пытаться расщепиться: телом находиться здесь, в коридоре, сидеть сбоку от Вари, жмуриться на рябящий из-за сломанной лампы свет, а сознанием стремиться к Андрею, быть с ним мыслями.       Как он себя чувствует? Как проводит время? Где? С кем?..       Я едва поборол желание бестактно вытащить телефон и уставиться в экран, чтобы проверить все его соцсети — от порыва меня удержало лишь то, что Андрей давным-давно на своих страницах ничего не выкладывал и выкладывать не собирался. Варя же моей безучастности не улавливала, дорвавшись до слов, как голодающий — до еды.       — Ты, наверное, понял, что Давид тоже в ту комнату приходил. Естественно, я была не единственная, кто тогда на него запал. Он и Юле понравился, и соседкам её, да половине всех поступающих девочек, если не больше. Но с ним никто ни на что не рассчитывал. Сложно было как-то к нему… подобраться, что ли. Он ни с кем сильно не сближался… Не в том смысле, что он в стороне держался или как-то внимание избегал, а… наоборот. Он был как будто общий, со всеми — и ни с кем. Понимаешь? Да и тогда казалось, что шансов увидеться с ним после зачисления никаких нет. Он не скрывал, что у него в приоритете Питер, какая-нибудь сценарная мастерская или что-то ещё связанное с кино, а здесь он так, про запас, и вообще журналистом быть не хочет.       Варя примолкла, чтобы глотнуть ещё вина — кажется, оно перестало казаться ей невкусным. За время её рассказа из дальних блоков несколько раз появлялись люди: выходили, чтобы поговорить по телефону, записать голосовые, озвучить что-то не предназначенное для соседских ушей, и их фигуры или замирали у дверей, или отмеряли шагами по паре-тройке подъездных метров, а одна девчонка надолго зависла у противоположного окна, отвернувшись спиной к коридору, без умолку вещая что-то неслышимое нами. Никто не обратил ни на меня, ни на Варю никакого внимания. Мы на них тоже. Варя продолжала историю, не сбиваясь.       — В общем, связываться с ним было себе дороже. Безнадёжно и бессмысленно. Я это понимала. Я очень хорошо понимала. И всё равно… всё равно влюбилась. Очень сильно. — Варя с тем же выражением, что и после пробы вина, поморщилась, кисло усмехнулась: — Ну, знаешь… Первый раз увидела интересного, красивого мальчика — и всё, пропала. В моём городе… в моём окружении-то никогда таких не было. Во дворе одни гопники, в школе мудаки — я и не представляла, что можно с кем-то из них нормально поговорить, обсудить что-то, пообщаться… А тут Давид. Читает тоннами, пишет, на английском свободно говорит. Кино, музыка, фотография… И… Ну да. — Варя резко оборвала саму себя, отпила ещё. Бутылка из её рук опустилась на подоконник с грохотом — и лишь по этому неконтролируемо шумному движению, я понял, что она пьяна, и убедился в этом, когда она слишком уж прямо призналась: — Он стал у меня первым.       Не скрывая приглушённой неловкости и стремления к непричастности, я отвёл взгляд и, не намереваясь встречаться с подробностями лицом к лицу, дальше слушал её, глядя на свои крутящие пальцы зажигалку. Как следует удивиться объявленной Варей новости я не смог, всего-навсего трепыхнулось во мне слабенькое «ого» и незаметное «вот как», которые вмиг снесла круговерть зацикленного «Андрей, Андрей».       Может быть, написать ему? Ответит ли? Наверное, нет. А то вообще разозлится или расстроится.       Тем временем, Варя продолжала:       — Это так давно было… Четыре года прошло, в начале июля будет ровно четыре. И я, и Давид совсем маленькие, только-только выпустились. Наконец-то закончилась вся эта напряжёнка с ЕГЭ, больше никакой школы, учителей... В голове — ветер. У меня так точно. Впервые в жизни… Я же на золотую медаль шла, постоянно эта зубрёжка, подготовка, не получалось отдохнуть даже летом, всё равно оставалось какое-то чтение, репетиторы по алгебре — потому что я её совсем не тянула, — курсы по английскому… А тут вдруг — свобода. Знаешь, будто всю домашку сдала, а новую ещё не задали. Но, — Варя чуть улыбнулась, — в глобальном смысле, конечно. И я же годами мечтала сбежать из своего города, от семьи, считала дни до восемнадцатилетия. И вот я здесь совсем одна, да ещё и так далеко от дома — могу делать, что хочу, когда хочу… И всеми этими ощущениями меня снесло. Наверное, это были самые… если не лучшие, то точно самые особенные семь дней в моей жизни. Всего семь дней, всего неделя. Но я до сих пор могу почувствовать каждую прожитую тогда минуту. Мне всё казалось таким новым, таким вдохновляющим и необычным, и я влюблялась во всё, в людей, в преподавателей, в каждую улицу здесь, в каждое деревце. И в Давида — сильнее всего.       Она по-нетрезвому глубоко затянулась и выдохнула прямо в бутылочное горлышко, смешивая очередную порцию вина с дымом. Помолчала, набираясь спиртовой, табачной смелости:       — В предпоследнюю ночь, за сутки до вступительных экзаменов, мы снова собрались в комнате у Юли. Под утро все уснули, а мы с Давидом закрылись на балкончике, сели допивать вермут. Прохладно было и мы завернулись в одно одеяло, обнимались, слушали музыку, разговаривали... Птицы поют, лето в самом разгаре и от вермута такой, знаешь, вкус травяной на языке, а вокруг — рассвет, яркий-яркий, прямо пожар. И я — влюблённая по уши. Настоящая романтика, как в книжках каких-нибудь про любовь или в стихах… Казалось, что более подходящего времени не будет. Вот так и получилось.       В какой-то момент я всё же поднял на неё глаза — и вдруг увидел её так отчётливо, как никогда раньше. Разглядел без завесы моего к ней влечения, без флёра томительного интереса, которые росли в создаваемой ею же недосказанности, игривой, как подмигивание за чужой спиной, тайне, недосягаемости. Ничего этого больше не было, и наконец, как из-под лопнувшей искристой пены и разлетевшихся розовых пузырей, проступила она сама — уязвимая, способная на глупости, бессилие, уступки и слабости.       И, конечно, мне вспомнились собственные такие вот «балконные» моменты, распакованные коробочки с сюрпризом, парящие над землёй. Осенний Андрей, свернувшийся у меня под боком, утопающий в переливах восходящего солнца; в другой раз — сидящий напротив в расфокусе, скрытый завесой алкогольной дымки моей деньрожденной ночи; спустя месяцы — стоящий на коленях, охваченный возбуждением. Маленькое таинство, изолированный секрет. Копировать-вставить. Я понимал Варю и понимал, возможно, лучше, чем она могла подумать, но — могла почувствовать, потому что смотрела на меня почти спокойно и открыто.       — На следующий день мы проходили творческий конкурс. Списки составляли по алфавиту, я попала в последний поток, а Давид в первый. Мы тогда даже на этаже не встретились — я к аудиториям ещё не подошла, когда его группу запустили. Ну а после сдачи у него был самолёт в Питер, на другие вступительные, и он не стал никого дожидаться, сдал, вышел и исчез. Взял и испарился. Не написал мне — ни в тот день, ни на следующий, ни потом, когда все разъехались. Я тоже писать не стала… Да, я понимаю. Чего ещё ждать? — Варя вскинула плечи, будто сама себе удивилась. — Я решила остаться здесь, а Питер никогда и не рассматривала. Наши с Давидом пути совсем не пересекались. Я была уверена, что больше никогда его не увижу.       Внезапно она замолчала, прислушавшись, и я насторожился вместе с ней. На поднимающийся звук шагов мы не обращали внимания до тех пор, пока он, миновав пролёт четвёртого этажа, не начал медленно приближаться к пятому. Сегодня на вахте дежурила новая вахтёрша — та, к которой так часто спускался Рома, — а она коридоры никогда не патрулировала и вычислением нарушений не интересовалась, но я на всякий случай прикрыл пепельницу рукой, а Варя спрятала бутылку за спину. Но на этаж, сжимая подмышкой ноутбук и широко зевая, поднялась девчонка, которая жила в трёх блоках от нашего — мы не общались, но были знакомы, поэтому обменялись вежливыми кивками, после чего она скрылась за своей дверью. Поняв, что появление другого человека сбило Варю с толку, я кашлянул, чтобы оживить голос после долгого молчания, и попробовал вернуть её к рассказу:       — Так что?.. После того, как вы сюда поступили, Давид тоже не захотел поговорить?       Прежде чем ответить, Варвара, нащупала за своей спиной бутылку. А после того, как отпила, снова повернулась ко мне и откликнулась совсем неподходящей ситуации улыбкой:       — Нет. — И фыркнула с язвинкой, хорошо напомнившей мне её прежнюю — гордую, чуть снисходительную: — Само собой, нет. Когда я увидела его в списке утверждённых к зачислению, какое-то время надеялась, что он увидит меня тоже и напишет, как-то даст о себе знать. Но… — она поджала плечи и губы: — Ничего. И когда приехали — тоже. Ещё непонятно было, что мы и в общаге одной будем жить, как-то не виделись во время заселения... Встретились первого сентября, в универе — и вот тогда ему пришлось меня заметить. Он подошёл к концу дня, начал что-то нести, какую-то чушь… как обычно, будто с пустой стеной общается, а не с человеком. И я не выдержала. Наговорила ему всякого… Сказала, чтобы он никогда никому ничего не рассказывал, чтобы рта не посмел раскрыть о том, что было, и вообще притворился, что меня не знает, чтобы сделал вид, что мы никогда не виделись… Он согласился. Не стал сомневаться, возражать как-то... Не извинился. Просто такой — хорошо, как скажешь, никто ничего не узнает, — и Варя, навесив на себя отрешённый видок, очень здорово изобразила Давидову неодушевлённость (хотя, справедливости ради, изображать особенно было нечего — знай себе чеканить с пустым лицом и глазами, заглядевшимися на твою тень). Однако, после маленькой пародийной сценки линия её рта дрогнула, у носа собрались морщинки, как от неприятного запаха, но она в миг замаскировала их новым большим глотком. А затем отчеканила: — Два года мы ходили мимо друг друга как незнакомые люди. Я была ему неинтересна. Что есть я, что меня нет. Всего-то однокурсница, какая-то случайная девочка, одна из десятков, которые у него, скорее всего, к тому времени были. Наверное, он в то же утро, через пару часов и думать про меня забыл.       Постепенно, слово за словом, я начинал видеть в Варваре свою сестру. Всё чётче проступал в ней образ Дины — завернувшись в одеяло, вплывает ко мне в комнату ночным привидением, забирается на кровать, в ноги, шмыгает носом из-за разочарований в первой юной, несчастной любви.       «Ну почему он такой. Ну почему я не такая».       И мне захотелось обнять её, Дину из воспоминаний, и обнять её — Варю из прошлого, подставить плечо, поддакнуть каким-нибудь особенно глупым, несуразным утешением, зато — сближающим, роднящим. Но как подступиться к этой Варе, настоящей, чужой и далёкой, я не знал и, пожалуй, знать не хотел, идя на поводу у настороженности и застарелой обиды, ощущая нарастающее отторжение перед главной нераскрытой тайной. Да и сама Варя не просила от меня ничего, ни сочувствия, ни утешений, не ждала поддержки — не ждала из-за той детали, которая заставила историю перевернуться и встать под другой свет, когда я спросил:       — Аня знала?       А Варя ответила:       — Нет. Я не смогла ей сказать.       Вздох вырвался сам собой. Всё шло самым сложным путём, и мне не хотелось узнавать, как Варя его проходила, тем самым вставая с ней бок о бок. Не заметив мою реакцию, она снова приникла к горлышку, перед этим задумчиво покачав в бутылке вино — движения у неё становились такими же волнующимися, колеблющимися. Голос тоже сперва поплыл, но очень скоро, почти заученно набрал твёрдости:       — Мы с Аней не сразу стали такими вот подругами, первый год как соседки общались… Ничем слишком личным не делились. А если бы и делились, я бы всё равно… Мне же ужасно стыдно было, я чувствовала себя последней… — жёсткое, грубое слово оказалось проглоченным вместе с порцией вина и Варя нашла ему замену: — Ну, идиоткой, как минимум. А потом откровенничать стало поздно. Да и как о таком скажешь? Ни с того ни с сего — а ты знаешь, что я с нашим одногруппником переспала ещё во время поступления? Да-да, вот с тем, по которому все девочки текут. С тем, который пользуется всеми направо и налево. Он и мной попользовался, а я разрешила. Да-да, через пять дней после знакомства… — Варя покривилась, с трудом оборвав себя. Сосредоточилась: — В общем. Я не решалась говорить. Не могла. Это всё унизительно… Годами думать о том, кто о тебе не задумался и на секунду. Он и голову в мою сторону не поворачивал, а я почему-то отвернуться не могла. Старалась переключиться, жить нормально, насильно тянула себя куда-то, к кому-то… — Сжатые губы, стиснутые на коленях руки, дрожащие от сбивчивого света тени ресниц. Откровение ползло из неё чёрным и густым, как пролитый мазут, потоком, вливающимся в морскую прозрачность: — Увидела Свята… Вцепилась в него. Просто потому что он на Давида чем-то похож, что-то внешнее, так, издалека… Не планировала встречаться с ним долго, думала, что не получится, раз ни с кем не получается. Но… стало легче. Мне начинало казаться, что я спаслась, что наконец всё будет хорошо. Так мечтала, чтобы всё прошло.       Будто поперхнувшись словами, она сбилась; маленький, но мощный, смело и упорно работающий в ней моторчик, несущий слова вперёд, заглох. Понимание приходило нехотя, подбиралось ко мне постепенно, тягостно, надвигалось, как мигрень или тошнота после каждой последующей рюмки водки — после каждой стопки информации. Лампа над головой надоедливо моргала. С самоубийственной настойчивостью стучался о стекло залетевший на свет мотылёк. Я спросил:       — Но не прошло, да?       Варя повела подбородком из стороны в сторону — нет. А я, сопротивляясь меняющейся реальности, выяснял:       — То есть, когда Аня с Давидом... Всё это время у тебя к нему что-то?..       — Да. Все четыре года. В начале июля будет ровно четыре года, — повторила она.       — И до сих пор?       — До сих пор.       Оказалось, что ожидать чего-то подобного, подозревать и строить догадки — это одно, а получить правду вот такой навязано-ненужной, увидеть её кривизну, вороватую неприглядность, — совсем другое. Я чувствовал одновременно всего понемногу — и ничего совершенно. Где-то глубоко замигала и запульсировала, как свет в сломанной лампе, жалость к прошлогоднему себе, неприятно зарябил стыд за собственную глупость и слепоту. Стало как-то по-наивному досадно. Но — все сожаления были давно бесполезны, пусты и так далеки, что теряли всякий смысл точно так же, как теряет значимость пропущенный самолётный рейс, когда ты так или иначе оказываешься в нужной точке. И единственное, чего мне хотелось — лететь дальше, вперёд. К одному лишь Андрею.       Как он там?..       Решив, что я замолчал, чтобы мысленно обвинить её и обидеться, Варя дёрнула плечами, оправдываясь, запинаясь:       — Я… Я же не планировала вот так. И сейчас не хочу оставаться в этом всём… Наоборот, пытаюсь, всё пытаюсь и пытаюсь как-то… И если бы я знала… Если бы я хотя бы представить могла, что всё так получится…       — Понимаю, — я соврал, но спокойствие в моём голосе сработало и Варя нашла в себе силы сосредоточиться:       — Когда они начали встречаться… Это было неожиданно. Давид Аню никогда не замечал. Вступительные она без курсов сдавала, в ту неделю её не было, поэтому познакомились они на учёбе. Да и «познакомились» громко сказано. Знали о существовании друг друга — и всё. За два первых курса, наверное, и пяти слов, которые они друг другу сказали, не набралось бы… Но ты знаешь, как они начали общаться. Пересеклись на ночи кино… Ани вообще там не должно было быть, но… — прикушенная губа, влажный блеск в глазах, горьковатая усмешка: — Случайности не случайны, да? Так и получилось, что они приехали в общагу вместе на рассвете. Давид её сюда позвал, к вам, не знаю где вы с Васей и Сёмой ночевали, но комната была свободна. Аня вернулась такая радостная, вся светилась от счастья, меня разбудила — забежала, чтобы переодеться, вещи какие-то захватить, и убежала. А я осталась.       Бутылка почти опустела, сигареты в пачке у Вари заканчивались, и я надеялся, что и рассказ подходит к концу. Но он всё тянулся и тянулся, растягивая вместе с собой и сегодняшний день, который я так мечтал поскорее завершить, перескочить в завтра. К Андрею.       — Я думала — ничего, переживу, не страшно. Зная Давида… — Варя упёрлась обеими руками в подоконник — плохая попытка держаться ровно и собранно, напрасное старание скрыть хмельную неустойчивость. Она сгорбилась, подтянула плечи к ушам, стала ещё больше похожа на маленькую птичку, пережидающую под карнизом дождь. — Я была уверена, что у них ничего не выйдет, что он и Аню оставит, как и меня. А он… А он взял и влюбился. Как будто назло… Как будто специально. Честно — мне иногда казалось, что это заговор против меня. Что он, может, как-то мстит мне или издевается, и я на это даже надеялась… Но стало быстро понятно, что это не так. Видно было, что у него всё по-настоящему. Наверное, первый раз за жизнь? — Варя проговорила полувопросительно, при этом не требуя ответа, зная его наперёд. — Так они стали парой, начали везде вместе ходить, здесь, в общаге, в универе — за ручку, в обнимку. И мне пришлось начать общаться с ним. Он же постоянно торчал у нас в комнате, у Ани в гостях — куда мне было деваться?.. А потом стал звать нас к вам... Точнее, звал Аню, а меня так, из вежливости. Но я шла. Не знаю зачем. Может быть, сначала — да, ради него, но после… — Её взгляд прошёлся по двери нашего блока, словно длинное прикосновение, в котором — нежность, горячая привязанность. — У вас было уютно. Всегда весело. Всё время движуха какая-то, куча людей, все общаются, музыка, кино, алкоголь... Это правда было здорово… Когда мы все вот так сошлись, начали близко общаться, когда начали дружить… по-настоящему дружить. Когда в моей жизни появились Сёма, Вася, Рома с Димой. Ты.       На том, как Варя выделила меня, захотелось улыбнуться — ну вот и появилась наконец массовка, вплыло в кадр моё размытое, расфокусированное лицо, чтобы помаячить на краю экрана и снова исчезнуть, не заняв больше пары-тройки секунд хронометража. Почувствовав, что я не испытал ни радости, ни благодарности — или чего она там ещё ждала — от упоминания себя в истории, Варя поспешила перевести разговор в другое русло:       — Я очень старалась, чтобы никто ничего не заподозрил. Не смотрела в сторону Давида слишком долго, не общалась с ним слишком близко, не проявляла слишком много внимания, ничего такого… Думаю, он посчитал, что я обо всём давно забыла. Ну и правда — кто станет из-за одной ночи годами убиваться? Да никто. А в мире Давида это, наверное, вообще что-то невозможное, как для нас снег в июле. И я понимаю, почему он верил, что мне всё равно. Но я с каждым днём… Я всё сильнее и сильнее… влюблялась.       Удивительно, как сложно ей давались эти слова — «любить», «влюбляться», с запинкой, каким-то полувздохом, подрагиванием, словно с каждый раз она давилась, делая глоток — отхлёбывая, наверное, смелость. Почти как Андрей.       Андрей.       Интересно, поужинал ли он? Выпил ли обезболивающее? Лёг спать? Когда последний раз был онлайн?.. И я вновь едва сдержал дёрнувшуюся к телефону руку. Вместо этого растёр макушку ладонью, попытавшись разогнать ненужные мысли, попробовал сконцентрироваться на разговоре:       — Поэтому ты со Святом рассталась? — Вопрос, скорее, был риторический, я произнёс его вслух для того, чтобы уложить произошедшее в голове, но Варя всё равно ответила:       — Да. Чем ближе была к Давиду, тем дальше от него. Не хотела больше врать. Ни ему, ни себе.       — И Святу ты тоже не рассказывала обо всём этом?       — Нет. До сегодняшнего дня не рассказывала никому. Ни одной живой душе.       — Почему рассказываешь сейчас? Мне? — я подтолкнул её к развязке. Хоть и предпочёл бы ни о чём не знать вовсе.       — Без этого не будет ясно… Я хочу, чтобы ты с самого начала всё знал, чтобы понял… смог меня понять, — Варя подняла на меня взгляд — из-за действия алкоголя он не удался, как-то гипертрофировался, словно пробиваясь из-под увеличительного стекла, и вместо просящего он получился умоляющим, липким, жалким. — Мне же от Давида ничего не нужно было. Я не собиралась никого отбивать, уводить или ещё что… Давно стало понятно, что я с ним никогда не буду, за два года хватило времени смириться. Но… Мне хотелось, чтобы у него всё было хорошо. Хотелось просто смотреть на него, находиться близко… — и Варя улыбнулась. Но не мне, не окружающим нас стенам или миру вокруг, а внутрь себя, и улыбнулась такой трогательной, заботливой улыбкой, какой матери обычно сопровождают взгляд на фотографии своих детей, девочки — на любимых котов. — Для меня было важно посидеть в одной комнате, послушать его, поговорить о чём-то хоть иногда. Побыть рядом. — А вот теперь виноватая улыбка досталась мне: — Звучу, как маньячка какая-то. Но по-другому объяснить не могу. И я думала, что всё будет в порядке, что смогу контролировать…       На этом Варя замолкла. А продолжить решилась нескоро. После длинной паузы она в одно движение, так изящно, будто за весь день ни разу и не понюхала спиртного, соскользнула с подоконника и спросила, можно ли зайти в туалет в нашем блоке. Я ответил, мол, конечно, чего спрашивать-то, и она, подхватив с пола сумочку, вышла, а я воспользовался моментом, чтобы заглянуть в телефон. Выяснил, что Андрей был онлайн два часа назад, то есть в полночь, и уже, наверное, всё-таки уснул — и я не стал ему писать, чтобы не разбудить, если он забыл поставить телефон на беззвучный, продолжая мучиться вопросами: где он спит? как? удобно ли ему? болит ли колено?..       Вернулась Варя немного посвежевшей: в ароматном облачке духов, с разобранными и привычно рассыпанными по плечам волосами — с одной стороны они обрамляли лицо, а с другой лежали забранными за ухо, отчего я невольно вспомнил о любимом мной, по-художественному утончённом жесте, каким она их вот так заправляла, открывая трогательный изгиб ушной раковины с маленькой, почти прямой мочкой (обычно пустой, но сейчас украшенной крупной круглой серёжкой, по которой, стоило ей повернуть голову, свет бегал, как по крутящемуся глобусу). Подойдя к окну, она пожаловалась: «Замёрзла…», — предупредила: «Я посижу, ладно?..», — и хотела устроиться на полу, подложив под себя сумочку, но я, слегка устыдившись собственной негостеприимности, снял толстовку и протянул ей. Варя с благодарностью приняла одежду, закуталась в неё и опустилась на пол под окном — подол толстовки доходил ей чуть ли не до середины бедра и она могла сидеть на нём, — вытянула ноги, стиснув между коленей бутылку с остатками вина, и, поджав по-прежнему босые пальцы, посетовала: «Всё себе стёрла этими туфлями новыми…». Я предложил принести пластырь и антисептик, но она с улыбкой отмахнулась, и я подсел к ней, поставив между нами пепельницу. И поторопил:       — Так. И что там дальше?       Не ожидав такого наскока, она немного помолчала. Но всё же продолжила:       — Тот год… Точнее, первые примерно полгода было тяжело, но и хорошо тоже. Очень хорошо… Волшебно. Наверное, все мои двадцать лет не были такими насыщенными, как те несколько месяцев. Столько людей, столько вечеров у вас в комнате… Ночей.       Она снова примолкла, поднеся бутылку к губам и опустошив её одним махом — с последним глотком не справилась, выпустила тоненькую струйку к подбородку и постаралась поскорее незаметно утереть её, неуклюже мазнула по лицу тыльной стороной ладони. Отчего-то мне стало неловко и я, пытаясь как-то избавить от этого чувства не то себя, не то Варю, согласился:       — Да. Было здорово.       — Здорово… — эхом повторила она, не отнимая от губ кончиков пальцев. Отставила бутылку в сторону, наконец снова выпрямилась, приосанилась. — А потом… Наверное, ближе к той летней сессии у меня всё как-то начало сыпаться. Всё ухудшалось по всем фронтам. Учёба заканчивается, а что дальше — непонятно. Ну ладно, красный диплом, а делать-то что с ним? Какой от него толк, если за все четыре года я так и не нашла связей, никакой работы, нормальные тексты писать не научилась, да и в журналистике разочаровалась… С родителями не помирилась. На личном… Какие могут быть отношения с мыслями о другом? Со Святом не получилось, со своим бывшим коллегой, с Сашей… Мы с ним работали вместе летом, в баре, он подкатывал ко мне, ухаживал, всё пытался что-то придумать, но в конце концов забил, переключился на другую — и правильно сделал, конечно. С Сашей мы разошлись, так и не сойдясь. И поделиться самым важным я ни с кем не могла… Аня постоянно ссорилась с Давидом и от меня отдалялась. Тяжело было видеть, как они срутся, как он к ней относится. Я ей говорила уходить от него, пока не зашло слишком далеко, а она, наверное, думала, что я её осуждаю, не понимаю и… Ну, в общем. Всё шло наперекосяк. Да ещё и соседка новая, эта Маша… В комнате стало невозможно находиться. А к зиме стало совсем невыносимо.       Пальцы Вари нервно перебирали подол юбки, взгляд затерялся в глубинах коридора. Необычно и неловко было замечать её неуверенность, новую для неё обнажённость — внутреннюю, словесную. Слушать я заставлял себя внимательнее, подбадриваясь скорой кульминацией.       — И вот на Новый год… Вообще, это самый тяжёлый для меня праздник. После того, как решила не общаться с родителями, жду его, как наказание. Четыре Новых года — одна. Все разъезжаются по семьям, на отдых, к друзьям в другие города, а я тут… Поэтому я очень обрадовалась, что вы с Андреем остались. Что ты остался, — быстрый взгляд в меня, который я не успел перехватить, Варя снова спрятала его в неопределённости, пустом пространстве. — И чем больше мы с тобой общались… зимой, в декабре, даже до того, как Давид уехал… Чем больше мы общались, тем больше мне казалось, что я немного отстраняюсь от него, что мне с тобой гораздо проще, что у нас с тобой, может, и вышло бы что-то. И тридцать первого… Я хотела сделать так, чтобы тебе стало удобнее решиться, как-то подтолкнуть тебя, дать зелёный свет — и всё такое. Радовалась, что вот, отличный шанс подвернулся, лучше и не придумать — праздник, музыка, мы оба выпили. И всего-то нужно наедине остаться. И я… — она пожала плечами, одним этим жестом подведя к концу: «А дальше ты и сам знаешь». Я догадался:       — То есть, мы в туалете не от Свята прятались?       — Не совсем, — не без труда, сделав небольшую паузу, чтобы прикуриться, призналась Варя. — Да, я не хотела попадаться ему на глаза, но… вряд ли это он тогда по лестнице поднимался. Мне показалось, что всё сложилось лучшим образом. Подвернулся отличный шанс.       — Да уж, охуенный, — пробормотал я себе под нос. Варя сделала вид, что не услышала, продолжив после того, как приложила к губам сигарету:       — Но ты тогда и не отреагировал. Не попытался как-то… навстречу пойти. Наоборот, я видела, что отстраняешься, начинаешь держаться холоднее. И я предположила… точнее, я понадеялась, что мы просто друг друга недопоняли, что ты не сообразил или, может, захотел убедиться, что всё будет серьёзно и начать в каких-то более… подходящих обстоятельствах. И подумала — будет ещё шанс, все зимние каникулы впереди, куча свободного времени, а в общаге почти никого нет. Но… Мы же почти жили вместе, помнишь? Тогда было лучшее время для сближения и каких-то шагов... А ты стал относиться ко мне, как к сестре. У тебя не осталось… осторожности, наверное. Какого-то особенного взгляда. И когда мы остались на ночь у Лизы, стало понятно, что это конец, ты остыл ко мне. Что не замечаешь меня и вряд ли заметишь когда-нибудь снова.       Она замолкла. Посмотрела на меня с осторожностью, слегка вопросительно, словно ожидая подтверждения или опровержения, дав мне возможность вступить в диалог, рассказать, как всё шло с моей стороны, объяснить что-то или донести, но я молчал — ничего нового она бы от меня не услышала. Её откровения заставляли закрываться всё плотнее, отгораживаться и почти злиться, и та внезапно установившаяся связь с её прошлым сходила на нет вместе с приближением к настоящему. Не подозревая о ходе моих мыслей, Варя снова отвернулась, сделала последнюю затяжку и затушила окурок. Дым потянулся с её губ вместе с тем, как она заговорила снова, неуверенно, медленно:       — После того, как мы отметили день рождения Давида… Через день мы с тобой сидели вместе в комнате, помнишь? Ты работал, вроде, и я тоже, тогда ещё Андрей пришёл и кошку к ветеринару забрал.       — Помню.       — Когда Андрей уехал, я спустилась к себе — у меня занятие стояло, ученик сложный, которому тишина необходима… В общем, после занятия я снова поднялась к вам… точнее, к тебе — хотела ещё немного посидеть вместе… И оказалось, что пока меня не было, начались все эти проблемы с Тыквой — Андрей её спалил перед комендой, тебе пришлось ехать к Лизе и всё такое… И когда я поднялась, то в комнате были только Аня с Давидом. — Голос Вари постепенно становился всё более механическим, пустым, теряя тональности и краски, уплощаясь и выравниваясь линией кардиограммы, фиксирующей остановку сердца. Стараясь выстоять, она сдерживала всю себя, погружаясь в нейтральность. — Я зашла и почему-то осталась… Думала, тебя дождусь, а они не возражали. Да и вообще на меня внимание не обратили. Сидели, обнимались, говорили о кошке, мечтали, что заведут свою, когда летом съедутся, может, и двух, чтобы не скучали. Обсуждали, каких хотят, какие окрасы им нравятся и породы, надеялись, что если Тыква у Лизы не приживётся, они смогут её забрать. Они выглядели такими счастливыми. Ужасно счастливыми. А я не знала, что мне делать дальше. Смотрела на них, смотрела и не выдержала... Не знаю, о чём я думала. Просто будто… сломалось что-то внутри. И когда Аня ушла по делам… Когда она вышла, я попыталась поговорить с Давидом. Хотела… Не знаю, чего хотела. Наверное, выговориться, обсудить наконец-то всё и признаться, потому что невозможно было… Накопилось. Болело. Но я рта раскрыть не успела… что-то сказала про то лето, про подготовительные… А он... — Неожиданно, так, что я вздрогнул, Варя коротко посмеялась: — Он молча отвернулся и ушёл. Не ответил ничего. Ни-че-го.       Внезапно над нашими головами резко щёлкнуло и мигающая лампа с бокальным, звонким цокотом погасла. Темнее не стало, остальная шеренга ламп исправно работала, но отчего-то сделалось холоднее, рябящие тени резко застыли и выпрямились, заострились. Однако, Варя дошла до той стадии опьянения, в какой мелочи незаметны; ей стало совсем не до света или тепла.       — Я так долго держалась — и ради чего? Чтобы вот так всё… — Она с силой прикусила губу — а я, при виде этого жеста снова проваливаясь в мысли об Андрее, отвернулся. Варя механически говорила дальше: — Я посидела здесь, у вас, ещё немного. Спустилась к себе. Места не могла найти… Не понимаю… Не знаю почему мне так хотелось добиться от него ответа, упёрлась — и всё, как зомби, как запрограммированная. — Её настоящее состояние мало отличалось от описываемого — прострация, опустевший взгляд, бездушный поток слов: — Я пыталась позвонить, но он не отвечал. Начала писать. Сначала сообщения, потом голосовые. Сорвалась… Плохо помню, что именно говорила. Удалила те сообщения, не переслушивала — не смогла. Помню только, что просила не игнорировать меня и пыталась донести, как сложно строить из себя друзей. Призналась, что тот единственный раз вспоминаю каждый день… И в этот момент Аня вернулась. Не знаю когда именно она зашла, не заметила… Она не могла догадаться о правде, никак не могла, никаких точных дат и цифр я не называла, никаких имён. Но я всё равно запаниковала и на эмоциях начала что-то придумывать. Хотела сказать, что записывала голосовые Саше, но не знала, что конкретно Аня успела услышать, и сойдётся ли моё враньё… И когда она сама начала строить догадки и предположила, что это ты… я согласилась. Соврала, что записывала голосовые тебе. Что мы с тобой переспали, что это ты меня игнорируешь.       Это могло бы быть и разочаровывающе, и болезненно, и тоскливо — вот так осознать себя в глазах некогда любимой девушки ни другом, ни приятелем, ни даже человеком — не обязательно близким, а просто — человеком, живым, настоящим, со своими эмоциями, чувствами, отношениями, — а разменной монетой невысокой ценности, которой не жаль откупиться, как скотом, принесённым в жертву разгневанным богам. Но я не испытал ничего, кроме приглушённо-беззубой, усталой злости. Гневного сожаления за то, что испытал тогда Андрей и испытывал сейчас, по-прежнему веря в её ложь. Я не без восхищения протянул:       — Как удобно всё сложилось.       — Прости… — начала она, но я перебил:       — То есть, Давид всё это время знал?       — Нет. Нет, конечно, нет. — Варя опустила взгляд себе в колени и как-то неуловимо сжалась, вся уменьшилась, съёжилась. — Давид тогда и пары сообщений не послушал… Не стал открывать. И до сих пор верит, что мы с тобой… Он считает, что ситуация с тобой меня довела, что я из-за тебя вдруг вспомнила прошлое, поэтому и ему досталось.       — Вы разговаривали с ним после?       — Нет. Он написал потом… Убедился, что я ничего не стану рассказывать Ане. И всё.       — И ты не стала говорить правду про нас? Даже ему?       — Не стала. Я не смогла.       — Ага. Вот как.       — Да и он не стал бы слушать…       — Ну, этого мы не узнаем.       — Прости меня, — Варя подняла голову. Дрогнувший голос, трепетный, влажный блеск из-под ресниц. — Я знаю, что одним словом ничего не исправить, что оно не передаст насколько мне жаль… Но пойми меня. Я не могла вот так взять и спустя годы вскрыть всё… Ане было бы очень… очень-очень больно. Пожалуйста, представь себя на моём месте. Если бы ты оказался в похожей ситуации, ты бы тоже выбрал друга, выбрал бы Васю или Андрея.       На меня нашло отупляющее безразличие, и рассердиться толком я так и не смог. Глядя на неё, я пытался снова всколыхнуть в себе злобу или поднять обиду, старался не оказаться погребённым под гладкими, но слишком уж тонкими и невзрачными слоями лжи, которой сама же Варя и обманывалась. Но, как бы я ни старался взбодрить себя и встряхнуть, внутренне вытянуться в полный рост, поднять гордо голову и ответить что-то веское и значимое, — по большему счёту, мне было всё равно. Мыслями, чувствами, сердцем и головой я находился не здесь, не с Варей и даже не с самим собой. Но требовалась какая-то реакция, хоть слово, и я спросил прямо:       — Ладно. Чего ты хочешь сейчас от меня?       — Я… — замешательство; расфокусированный взгляд стыдливо прошёлся по моему лицу, ища подсказку. — Что ты имеешь в виду?..       — Да говори как есть. Ты же не наболевшим поделиться пришла.       — Я правда… Нет, мне действительно это нужно. Мне хотелось быть услышанной, — заявила она, звуча уважительно твёрдо после целой бутылки вина. — И… Мне тебя не хватает. Очень не хватает.       — Прям меня, — я невольно хмыкнул.       — Да, — почти с вызовом подтвердила она. — И тебя, и остальных… Я скучаю по вам всем, по нашей компании, по нашим вечерам… А ты разве нет?..       Не утруждаясь ответом, я лишь дёрнул плечом — не расскажешь же ей, что моё скучание целиком отдано одному человеку. Но безответность Варю не смутила, она всё ещё откровенничала:       — Я же… Я надеялась, что ты сможешь простить меня. Что мы сможем снова общаться, хотя бы иногда… Снова собираться, просто посидеть, выпить, может, кино посмотреть все вместе как обычно, как раньше... Мне не хочется, чтобы всё закончилось. Чтобы всё завершилось — вот так. Вы для меня были почти как семья. Лучше, чем семья. И я не представляю… Через месяц я выпущусь, съеду из общаги, и мы перестанем видеться, даже в универе случайно не пересечёмся, на парах вместе не посидим. Потеряемся насовсем… Я не хочу. Не могу так.       Возможно, поток её речи смог бы подхватить меня и закружить, заставить потерять опору, но я так удачно зацепился за одно слово, что всё сказанное враз схлынуло и пронеслось мимо, потеряв всякий вес и цену. Задумавшись, я пробормотал:       — Мы с тобой на парах и не сидели.       — Ну, ты же понимаешь, о чём я…       — На парах вы сидели только с Давидом, — я сжал веки, прошёлся по ним подушечками пальцев, растирая тяжесть, сонливость. — Я тут ни при чём.        — Нет. При чём. Я не хочу терять вас всех. И тебя особенно.       — Не хочешь терять особенно меня? — уточнил я. — Или не хочешь терять особенный предлог видеться с Давидом?       Выражение лица у Вари стало таким, словно она заглянула в зеркало, а вместо привычного отражения увидела чужой облик, причём не самый приятный, скорее, даже пугающе уродливый, устрашающий неожиданной подлинностью. Запинаясь, она выдавила:       — Дим… — И притихла. А после затяжного молчания наконец медленно, словно выпутываясь из долгого сна, качнула головой, заговорила с расстановкой: — Да. Сейчас понимаю, как это выглядит. Но клянусь — я не строила никаких замыслов и планов. Не пыталась как-то… Я не шла к тебе с такой целью. Мне хотелось поделиться хоть с кем-то. Хотелось рассказать правду тебе… и, может, подсознательно… — Варя замолчала, силясь придумать новые отговорки и оправдания. Я подсказал:       — Без возможности увидеться с Давидом ты бы и подниматься на пятый этаж не стала.       И Варя побеждённо отвела взгляд:       — Наверное, это как привычка. Рефлекс. Я же годами в поисках любых путей к нему.       Не раздумывая, я ответил:       — Я не смогу тебе помочь найти их.       Что-то внутри неё надломилось так, что я увидел это своими глазами. Она словно сжалась в комок, как в группировке при падении, боясь разбиться о самое глубинное своё откровение:       — Знаешь, я верила, что он исчезнет из наших с Аней жизней и всё пройдёт. Всё будет в норме. Но проходят месяцы и никак… только хуже и хуже, с каждым днём хуже. Я не могу без него. Не могу. Я скучаю так, что задыхаюсь по ночам, будто у меня приступы, как у астматика, как у Васи… Не могу нормально учиться, чем-то заниматься, есть не могу. Не знаю, что мне делать. Не знаю.       — Прости. Но я тоже не знаю, — сказал я, поморщившись от невольного чувства вины, её отголоска. Вины не за то, что не мог спасти, а за то, что впервые не захотел этого сделать — в самый необходимый для Вари момент.       — Дим, — она выпрямилась, подалась чуть вбок, ко мне. На мгновение показалось, что она сейчас схватит мою ладонь, притянет к груди таким телевизионно-мыльным жестом, прямо как в дешёвых, любимых моей бабушкой мелодрамах, и неосознанно отпрянул. Но Варя всего-то стиснула пальцами собственные колени, краешки ненакрашенных ногтей побелели. — Я не знаю, любил ли ты когда-нибудь вот так… Ты когда-нибудь чувствовал что-то похожее? Может быть, с Викой… Я ведь вас вдвоём не застала, не видела… но ты её же любил? Любил так, что с крыши с цветами лез, что не отпускал её долго, хотя она тебя не могла простить. Я не знаю, испытывал ли ты к ней или к кому-то ещё что-то похожее… Когда готов вообще на всё, лишь бы… Лишь бы воздухом одним подышать, голос послушать, хотя бы «здравствуй» сказать. Да, это на болезнь похоже, это, наверное, она и есть… Это всё такой бред. Прости, что втягиваю тебя в это. Но если бы ты знал…       Знал ли я? Ещё бы. Чувствовал ли? Чувствовал — прямо сейчас. Готов ли был на всё? Разумеется. И я понимал Варю, понимал так хорошо, как не смог бы понять ещё год назад, и приди она ко мне с подобным разговором, например, осенью, я бы недоумевал про себя — ну соберись ты и перетерпи, смирись, рано или поздно всё забудется, дай времени сделать своё дело, и оно сломает тебя, но срастит заново, потушит, но зато остудит и успокоит. Сейчас же у меня не возникло ни единой подобной мысли.       Но одного понимания, сколько угодно полного и всепоглощающего, было недостаточно. Я ответил:       — Я знаю. Понимаю. — И, сделав над собой усилие, произнёс: — Но как ты себе это представляешь? Я не хочу во вранье вариться. Поддерживать какие-то легенды, Давида наёбывать. С Аней вот так поступать тоже не хочу. Даже если мы с ней никогда не будем общаться и вообще больше не увидимся — всё равно не хочу. Не хочу разыгрывать с тобой друзей, да и не смогу.       Самый главный аргумент — отношение Андрея к Варе — я озвучивать не стал, но и без него причин оказалось достаточно, чтобы отказ прозвучал оправданно. Стиснув зубы, Варя постаралась принять его:       — Хорошо.       Мы помолчали. Варя сцепила руки в замок через мгновение после того, как я заметил, что они лихорадочно трясутся. Надежда её затухла, оставив после себя лёгкий, как дымок от задутой свечи, след, прозвучавший в последнем вопросе:       — Это значит — нет?       — Это значит нет.       По её щекам скатились две слезинки — она смахнула их, но за ними выскочили и побежали ещё две, за ними ещё и ещё, окрашиваясь тушью в серый, грязно-чёрный, и она закрыла лицо ладонями. У меня защемило в груди, заскрипело. Несмотря на обиду, на сонно, где-то очень отдалённо ворочающуюся злобу, я испытывал ещё и сочувствие, такое вот соседское соучастие, какое могут переживать люди, оказавшиеся в одной шлюпке рядом с тонущим кораблём. Во мне крепко засела незатихающая тоска по Андрею, и я боялся, что она точно так же не пройдёт годы спустя, страшился возможного будущего, показанного мне Варей. У меня вырвалось:       — Прости, — хотя я знал, что ни в чём не виноват. Вытирая лицо пальцами, но этим размазывая потёки ещё сильнее, Варя подтвердила:       — Нет-нет. Ты прав. — Повторила: — Я понимаю, как это выглядит со стороны. Как это всё неправильно и некрасиво… Но, — она взглянула на меня с пронзительной честностью: — Я не могла не попытаться.       Я кивнул — на её месте сделал бы то же самое. Мы замолчали. На нас обоих нашло опустошение, немая истощённость. Ощущение пустого листа, завершающего длинный-предлинный, муторный, тяжёлый роман, которыми обычно мучают на уроках литературы, ставя их в список обязательных к прочтению — и при виде его окончания выдохнуть бы с облегчением, но смотришь на эту чистую страницу в растерянности, в глухом унынии и неожиданном сожалении, какие наступают при разрыве возникшей против воли привязанности. Варя больше не плакала. Выглядела слишком бессильной даже для слёз.       В тишине мы сидели долго. Стоило подняться, попрощаться и уйти, но я всё никак не мог сдвинуться с места, да и Варя тоже оставалась рядом. А потом мы неожиданно разговорились. Монолог Вари, её роман в двух томах подошёл к концу, и мы могли беседовать на равных, обмениваться репликами и впервые делать это с той откровенностью, с какой могли люди, договорившиеся поутру принять матричную синюю таблетку и забыться взаимным неведением. Этот разговор напоминал секс без обязательств — полная обнажённость при полной отчуждённости — и наверняка закончился бы самим сексом, если бы мы не были так привязаны к другим людям, если бы могли испытывать хоть каплю взаимного влечения. Сейчас, на короткий промежуток между ночью и утром, мы стали друг другу родственниками, и только в таком ограниченном временем положении я мог простить Варе что угодно и разговаривать вот так легко, без обиды или гнева, без обвинений, недовольств.       Мы не вспоминали больше ни о Давиде, ни о том, что с ним связано, разговаривали о всякой ерунде, об учёбе, о неважных событиях прошедшей порознь весны вроде написания дипломов, недавних концертов, студенческих мероприятий, законченного Варей учебного проекта. Она по-прежнему куталась в мою толстовку, натянула капюшон на голову. Из-за распахнутой форточки и приближающейся к своему экватору ночи в коридоре становилось прохладно, но на мою попытку захлопнуть створку Варя запротестовала — не хотела сидеть в дыму. Поджигая последнюю свою сигарету, она вспомнила:       — Недавно списывалась со Святом. Говорит, что ты работаешь там же, где он.       Я же, докурив и скинув бычок в банку, подтвердил:       — Ага. Как раз когда на Новый год с ним пересеклись, он сказал, что в их компании вакансии открыты. Я позже ему написал, он помог с собеседованием и всё такое. Пока стажируюсь.       — Нравится?       — Да, неплохо. Интереснее, чем на прошлой работе и платить нормально обещают. Да и перспективы какие-то есть.       — Здорово… Ну, я в тебе не сомневалась, — улыбка у неё получилась мягкой, доверительной. — А я так ничего и не могу найти, — лёгкий, порхающий взмах руки, которым она обычно поправляла волосы, отбрасывая их за спину, на этот раз казался усталым, грузным, словно она тяжести передвигала.       — И чем планируешь заняться после выпуска?       — Не знаю… Снова пойду официанткой, наверное, а там посмотрим, — пожала она плечами и со смелым смешком заверила: — В любом случае не пропаду.       — Это точно, — хмыкнул я. В способностях Вари выжить и выкрутиться из любой передряги я сегодня уверился ещё прочнее, чем раньше. И не удержался от подкола: — Иди в театр. Актриса из тебя что надо.       Варя, не обижаясь, посмеялась:       — Актриса одной роли, — и закатила глаза, приложив запястье ко лбу, процитировав подходящую себе героиню: — Ах. Я в трауре по своей жизни. — Но вздохнула со всей серьёзностью: — Да как-то устала я от спектаклей.       — Да? А мне показалось, ты собиралась играть до конца.       — Так вот он — конец. Разве нет? Господа, для меня было честью играть с вами, — и Варя сделала реверанс одной рукой, заставив меня хмыкнуть. И поинтересовалась: — А ты, кстати, что? До своего конца в общаге останешься, как и планировал?       — Не-а. Буду квартиру снимать.       — С девушкой своей хочешь съехаться?       Вопрос оказался неожиданно уверенным и я запнулся:       — С… кем?       — Я подумала… — Варя смерила меня озадаченным, по-алкогольному неприкрыто-внимательным, изучающим взглядом. — Не знаю, почему-то показалось, что ты в отношениях. Почувствовалось.       — В отношениях, — не сомневаясь, подтвердил я. Несмотря ни на что, я-то оставался принадлежащим Андрею, целиком и полностью.       — Здорово. Я рада, что у тебя… Что всё хорошо и взаимно, — радость её получилась неловкой, но всё же честной.       Невольно я усмехнулся в подсознательной издёвке над самим собой и перевёл тему:       — А ты куда? В городе останешься?       — Наверное. Куда-то дальше ехать пока не вижу смысла. — Немного повозившись и устраиваясь поудобнее, Варя подтянула ноги ещё ближе к груди, обняла их обеими руками. — А обратно возвращаться… Я туда сто лет не приезжала, да и не к кому, я же с родственниками не общаюсь.       — М-м. Слушай… — не вытерпев, я зевнул, хотя вопрос меня действительно интересовал: — А почему так вышло?       — Да всё банально… — Она уложила голову щекой на колени, как на подушку, лицом ко мне. — У моих родителей сразу всё наперекосяк пошло. Не знаю, как они вообще умудрились прожить тринадцать лет вместе. Спали по разным комнатам, то внимания друг на друга не обращали, то скандалили — третьего было не дано. Я и не удивилась, когда они развелись, даже ждала этого. Страшно стало, когда мама решила уехать в другой город, захотела вернуться к себе на родину. У неё-то там всё знакомое, любимое, а я приехала совсем чужая. Оправдала своё имя, — Варя издала саркастический смешок. — Долго не могла прижиться, несколько школ сменила, ни с кем подружиться поначалу не получалось. А вот мама быстро освоилась, года не прошло как она замуж вышла. За мудака, — она вздохнула, потерев отяжелевшие от недавних слёз веки.       — Из-за него всё так?       — Да-а… — протянула она. Взгляд у неё немного затуманился воспоминаниями, сделавшись невидящим. — Мы переехали к нему в квартиру, а там, естественно, свои правила. Я должна была по струнке ходить, он чуть ли не в прислуги меня записал, чтобы я хоть как-то оправдывала своё существование на его территории. Мы ругались каждый день, он постоянно на меня орал, отчитывал, докапывался из-за любой мелочи… А мама вставала на его сторону. В рот ему заглядывала, на цыпочках перед ним ходила — аж тошно. Постоянно защищала его, просила потерпеть ради неё, не злить.       — А отец?..       — Ну, — Варя подняла голову, выпрямилась, потянувшись одной спиной не размыкая охватывающих колени рук, — в первое время я ему звонила, просила забрать к себе. Очень хотела обратно, в родной город, домой... Приезжала в гости на каникулы и не могла уехать. Но его новая женщина была против, чтобы я переехала насовсем. Так я перестала с папой общаться.       — Ого. Дерьмово, — протянул я.       — Да… А когда я поступила и переехала, то и с мамой общение сошло на нет. Она до Нового года сама, вот по своей инициативе ни разу на связь не вышла. Ни разу не спросила как у меня дела. Это я всё время ей писала, звонила… А на Новый год, когда я собралась домой на каникулы… — тяжёлый вздох, блуждающий в удлинённой пустоте взгляд. Варя на пару секунд прикрыла глаза и, снова уложив голову на колени, посмотрела на меня: — В общем, двадцать восьмого декабря, когда я сдала зачёты все, собрала сумки и такси вызывала, чтобы на вокзал ехать, мама вдруг позвонила. Сказала, что к ним в конце недели свекровь прилетит, мать отчима, и нам всем в квартире места не хватит. Поэтому уехать мне лучше пораньше и обратные билеты нужно обменять на другое число… Тогда я сказала, что не приеду вообще. Никогда. Вот так я и приняла решение остаться одна.       Сказать мне было нечего. Я пробормотал:       — Наверное, это правильное решение.       — Да, наверное, — задумчиво согласилась Варя. И, поразмыслив, добавила: — Я вот думаю… — подняла голову, не сводя с меня похмельно-усталого, сонного взгляда, и слабо улыбнулась: — Может быть, я по привычке выбрала того, кто никогда не выберет меня.       — Тогда рано или поздно ты примешь ещё одно правильное решение.       — Надеюсь.       Ночь плавно перетекала в утро. Светало совсем рано — до дня летнего солнцестояния оставалось чуть больше полумесяца, — электрическая белёсость ламп рассеивалась, пространство заливало дремотной синевой и сознание плыло от такой зыбкости света. От недосыпа и бессмысленно рассекреченных тайн. Мы с Варей снова замолчали, оставшись каждый наедине со своими мыслями; мои бегали по одному кругу — Андрей, как там Андрей? Спит ли? Что ему снится?.. (иногда, в те ночи, когда мы засыпали вместе и в те утра, когда просыпались рядом, я видел, как бегают по его лицу тени сновидений, как они хмурят его брови и дёргают уголки губ, и тогда я прижимал его к себе покрепче, чтобы успокоить сон, если он плохой, или стать его частью, если хороший, — и сейчас я утопал в этих воспоминаниях, словно в тех давних объятиях). Чем дольше сохранялась тишина, тем больше мы с Варей становились неинтересными друг другу, далёкими и ненужными — соприкоснувшись на миг, сойдясь в один-единственный короткий час, мы устремились в разные направления, словно нас разбросало рикошетом. В конце концов Варя решила подтвердить эту удалённость и физически — завозилась, распрямляясь и стягивая толстовку, намереваясь уйти, вероятно, навсегда. Но вдруг остановилась и окликнула:       — Дима.       Я, с трудом отвлёкшись от образа Андрея, вскинул на неё взгляд — встрёпанная, ослабевшая и незаметная, почти смешавшаяся с рассветной бесцветностью, — и в тон ей отозвался:       — Что, Варя?       Она прислушалась к звуку своего имени, уголки её губ скакнули вверх. Спросила с почти шутливой строгостью, вероятно, зная ответ:       — Ничего не было, окей? Ничего из того, что я тут… несла — ты не слышал, договорились? Об этом лучше никому не знать. Никому и никогда.       — Никто не узнает.       — Обещаешь? — и она прищурилась со слабо наигранной подозрительностью. Я невольно усмехнулся:       — Обещаю.       — Спасибо. — Варя протянула мне толстовку и упёрлась ладонью в пол, чтобы подняться, но снова притормозила. И добавила: — Вообще… за всё спасибо. За весь наш год. Лучший год.       Ответная благодарность затерялась во мне под тоннами раскрытой сегодня правды, поэтому я ограничился кивком. А Варя вдруг приблизилась, позволив мне ощутить исходящую от неё полуалкогольную горячность, похожее на тепло объятий случайно уснувших рядом людей и запах лёгкой спиртовой кислинки, сладости духов, аромат волос, а затем крепко прижалась губами к моей щеке — к ямочке на ней. Но не успел я ничего сообразить, как она отстранилась, в одно движение поднялась и направилась к выходу с этажа. И ушла. Действительно ушла навсегда — и неважно сколько бы раз нам ни пришлось ненадолго пересечься. Я больше никогда не видел её так, как видят близких людей.

***

      Оставшись один, я вернулся в комнату не сразу. Всё сидел и сидел под окном — вытащил телефон в ту секунду, как Варя повернулась ко мне спиной, и завис, заходя подряд на все существующие страницы Андрея, пролистывая их, прокручивая вверх-вниз, открывая фотографии, задерживаясь на каждой, цепляясь, как всегда, то за улыбку, то за разворот плеча, изгиб спины, пламенный вихрь волос. Силы оторваться я нашёл в себе нескоро. Но всё же поднялся, закинув толстовку на предплечье, и с наслаждением распрямил затёкшие ноги, спину, потянулся. А затем снова наклонился, чтобы поднять пепельницу и замер — рядом с пустой винной бутылкой блеснуло золото. Я подхватил с пола аккуратный кругляшок. Необычная форма для серёжки, запоминающаяся, небольшая в моих руках, но заметно крупная для маленькой мочки, точно такую же я помогал Варе отыскать под ванной в коттеджном туалете — а, ну да, это она и есть. Кажется, она тогда жаловалась на застёжку и вот, снова обронила её, но на этот раз не заметила. Я сунул серёжку в карман шорт, решив отдать её завтра, забрал бутылку и пепельницу, и наконец-то через тёмный блок вернулся в комнату.       Она встречала далёким, отвернувшимся от рассвета полумраком и прохладой, собравшейся за ночь через распахнутую настежь половину окна. Закрывать его я не стал, вместо этого завернулся в покрывало, засев на постель Андрея, собираясь перед сном проверить рабочие чаты и почту. Не думал, что смогу уснуть вот так, полусидя, с ноутбуком на коленях и бьющим в лицо от экрана синеватым свечением — на заставке рабочего стола стояло выбранный Андреем фоторендер застывшего в космической дали Вояджера-1, яркость на максимуме, — но отключился почти мгновенно. Так же мгновенно и очнулся: встревоженно, взбалмошно, чуть не подскочив от страха, приступа необъяснимой паники — хлопок блочной двери прозвучал негромко, но слишком резко, вспорол сон, как ножом. Я огляделся, сперва не поняв где нахожусь, затем прислушался: за дверью кто-то топнул, крякнул, что-то пробубнил себе под нос, в замочной скважине соседней комнаты завозился ключ. Это пришёл Рома.       Подвинув оставленную на углу стола пепельницу, я убрал ноутбук, заменив его слабым телефонным свечением (на телефоне экран блокировки был чёрным, и только я и Андрей знали, что на нём наше с ним фото — как-то раз, глубокой мартовской ночью, когда мы с ним лежали в обнимку, Андрей вытянул руку, открыв фронтальную камеру и выключив вспышку, ткнул в кнопку затвора, получив вместо изображения тёмный прямоугольник, в котором, если повозиться в настройках редактора и покрутить яркость, можно было легко найти наши прижатые друг к другу лица). Я глянул на время — комендантский час всё ещё действовал, но для Ромы сегодня двери оставались открытыми круглосуточно, — и открыл переписку с Андреем, проверить, не появлялся ли он онлайн. Не появлялся.       Потирая глаза, я дождался, пока в соседней комнате не станет тихо, после чего осторожно, не зажигая свет и стараясь не шуметь, вышел в туалет, чтобы умыться перед сном — встречаться с соседом и разговаривать мне не хотелось. После я забрался на второй ярус, отбросив желание уснуть на месте Андрея, предположив, что он вернётся чуть позже шести, после открытия общежития, а вернувшись, захочет занять свою постель. Включил себе какой-то стрим — болтовня на английском, топот, перестрелки — и, поглядывая в него одним глазом, наконец позволил себе уснуть. А пока я проваливался в забытьё, в голове циклично всплывал обрывок позднего разговора с Варварой. Она тогда спросила:       — Кстати… Андрей на меня злится, да? Из-за того, что я тебя подставила?       Я с беззлобной издёвкой фыркнул:       — А что, планируешь через него попробовать к Давиду подобраться?       Она коротко рассмеялась, но её лицо быстро приобрело серьёзное выражение:       — Просто… Хорошо, если Андрей верит тебе.       — Ничего хорошего, — пожал я плечами. — Он мне не верит.       — А мне показалось, что он на меня злится. Из-за того, что я так с тобой.       — Да он не из-за этого. В последнее время Андрей со всеми так… ну, резко.       — Это потому что у него с ногой?.. — и Варя дёрнула коленом, накрытым подолом юбки. — Он снова такую же травму получил? Как и в прошлый раз?       — Да… Ну почти. Хуже.       — Он сможет снова бегать?       На ответ я решился не сразу, пришлось как следует собраться, прежде чем снова откровенно признать вслух:       — Как раньше? Вряд ли.       — Как он себя чувствует?       — Бессмысленно.       Варя задумчиво переспросила:       — Бессмысленно?..       — Ага. Типа… без смысла жизни.       Поначалу она никак не отреагировала, помяла в пальцах пустую пачку сигарет и мы обменялись парой бытовых фраз — «Блин, мои кончились…», «Держи, у меня ещё есть», «А дай, пожалуйста, зажигалку…», — но затем снова вернулась к теме:       — А когда Андрей получил первую травму… Сколько ему было лет?       — Шестнадцать.       — О… — Вздох у неё получился тяжёлым, а взгляд — участливым. Покрутив между пальцев сигаретный фильтр, Варя добавила: — Наверное, это страшнее всего именно в таком возрасте.       — Почему?       — Ну… — облачко выпущенного ею дыма потянулось к перегоревшей лампе, и Варя продолжила, когда оно рассеялось: — Такая травма, конечно, в любом возрасте плохо. Но в шестнадцать… Думаю, это особенно тяжело — потерять смысл жизни, когда все вокруг начинают его находить.       Ничего не ответив, я подумал о том, что шестнадцать и девятнадцать в случае Андрея не отличаются ничем.       И теперь мне снился его день рождения, крутился перед глазами в странных, размытых повторах, где я всё пытался выставить на торт девятнадцать свечей, но никак не мог их сосчитать, сбивался и сбивался, слышал: «А если бы ты потерял возможность считать? Проснулся и понял, что за всю жизнь больше не сможешь складывать числа больше десяти…», — и ещё разговоры о том, что Андрей пойдёт к Лиде, от которых я расстраивался и начинал требовать: «Останься», — упрашивать: «Побудь со мной ещё немного», — умолять: «Не уходи», — и после каждой фразы понимал, что на самом деле так ничего не сказал, губы мои оставались неподвижными, я не мог издать ни звука, а Андрей смотрел на меня и ждал чего-то, при этом отходя всё дальше и дальше, а потом сказал вдруг: «Я вернусь, когда двери откроют, ладно?», — и испарился.       В реальности же к открытию общежития Андрей приезжать и не планировал. Он не приехал и к обеду, когда я проснулся. Открыв глаза, я обнаружил лишь спящего Давида, возвращение которого не заметил; меня не потревожил ни звук поворота ключа в скважине, ни шаги, ни скрип соседней кровати. С надеждой на то, что появление Андрея я мог так же не услышать и на самом деле он здесь, но ненадолго вышел из комнаты, я огляделся — и не нашёл ни одного признака его присутствия. Проверил соцсети — Андрей М, был(а) сегодня в 10:34, — отправил ему сообщение с просьбой написать мне или позвонить. Подождал ответа, но ожидание ничего не принесло.       Стараясь не мешать Давиду, охваченный невнятным беспокойством и стремлением обмануть страх бездействия, я собрался и уехал на съёмную квартиру. Там и позавтракал-пообедал оставленной со вчера порцией Андрея — стоя, прямо у холодильника, через силу вталкивая в себя брускетты с лососем и неразогретый стейк с овощами гриль, — затем прибрался (вид презервативов со смазкой меня почему-то здорово застыдил, прошил уколом вины) и вернул ключи арендодателю на день раньше. Отдал так ни разу и не включённую приставку, затем заехал в офис, бестолково побродил там по помещениям, то и дело здороваясь со знакомыми и не очень коллегами (неудобно и неловко было столкнуться со Святославом и взглянуть на него по-новому, почти породниться похожим положением бессмысленно влюблённого человека), а после, усевшись напротив Кирилла (Александровича), покивал в ответ на его рассуждения. Всё это сопровождалось постоянным — каждые десять минут, как по таймеру — заглядыванием в телефон, который присылал какие угодно уведомления, кроме самого необходимого.       С приближением светлого и солнечного, определяемого лишь по стрелкам часов вечера я вернулся в общежитие, застав там ровно ту же картину, какую оставлял — спящий Давид и ни единого намёка на возвращение Андрея. Тогда я принял решение отрезать себя от внешнего мира, скрывшись в работе, и почти не заметил, как проснулся Давид, как он бродил по комнате, зевая, переговариваясь с кем-то по телефону, как, шурша пакетами, заходил лингвист Дима, как Лёха с журфака заносил что-то позвякивающее стеклом. Отвлекался я лишь на виджет часов, сопоставляя цифры на нём с московским временем, считал — час до начала консультации Андрея у врача, тридцать минут, пятнадцать, пять, вот она уже идёт, идёт, идёт и вот наверняка закончилась, а Андрей всё не писал и не звонил.       Тогда я позвонил ему сам, сделав это как можно более ненавязчиво — выждал четыре длинных гудка и нажал кнопку «Отбой», отбросил телефон на стол. Зажмурился, растёр лицо ладонями, стараясь немного прийти в себя. Волнение закручивалось во мне тяжело и крепко, как череда морских узлов, подступало к горлу нехваткой кислорода, нетерпеливым жжением. Но Давид не считал моё состояние, лишь заметил, что я отвлёкся от работы и подошёл ко мне, постучав пальцами по плечу:       — Эй.       Я развернулся к нему полубоком:       — М?       — Ты сегодня тут будешь? В общаге?       — Да.       — И чего? Придёшь, нет?       Я во второй раз вопросительно на него посмотрел. Давид вздохнул:       — На Женин день рождения.       — А. Да. Точно. — Праздник вылетел у меня из головы по одной нехитрой причине — я не планировал там быть. — Пока не знаю.       — Ты один тут сидеть будешь, что ли?       — Слушай, — (как бы выкрутиться-то?), — я про подарок вообще забыл.       Это было чистой правдой, потому что я, слоняясь по городу, и не подумал о подарке, запамятовал заскочить в какой-нибудь книжный и взять там сертификат. Но Давид резонно возразил:       — Да и ладно, позже подаришь, Женя не обидится. Спускайся, посидим… Вася обещал прийти.       — М… — присутствовать мне захотелось ещё меньше. — Ну, если работой не завалят, то… — начал отмазаться я, но осёкся, вслушиваясь.       В блоке раздался стук, стены наполнились звуком движения и всё во мне напряглось в страхе и радости встречи, но в ту же секунду и улеглось — я потерял интерес к шуму, определив, что их источником Андрей быть не может. Мои догадки подтвердились заглянувшей в комнату головой Ромы; он сперва постучал, но, не дожидаясь ответа, дёрнул ручку двери и всунул голову внутрь. Сказал, обращаясь к Давиду:       — Не, ваще никак.       — Бля-ять, — разочарованно протянул Давид.       Рома без приглашения скользнул внутрь, подошёл к нам и, поздоровавшись со мной хлёстким, радостным рукопожатием, плюхнулся на Лёшину постель.       — Я попытался поковырять, но оно не отходит ваще. Хуй знает, кто его так законопатил…       Садясь рядом с Ромой, Давид кивнул в мою сторону и сказал:       — Да это мы с Димасом, ещё осенью на отработках его заклеивали… Кто ж знал-то, что так будет.       — Вы о чём? — любопытство взяло верх и я не стал отворачиваться к ноутбуку, по очереди оглядев Рому с Давидом.       — Да Вася же должен прийти, он собирался в общагу через окно залезть, как обычно, — пустился в объяснения Рома. — А там до сих пор утеплитель не сняли, прикинь. Во всех окнах на всех этажах сто лет назад вытащили, а на этом, блять, оставили… Я уж подумал, что может кто-то с вахты что-то просёк, но Ира, — (Ирой звали ту самую вахтёршу, с которой Рома выстраивал странные, но, судя по всему, взаимовыгодные отношения), — написала, что ничего такого. Просто забыли или типа того.       — Н-да, Татьяна Васильевна бы давно кого-нибудь запрягла, — с сожалением проворчал Давид. — А у этой никаких отработок, сразу на выселение.       — Короче, попробовал я этот скотч подёргать, — продолжал Рома, — но если аккуратно пытаться, то это дохуя времени займёт, а если быстро, то шумно…       — А чё, Вася по страховке своей не может на второй этаж забраться? — спросил я. — Как раньше, зимой. Он говорил, что снова в промальпе будет работать, снаряжение же есть.       — Да он-то может, но Женя ещё хотела каких-то там подружек своих провести, а они вряд ли согласятся по страховке карабкаться…       — И Сёма планировал прийти, но без Риты не захочет, а Рита тоже на второй этаж не полезет.       — Рита и на первый этаж не полезла бы, — пожал я плечами. — А чего, с этой вахтёршей договориться не получится? Отдадите ей конфеты, которые Жене подарят.       Давид вздохнула с укором:       — Да я пробовал. Пошёл к ней, шоколад там взял, книжки, ну, как обычно, думал, что хотя бы за двух девочек договорюсь. Так она и слушать не стала, сразу в отказ пошла. Кого-то одного, наверное, запустила бы. А такую толпу — никак.       — Да её «мент» в последнее время кошмарит, — объяснил Рома. — Она боится. Жаль, у Иры сегодня выходной, ей-то вообще похуй…       Не придумав больше никаких вариантов, я окончательно потерял интерес к продолжению разговора и отвернулся к ноутбуку.       Давид растерянно пробормотал: «Тогда через окно не получится и за алкоголем ночью сгонять, если вдруг не хватит», и они с Ромой принялись рассчитывать чего и сколько необходимо купить, чтобы точно хватило. Отстранившись от обсуждений, я уставился в монитор, не реагируя на старания Ромы вернуть меня в беседу какими-то подколами, расспросами и заглядыванием через плечо в экран. Но долго это не продлилось, вскоре он переключил внимание на заглянувшую к нам Женю — поздравил её (к поздравлениям присоединился и я, но ненадолго), затем пересказал ту же информацию, что и мне. Она, подсев к Давиду, расстроенно покачала головой:       — Нет, девочки по этим верёвкам точно не смогут забраться.       — Да бля, — я не видел, но понял, что Давид закатил глаза, — что там сложного-то, тем более с обвязкой. Там её немного подрегулировать и всем подойдёт…       — Ну Давид… — беспомощный вздох.       — Не полезут, так не полезут. Без них обойдёмся, — звонкий, утешительный поцелуй.       — Тогда, получается, нужно пересчитать по алкоголю… — бормотание Ромы. И после небольшой паузы я почувствовал толчок в ножку своего стула: — А Андрей, кстати, чего? Придёт?       Но я не успел открыть рта, чтобы сказать: «Откуда я знаю», как услышал стук блочной двери. Резко развернувшись лицом ко входу, впечатался локтем в спинку стула. Вслушался в знакомую шумную возню у продуктовой тележки, шорох, поскрипывание половиц. И наконец встретил взглядом шагнувшего в комнату Андрея. Сердце соскочило с ритма, сделало кульбит, заткнуло собой горло. Я до побелевших костяшек стиснул спинку стула, наблюдая за его рваной, шаткой походкой. А он, ни на кого не глядя, сказал:       — Привет. — Помялся у ближайшего к двери стола, зачем-то подержался за его уголок и осмотрел так, словно искал что-то посреди наваленного там барахла, но, так и не найдя, поднял голову и обратился в сторону постели Лёши: — С днём рождения, Жень. Я тут… Прости, я без подарка пока. Но я обязательно…       — Спасибо, — осторожно перебила она. — Ничего страшного, забей вообще на подарок. Как у тебя с врачом консультация прошла?       Не задержавшись, как обычно, на стуле у входа, а лишь скинув на него рюкзак, он направился прямиком к своей кровати. Все молча следили за тем, как он садится, на полтела скрывшись в тени верхнего яруса, а затем встретились с его взглядом, наконец устремлённым к нам всем — и я узнал вердикт, вынесенный врачом, ещё до того, как Андрей успел что-либо произнести, потому что вблизи стало заметно, какими объёмно-мягкими, вздувшимися, словно подушки, стали его веки, и то, как много красных нитяных прожилок заполонило белки глаз, и то, что сами глаза стали вдвое меньше, чем на самом деле, а нос, наоборот, раздался в ширину, растёкшись по лицу. Между бровей залегла складка, какую обычно вырезает на коже людей боль. К уголку обездвиженного рта чешуйкой присохло пятнышко крови.       Развернувшись на стуле в его сторону, я подался вперёд, наши колени почти соприкоснулись. Мы застыли в точь-в-точь таком же положении, что и во время встречи после возвращения Андрея со сборов. Сцены задвоились, легли друг на друга, наслоились палимпсестными надписями.       Но я отдал бы многое, чтобы настоящее писалось не заново, а под копирку, сделал бы всё, лишь бы снова видеть Андрея хотя бы таким, каким он сидел передо мной в начале мая, ведь тогда в нём не было и десятой части той слабости, которая охватила его сейчас, впервые став настолько неприкрытой и не кричащей даже, нет, — оглушительно вопящей. Вся сломленность прорвалась наружу, перекроила и обезобразила черты, деформировала тело, и даже резкая, внезапная худоба вдруг слишком отчётливо проступила через одежду, словно углы переломов костей и вывихов. В позе не сохранилось ни намёка на способность держаться. Андрей выглядел разбито, разрушено. Мёртво.       Но остальные, очевидно, не чувствовали его так хорошо, а может не так отчётливо видели Андрея с расстояния, тем более, я сидел между кроватями, загораживая обзор, и Давид, высунувшись из-за моего плеча, спросил:       — У тебя консультация вообще была сегодня?       — Да, — с хрипотцой, напоминающей ту, что оставалась в его голосе после однажды услышанного мной крика, ответил Андрей.       Упёршись локтями в свои ноги, я сгорбился, неосознанно вытягиваясь к нему навстречу, опустил ладонь поверх его здорового колена — в паре сантиметров лежала его рука и мне показалось, что пальцы шевельнулись в ответ на моё движение. Но на меня Андрей не смотрел, следя за тем, как Давид двигается на кровати и смещается вбок так, чтобы уловить в выражении лица ответы на неозвученные вопросы. После паузы он спросил:       — Что… Совсем никак, да?..       Я заметил, как по горлу Андрея прошёлся спазм — он попытался сглотнуть, но кадык подпрыгнул и замер под подбородком, не вернувшись вниз, и Андрей, подавившись, хватанул ртом воздух. Я съехал на самый краешек стула, встраиваясь своими коленями между его, хватая его за руку — и он крепко-крепко вцепился в меня. И лишь после этого смог подтвердить:       — Совсем никак.       А потом посмотрел на наши руки, на переплетённые пальцы и сомкнутые ладони с таким выражением мутного, отдалённого удивления, как если бы пытался расшифровать какое-то инопланетное послание или вспомнить наутро увиденный посреди ночи сон, медленно поднял на меня глаза. Никак не отреагировавшие на происходящее между нами люди жили дальше, Рома что-то промямлил на заднем плане, протянул сочувственное «м-да-а», Женя тяжело вздохнула, вложив в выпущенный воздух как можно больше сопереживания, Давид пробормотал: «Блять, хреново…», — и всё это оставалось таким фоновым, неважным шумом, от которого я наконец-то оказался удалённым на такие космические расстояния, что он не способен был повлиять ни на моё склоняющееся всё ближе и ближе к Андрею тело — всего-то пара десятков сантиметров до объятия, — ни на движение моих пальцев, поглаживающих тыльную сторону его ладони, ни на взгляд, который я от него не отводил — а он смотрел в ответ, хоть и издалека, но так, словно старался пробиться ко мне что есть сил, как пробивается ушедший под лёд человек, унесённый течением под толщу замёрзшей воды. Всего секунду — воодушевляющую, восхитительную секунду — мне казалось, что Андрей сможет, что он прорвётся ко мне, выбьется и выберется несмотря ни на что, вынырнет, а я подхвачу и вытяну к себе, в свои руки, в спасительное тепло.       Но вдруг Андрей нахмурился. Неловко поёрзал, словно что-то ткнуло его в ногу. Он нехотя разомкнул наши пальцы, а затем провёл ладонью под своим бедром, что-то старательно там отыскивая, а затем, сдвинув покрывало, нырнул под него рукой, ощупывая постель. И вытащил наружу кулак, выставил его перед собой и разжал пальцы. На его ладони лежала круглая и блестящая, как налившаяся капля смолы, золотая серёжка.