Асимптота

      — Что это?       Кругляшок прокатился между пальцев Андрея, сверкнул в свете пойманного луча. В тот момент никакой угрозы я не почувствовал, подумаешь, находка — мы нередко натыкались на оставленные девочками мелочи, то тюбик гигиенической помады под тумбочкой найдётся, то в углу одной из полок окажется заколка; я лишь удивился про себя — странно, как это она здесь оказалась? — да прокрутил в голове череду воспоминаний: вот я кладу в карман золотистый шарик, вот просыпаюсь на кровати Андрея, вот достаю из кармана телефон… да, точно, наверное, тогда серёжка и выскочила, затерялась в одеялах, под покрывалом, которым я, прежде чем лечь к себе, перестелил постель.       Но не успел я додумать догадку, как вставший сзади Давид заглянул мне через плечо и равнодушно определил:       — Серёжка. — И, о чём-то поразмыслив, добавил: — Аня себе такие хотела. Я планировал ей подарить на Новый год, откладывал, на сайтах там всяких искал… Но Варя раньше купила.       — О, — выдавил Андрей. Он уронил серёжку в мою всё ещё протянутую к нему руку: — Так это Варина.       Золото капнуло мне в ладонь. С опозданием в целую ночь до меня дошла вся шаткость собственного положения. Но я приободрился — ничего страшного, сейчас я его быстренько выровняю, и согласился:       — Да, это Варина, — не глядя отложил серёжку на угол стола, — я её в коридоре нашёл…       Сзади раздалось тихое: «У-у, па-анятна», — это одновременно и одобрительно, и удивлённо протянул Рома, и от такого откровенного, шутливого намёка я немного сбился, а он, найдя паузу, не упустил возможность встрять:       — Так вот из-за чьих туфлей я чуть не убился.       — Убился? — переспросил Давид, Женя в тон ему удивилась:       — Туфлей?       — Ага, чёрные такие туфли, прям под дверью у нас валялись. Я когда под утро к себе заползал, чуть не наебнулся об них… Думал, это твои, Женьк.       — Я хоть раз свою обувь так бросала? — возмутилась она. — Всегда у тележки ставлю. И вообще — нас всю ночь в общаге не было.       Нехорошее предчувствие разрасталось нехотя, тянулось и ползло непозволительно медленно, но едко и удушливо, будто запах протёкшего газа в запертой наглухо комнате, где я стою со спичкой в руке, готовясь чиркнуть ею о коробок. Андрей среагировал раньше, чем я успел открыть рот, переведя взгляд с моего лица вверх, к Давиду:       — Ты не ночевал тут?       И тот ответил:       — Не-а.       — Да мы на ночи кино были, только к семи вернулись, — поделилась Женя. А Давид дополнил:       — И никаких туфель тут не видели.       — Ты чё, — хмыкнул Рома, обращаясь ко мне, — выгнал Варьку с утра пораньше?       Всё складывалось пугающе неправильно. Ещё недавно казавшаяся мне цельной и прочной действительность вдруг развалилась на нескладные, нечитаемые части, а тех малых фрагментов, угодивших на всеобщее обозрение, оказалось достаточно, чтобы собрать из них совершенно иное целое. Я заторопился внести ясность:       — Да не было её тут. Она туфли оставляла когда…       Продолжая самостоятельно собирать раздёрганные на кусочки события и набивать ими пустоту вчерашней ночи, Андрей отмахнулся от моей помощи, обратившись за ней к Давиду, как бы невзначай у него поинтересовавшись:       — А что Лёша, тоже не приезжал? — и посмотрел на пустое компьютерное кресло. И я понял, что опоздал. Давид повторил:       — Не-а.       — Это не то, что ты… — начал я, но осёкся, с наскока встретившись с заточенным, смертоносным презрением, когда Андрей с нечеловеческим усилием вернулся ко мне взглядом; передо мной всё равно, что лезвием размахивали, полосуя воздух у самого лица. Правда, вряд ли он мог меня видеть — столько в его глазах стояло воды, соли, густой прозрачности. Глухие стены, бесцветные баррикады. Я не мог выдавить и звука, онемев от того, как он улыбнулся:       — Повезло, да?       — Ты что, опять с Варей?.. — до Давида доходило с небольшим опозданием, как и любая не особенно интересующая его информация. Я оборвал его:       — Блять, нет. Конечно, нет. Ничего не было. Мы всё время в коридоре стояли разговаривали. Она сюда даже не заходила.       Лицо Андрея приобрело почти смеющееся, почти знакомое выражение, но до того неестественное, до того искажённое, что напомнило оплавленный пластик кукольной улыбки — размытые губы, смазанные глаза. Он фыркнул:       — А туфли под дверь она с коридора закинула?       — Она только в блок заходила, ненадолго…       — Ну, долго-то ты с ней и не можешь, — перебив меня, Андрей криво, дёргано ухмыльнулся и качнул коленом, подтолкнул мою ногу таким прикосновением, каким сопровождают дружеские подколы. Приятельские образы, притворное «мы ничего друг другу не должны». — Даже вон — до своей кровати не дотерпел. Ну, да, тут, на моей, поудобнее. Понимаю.       — Вари здесь не было. Она не заходила в комнату, — я старался над тем, чтобы мой голос прозвучал твёрдо. Ощущение складывалось такое, будто при попытке к бегству передо мной вырастали заборы, возникали заслоны, с грохотом падали каменные валуны. В окончательный глухой тупик я упёрся, когда Андрей глянул на стол, а я, проделав взглядом тот же путь, что и он, споткнулся о серёжку и упёрся в пепельницу — баночка из-под тунца, полная окурков Мальборо пополам с мятыми фильтрами вишнёвых сигарет, а на них — красные штришки от помады, узоры, напоминающие отпечатки пальцев. Дактилоскопическая экспертиза проведена успешно.       Происходящее не укладывалось в голове. Сюрреалистический бред, абсурд какой-то. Двухнедельный январский кошмар, в котором мне снова никто не верит.       — Мы всё время в коридоре курили, — попытался объяснить я, проклиная себя за то, как загнанно и неуверенно звучит мой голос. Волнение перед недоверием Андрея легко маскировалось под волнение перед собственной ложью. — Я просто занёс пепельницу, не оставлять же её там…       Андрей всё ещё по-дружески, с фальшивым весельем протянул:       — Да ла-адно тебе, хорош отмазываться. — И — финальная точка: — От тебя ж её духами за километр несёт.       — Это не от меня, — совсем уж жалко сказал я, хватаясь за висящую на спинке стула толстовку — ну и нахрена я оставил её здесь? — Это вот… Я Варе её дал, потому что холодно было…       — Хватит.       Если бы словом можно было ударить, то он бы несомненно попал мне в рот, выбил зубы. Я замолчал.       На моей стороне могло находиться сколько угодно правды, но в ней не было никакого веса. Запоздало глядя на прошедшую ночь с того обзорного пункта, на который меня будто выбросило ударной волной от подводного, невидимого взрыва, я понял, как страшно ошибся — если вчера каждое моё решение, помутнённое честностью и безоговорочной преданностью, выглядело безопасно и безобидно, то в эту минуту они превратились в ту непростительную глупость, какой и являлись на самом деле. Даже самое дурное животное не попадается в ту же ловушку дважды.       — Андрей, — я попробовал его позвать, но он проигнорировал. Быстро нырнул лицом в ладони, крепко прошёлся ими по глазам, лбу, щекам, постарался скрыть, как-то растереть просочившуюся из-под век стыдную, неудобную влагу, сделать так, чтобы она осталась никем незамеченной — а я всё равно без труда разглядел блеск, разводы, — и выпрямил спину, и я почти увидел, как он выстраивает, сантиметр за сантиметром, косточку за косточкой, новый стержень внутри себя. Он шмыгнул:       — Ну, ладно, — и мазнул тыльной стороной запястья по кончику носа, с силой прикусил губу. — Мне вообще-то… ехать нужно.       — Ты на день рождения не останешься? — мягко поинтересовалась Женя. — Может, посидишь с нами?..       — Нет, я лучше… — Трещинки на губе налились алым. — Да я вообще только переодеться заехал.       — Жаль…       С трудом задвигавшись, Андрей стукнулся своими коленями о мои, больше не осторожничая с больной ногой, и поднялся. Я, не медля, тоже вскочил во весь рост, и мы оказались на таком крохотном расстоянии, что встали едва ли не грудь к груди — в таком положении Андрею сложно было бы протиснуться между мной и кроватью, не снеся меня с пути, поэтому он остановился, и я тоже, и мы застыли, смотря глаза в глаза, я — умоляюще, Андрей — никак. Серо, бесцветно, плоско; почему-то вспомнилось — как лужа на асфальте. Я не знал, что сказать и что сделать, что бы такого придумать, чтобы задержать Андрея рядом хотя бы на те пять минут, за которые можно попробовать всё растолковать, и не в силах был подобрать ни единого слова, заглушённый боязнью, задушенный волнением. Из-за моей спины от ребят не доносилось ни звука, и я лопатками ощущал, как там, между ними, нарастает напряжённая неясность, любопытство. Наконец Андрей не выдержал:       — Чего ты встал-то? Пропустишь, нет? — и сказал он это со смешком, как бы по-соседски, как бы шутливо, как бы таким «эй, приятель» тоном, спасая не то себя, не то — по привычке — меня от чужих догадок. Я же, наплевав на всё, взял его за запястье:       — Андрей, давай мы сейчас…       А он с резкостью, с какой отскакивают от раскалённых предметов, выдернул руку, ощетинившись, одним своим видом огрызнулся: «Не смей ко мне прикасаться». И, приложив, наверное, все те немногие силы, какие у него оставались, оттеснил меня, вырвался в пустое пространство комнаты. Как пристёгнутый на короткий поводок, я рывком шагнул следом, стараясь сдержаться и не броситься к нему, не начать хватать за руки, за рукава, штанины джинсов, не упрашивать — о чём именно, я и сам не знал, позвал только снова:       — Андрей.       И снова не получил ответа. Не обращая внимания, он продолжал делать то, что и собирался: склонился над стулом, на котором лежал рюкзак, достал что-то из внутреннего дальнего кармашка, быстрым движением сунул это что-то в штаны и устремился к выходу. Я — за ним. Мы вышли в блок, оттуда Андрей направился прямиком в туалет и хотел закрыть за собой дверь, но я придержал её:       — Прошу тебя…       Сдерживаться Андрей не стал, вспылил язвительно, грубо:       — Ты что — и поссать мне спокойно не дашь?       Я выпустил ручку. Щёлкнула задвижка, загрохотала по дну раковины вода.       Из комнаты по-прежнему не доносилось ни одного различимого звука, но возвращаться я не стал. Остался стоять в блоке, тупо уставившись на дверь туалета. Я лихорадочно думал — что могу сделать? как всё исправить? и не находил верных вариантов, отказываясь от тех, что приходили в голову спонтанно, необдуманно: первым делом вытащил телефон и решительно пролистал список контактов, но так и завис над строчкой «Варвара», не нажав иконку вызова, вовремя осознав, что тащить её сюда будет плохой идеей, один Варин вид мог подействовать в худшую сторону, да и не согласилась бы она подтвердить мои слова — слишком уж непреклонно, слишком категорично звучало прощальное «Никто не должен об этом узнать», — а если и согласилась бы, то кто бы нам поверил?.. — и я убрал телефон, шагнул было в сторону коридора, но мысль пройтись по тем соседям, которые видели меня с ней вчера, угасла так же быстро, как и вспыхнула, затушенная осознанием — толку от свидетелей нескольких минут, вырванных из многочасовой ночи, никакого не было. Впервые за четыре года я горько пожалел о неисправности коридорных камер, об их неспособности зафиксировать то, за что меня могли спокойно из общежития выгнать, зато — оставить с Андреем.       Я оказался ни с чем.       Мысли мои перебили негромкие, неразборчивые голоса, шаги, затем появившиеся из комнаты друг за другом Давид с Женей и Рома, сжимающий в руках бряцающие пакеты с бутылками, какой-то едой, посудой. Последние двое быстро прошмыгнули мимо, сразу в коридор, поскорее унося за собой смущение и недосказанность, быстро подобрав и спрятав случайно оброненные неловкие взгляды. А вот Давид шагнул ко мне — неуверенно, как бы вопросительно. Я же, не дожидаясь второго шага, вполне однозначно ответил нежеланием разговаривать, встал к нему полубоком, выставив плечо. Давид замялся в растерянности, но всё-таки произнёс:       — Мы до Жени пойдём, там будем. Ты… Спускайся к нам, если что.       Не поворачиваясь в его сторону, не желая встречаться с ним взглядами, я кивнул, а он, кивнув в ответ, вышел. Мы с Андреем, пусть и разделённые стеной, остались наедине. Я снова развернулся обратно к выходу из туалета, уткнулся лбом в косяк, зажмурился, стискивая челюсти, сжимая кулаки, сдавливая самого себя — в себе же.       Это не может быть правдой.       Открыл глаза — нет, может, это она и есть.       Вода по-прежнему гремела и никаких других звуков я расслышать не мог. Я ждал и ждал — ничего не происходило. Спустя какое-то совсем уж, на мой взгляд, длительное время, я не вытерпел и постучался, окликнул Андрея, позвал просьбой поговорить со мной.       Никакого ответа.       Тогда я, подталкиваемый перекручивающим грудь, дробящим рёбра беспокойством, придвинулся ближе, прижался ухом к двери, пытаясь вслушаться в то, что происходит за ней, но не уловил ничего, кроме железного громыхания воды о раковину, казалось — так же железно и громко несётся по моим венам кровь, рокочет в ушах. По какой причине тревога во мне нарастала с каждой секундой — а что если он там?.. нет, нет, — я старался не думать, но после того, как с интервалом в несколько минут постучался ещё два раза, позвал, попросил ответить или открыть и не дождался никакой реакции, то громко, запальчиво объявил:       — Андрей, пожалуйста, открой. Или мне придётся выбить дверь, — и только озвучив угрозу, понял, что действительно собирался её исполнить, мысленно рассчитывая невозможный в тесноте этих стен разбег и достаточное количество ударов плечом о деревянное полотно, способных выбить хлипкую щеколду. Но применять рассчёты не пришлось — Андрей ответил, и ответил голосом, который показался мне парадоксально весёлым, бодрым:       — Не страдай хуйнёй, а.       Затем вода стихла, послышалось шевеление, после которого замок снова щёлкнул. Я едва успел отступить, чтобы дать Андрею выскочить в блок — какой-то весь взъёрошенный, неспокойный, лицо мокрое от воды, руки тоже не вытерты; он чуть не впечатался в меня, но на этот раз ловко проскользнул мимо, просочился в комнату. Я зашёл за ним:       — Давай поговорим. Я всё объясню, — и остановился у выхода, оставив комнату в его распоряжении. Мне была видна лишь его спина и крутящийся из стороны в сторону затылок, когда он отмахнулся:       — Не нужно. Мне и так понятно.       — Всё не так, как кажется. Давай поговорим, Андрей. Посмотри на меня…       Я предполагал, что он проигнорирует и эту просьбу, но вдруг — вспышка в лицо, разряд ночной молнии — встретился с открытой и дружелюбной, почти жизнерадостной улыбкой. Стало до удушливости, до боли тоскливо от того, какое от этой улыбки у Андрея сделалось родное, лучистое и светлое лицо. С такой улыбкой он впервые встретил меня. С такой улыбкой он потом встречал мои поцелуи. Сейчас же — нападал:       — Ну, что? Снова не смог со мной кончить и к тёлкам пошёл? — И с парадоксальным отсутствием какой-либо злости, почти добродушно передразнил моё январское откровение: — Снова побежал убеждаться, что можешь хотеть женщин?       Собравшись, я отрезал:       — Вари здесь не было. Она зашла вчера вечером, постучалась, я выглянул в блок. Я сюда даже пускать её не стал. Она попросила поговорить с ней о том, что было ещё тогда, зимой, после Нового года. Пообещала объяснить, почему она так поступила, почему соврала всем…       — Да ты даже то, что до меня было признать не можешь, — оборвал меня Андрей. Он стоял напротив, в полуметре от меня, сунув руки в карманы, чуть склонив голову вбок — расслабленный, вальяжно-насмешливый, так и не скажешь, что каких-то пятнадцать минут назад он переживал что-то настолько невыносимое, что не выдерживая, плакал, и даже моему взгляду было сложно разглядеть в настоящем его состоянии наигранность или браваду. Он настойчиво повторил: — Скажи уже правду. Ты ведь с ней с того времени, как я на сборы уехал?       — С чего ты вообще это взял? Её тут ни разу…       — А зачем ещё ей сюда таскаться? — смешливо фыркнул Андрей. Складывалось впечатление, что он ведёт спор не более, чем о выборе вкуса йогурта на завтрак. — После всего, что было.       От его такой странной, неподдельной непринуждённости меня пробирал холодок, тревожное раздражение. Я с постыдной лёгкостью наплевал на данное накануне обещание, и задумываться не стал:       — Она заходила только один раз, тогда, при тебе. И заходила она к Давиду. Ей с Давидом хочется быть, понимаешь? Я ей на хуй не сдался, я для неё не больше, чем повод, чтобы с ним общаться. Она и мириться поэтому пришла, чтобы потом с ним продолжать видеться.       Проговаривая вслух правду, я не был готов к тому, как вымышленно, почти фантастически она прозвучит. Андрей посмотрел на меня с презрительной жалостью, разочарованно хмыкнул:       — Ничего получше не мог придумать?       Вновь пришлось лихорадочно прикидывать что могло бы сыграть мне на руку. Варя подтвердила бы правду в одном-единственном случае — если бы узнала, что именно связывает нас с Андреем, поняла бы, кого я теряю на самом деле. Если бы не увидела для своих откровений никакой угрозы. Но я не мог вот так притащить её сюда и открыто во всём признаться, даже сейчас, рискуя, по ощущениям, не меньше, чем собственной жизнью — не мог. Только не ей. Не девушке, которая знала о моей к ней любви.       Но ведь существовал ещё один вариант.       — Хочешь… — Я запнулся, но, не увидев другого выбора, отбросил сомнения и с вызовом предложил: — Хочешь, мы это обсудим с Давидом. Он расскажет… Он сможет подтвердить, что…       Но я не успел закончить предложение, как Андрей вдруг вытянулся ко мне и хлопнул по плечу таким размашистым жестом, каким обычно бодрил меня Вася, но сам он — никогда, и доверительно посоветовал:       — Разберитесь там как-нибудь сами. Без меня, ладно?       И, отвернувшись, отошёл — почти отскочил, — порывисто распахнул створки одного из шкафов с неаккуратно громким хлопком, нырнул к полкам и вешалкам, начиная перебирать одежду, вытаскивая одну футболку за другой, быстро окидывая находку взглядом, а потом откладывая. Мне не оставалось ничего, кроме как продолжить объясняться:       — Мы с Варей правда просто посидели в коридоре, она ни разу даже не заглянула в комнату. А туфли бросила, когда зашла за мной, она вообще босиком была — сказала, что ноги натёрла, потом так и сидела без обуви, и ушла тоже… Наверное, под утро, вернулась и забрала туфли, когда я уже спать лёг, я не слышал даже. И толстовку я свою давал ей, потому что стало холодно. А серёжка… — Андрей не обращал на меня внимания, я попытался позвать: — Солнце, пожалуйста, послушай. Мы посидели в коридоре, поговорили и она спустилась к себе. И я тоже собирался вернуться в комнату, но увидел серёжку на полу и поднял. Подумал, что передам через кого-нибудь, через Женю, там, или Рому, и сунул в карман, а потом…       За то время, что я говорил, Андрей успел стянуть с себя футболку — ту, которую он надел вчера, собираясь ехать на съёмную квартиру, которая липла к его телу под порывами ветра, задуваемыми в открытое окно машины, и которую я снимал с него в красной комнате — и бросить её на крышку корзины для грязной одежды, а затем натянуть на себя другую, чистую, белоснежную. После чего он повернулся ко мне и, не собираясь дослушивать, вполне искренне восхитился:       — Вот это фантазия у тебя.       — Вот именно, что такое, нахуй, даже не придумаешь! — вспылил я на самого себя же, на собственную опрометчивость. — Всё сложилось так, просто совпало…       — Как-то слишком много совпадений, не?       — Я могу чем хочешь тебе поклясться… — от отчаяния я начал божиться, но продолжать не стал.       Меня прервал на полуслове отдалённо знакомый звук — лёгкий скрип, едва различимый короткий скрежет. Не поверив, я вслушался. Андрей же, не заинтересовавшись моей осечкой, углубился в шкаф, энергично расшвыривая вещи; он напоминал вгрызающегося в землю крота, от которого летят наружу комья земли. Я не выдержал и подступил — нас разделяла-то пара небольших шагов, — ухватился за мельтешащий локоть, придержал. Андрей тут же выдернул его из моих пальцев, даже не повернувшись, отмахнувшись от меня не усерднее, чем от назойливой мухи, но… Снова этот звук, странный скрип. И тогда я схватил его крепче, потянул на себя, заставив развернуться:       — Андрей. Что с тобой?       А он, прежде чем снова выкрутиться и отвернуться, бросил на меня неестественно-распахнутый, колодезно-бездонный из-за черноты и широты зрачков взгляд:       — Ничего.       Напряжённая челюсть. Прыгучесть рук. Серая радужка тонкая, как нитка.       — Ты что, обдолбанный, что ли? — я отшагнул назад в неверии.       Он не ответил, занятый выуживанием джинсов — выхватил неаккуратно, не заметив, что за штанину зацепился рукав лонгслива, за которым потянулась и другая одежда, вывалилась, попадала разноцветным ворохом. Андрей пробормотал себе под нос ругательство с преувеличенной весёлостью, быстро подхватил одежду с пола, сунул обратно таким же неразобранным комом. Затем принялся менять штаны на джинсы, и ему даже как обычно присесть для этого не понадобилось. Наблюдая за тем, как он нетерпеливыми движениями вдевает ремень в шлёвки, я спросил:       — И куда ты собираешься сейчас? Куда ты пойдёшь в таком состоянии? — но не озвучил главное — к кому? Андрей добродушно отфыркнулся вопросом на вопрос:       — Как это вообще тебя касается?       Больше всего мне хотелось поверить в это обманчивое присутствие прежнего Андрея — подвижного и порывистого, немного куражного от волнения, предвкушения чего-то хорошего, увлекательного, я так скучал по нему, так тосковал. Но от неестественности и неуместности этого впечатления полз по спине холодок, холодом же выстуживало голову, сковывало морозом нутро, как бывает, когда ступая на кромку льда замечаешь расползающиеся по нему трещины, пока кто-то с беспечной ошалелостью бежит к центру реки. Вот так, будто с прибрежного далека, я наблюдал за удаляющимся от меня Андреем. А он, сменив заодно и носки, забрал рюкзак со стула и шагнул к двери, улыбнулся на прощание:       — Ну, давай. Пока.       У меня была доля секунды — и я воспользовался ей сполна, успев перехватить Андрея за руку:       — Нет. Тебе не стоит в таком состоянии… — на уговоры не находилось ни слов, ни времени, поэтому я, не сумев скрыть отчаяние, выпалил: — Не уходи.       — Мне пора, прости, — миролюбиво возразил он, но, скрипнув зубами, стиснул челюсти так, что лицо его загрубело, добавило словам жестокой, твёрдой непреклонности. Я попросил:       — Останься. Прошу тебя.       Рывком Андрей почти освободил предплечье, но я вовремя сжал его крепче. Он попытался снова, но я сжал ещё крепче. Стиснул неконтролируемо сильнее, с жёстким нажимом, с безжалостным упрямством, и Андрей упёрся второй рукой в мою грудь, отталкивая, а я, поймав и её за запястье, постарался подтянуть его к себе в безотчётном, непреодолимом желании обнять его, прижать к себе так крепко, как смогу, и не выпустить ни за что, ни под каким предлогом — и пусть бы он упирался сколько угодно, вырывался или даже ударил, злился и ругался. Я бы выдержал. Я бы справился. Я был готов к чему угодно, но только не к тому, как его в моей хватке руки внезапно обмякнут, а звук голоса донесётся так тихо и глухо, словно издалека, из глубины, куда он всё падал и падал:       — Отпусти. Пожалуйста, отпусти меня.       И в его лице промелькнуло что-то похожее на панику, на тот самый глубинный, диковатый испуг, который охватил Андрея, когда я, дурачась, поймал его в душевых и удерживал. Как и тогда, мои пальцы автоматически разжались. А он мгновенно рванул к выходу в обход меня и скорее всего успел бы выйти, если бы не травмированное колено и накопленная за месяц голодовки слабость. И я оказался шустрее. В одно движение подскочив к выходу и ухватившись за ручку, я рванул её на себя и громыхнул дверью о косяк прямо у Андрея перед носом. Не сбавляя ход, он с налёта попробовал толкнуть её, но я держал так твёрдо, что она не поддалась и на сантиметр. Соревноваться в силе смысла не было, и Андрей это отлично понимал.       Развернувшись, он вжался лопатками в дверь, в болтающийся на крючке плащ Давида. Мы оказались на расстоянии моей вытянутой руки, почти носом к носу, и меня обдало его нетерпением, как паром; я собственной кожей, будто телефонную вибрацию, ощущал исходящий от Андрея жар, пылкость, разгорячённых выдох. Подвыветрившийся запах парфюма и, кажется, сигаретного дыма — с чего бы?..       — Ты что… — наркотическое дружелюбие сошло на нет, вместо него начинало прорезаться нетерпеливое раздражение, разогреваемая возбуждением нервозность. — Ты совсем ебанулся, что ли?       — Не больше чем ты, — не удержавшись от досады, парировал я. — Нашёл время долбить… Где ты взял вообще?       Смех прозвучал внезапно и жутко:       — Там где взял, уже нет.       Выгадывая момент, он попробовал толчком спины открыть дверь, но я ни на секунду не расслаблялся и без труда удержал её запертой. Андрей был близко. Так невыносимо близко, что я мог разглядеть самую бледную из всех веснушек. Увидеть, как подрагивают прозрачно-белёсые, словно кошачий ус, кончики ресниц. Для поцелуя требовалось всего-то немного наклониться. Но я так давно этого не делал, что вместо этого настойчиво повторил:       — Где ты взял? У кого?       Изогнутая бровь, вопросительное «ты что, не помнишь?» в выражении лица:       — Тася дала.       — Тася?..       Ну разумеется. Девчонка из коттеджа, подружка Миши, готовая поделиться с Андреем не только таблетками. За секунду я успел прикинуть все обстоятельства, при каких они могли снова встретиться, но правда оказалась проще:       — На Новый год, ну? Половинка же осталась.       «А мы тогда вот как сделаем…», — и одна часть таблетки ярким осколком ложится на её язык, а другая часть…       — Она оставалась у меня. Я положил её себе.       И больше никогда не вспомнил. У Андрея память оказалась получше.       — И что? — с неподдельным недоумением спросил он. Переступил с одной ноги на другую, с другой на одну — и так несколько раз. Я оглядел его, не поверив:       — Когда ты успел… Ты что, по карманам у меня шарился?       — Это была моя таблетка, — и в том, как он выделил «моя» сквозило недоумение, мол, а что такого-то? — Я забрал то, что было моим. — И он усмехнулся, вскинув подбородок, с трудом уняв дрогнувшую челюсть: — А чего ты так напрягся из-за своих карманов? Боишься, что ещё какую-нибудь серёжку нашёл бы? Ещё какое-нибудь доказательство того, что ты с Варей трахаешься?       — Не было у меня ничего с ней, — отчеканил я. — Ни тогда, ни вчера.       — Мне похуй, — с хладнокровным вызовом сказал Андрей. И бросил сквозь зубы: — Мне насрать на тебя. На тебя и на то, чем и с кем ты занимаешься.       Сложно было удержаться от сарказма:       — Да я вижу как тебе насрать.       — Ты что… — начал Андрей, но сбился на смех, пожалуй, слишком громкий, ненатуральный, гротескный даже, но вот сейчас — вполне уместный. — Ты думаешь, что я из-за тебя… расстроился? — отсмеявшись, Андрей тряхнул головой. Никакое расстояние — а точнее, его отсутствие — не мешало ему сейчас посмотреть на меня издалека, свысока: — Да ты ничто по сравнению с тем, что для меня по-настоящему важно. Ты мне никто. Ты мне ничего не должен. И можешь делать, что хочешь. Мы оба свободны.       Одно слово за другим — меня будто раз за разом прошивало насквозь раскалённой спицей, так остро и резко, что спёрло дыхание. Я невнятно, трудно, словно слыша себя со стороны, прогудел эхом:       — Свободны?..       Вместо ответа — подёргивание плеч, безгласное «ну само собой» во взгляде. Я качнул головой в отрицании:       — И давно?       — Ну… — Андрей выглядел немного обескураженным, будто и в самом деле не ожидал от меня такой наивности. — С мая. А ты что, ещё не понял?       Спокойствия и рассудительности в этом вопросе было столько, что я растерялся. Знал, что Андрею сейчас нельзя верить, не в таком состоянии, не в эту минуту, но — всё же. Всё же мы оба знали правду, и я понимал её, ощущал сполна, прекрасно осознавал. Просто отказывался верить, отрицал и упирался, как упёрся и сейчас:       — Как я должен был понять? Ты ничего мне не говорил.       — Это было не очевидно, что ли?       — Нет, — ответил я. Про себя повторил — нет, нет. Пожалуйста, нет. А вслух признал: — Да. Да, очевидно. Но я думал…       К горлу подкатило и застряло там всё невыраженное, непрочувствованное, несказанное. И весь я — груда костей, напряжённых мышц, натянутых жил — словно оказался собранным там, внутри, в крохотной удушливой точке у шеи, сконцентрировался в самом себе, отчего перестал видеть Андрея. Я больше не мог разобрать ни выражение его лица, ни взгляд, ни позу, перестал слышать учащённое дыхание и раздражающий скрип зубов, хотя ничуть не потерял в остроте зрения и слуха. Просто весь мир — исчез.       Всё вокруг стёрло и обесцветило, обесценило, смыло.       Мы долго молчали. Почему-то он больше не предпринимал новых попыток выйти, а я почему-то продолжал изо всех сил тянуть дверную ручку на себя, будто то была дверь моего подхваченного колдовским ураганом домика, трясущегося и переворачивающегося в небесной невесомости. И я, в общем-то, больше ничего говорить не собирался, но почему-то всё равно сказал:       — С мая… Ну да. Конечно. Ты ведь даже не хотел целовать меня.       Андрей негромко ответил:       — Зато ты понял — каково это.       — Что?.. — я не расслышал, оглушённый громким, резким, как удар, отчаянием. А Андрей с готовностью пояснил:       — Понял, каково это — когда тебя не целуют в самый нужный момент.       О чём речь, стало очевидно сразу, хоть мы никогда об этом не заговаривали. Я и без обсуждений каждый день вспоминал, как не отважился поцеловать Андрея в самый-самый первый раз — и жалел, как жалеют о главных ошибках, на исправление которых, как свято верилось, есть запас времени и доверия.       Осознание хлестнуло меня:       — Ты мне так мстил?       — Нет. Но я был бы рад, если бы существовала карма.       Я кивнул:       — Радуйся.       — Ты мешаешь. — И он дёрнул головой, указывая себе за спину: — Выпусти меня.       Я не сдвинулся с места. Не мог его отпустить, никак не мог, ни в каком из всех существующих смыслов, больше всего боясь, что он уйдёт. Не от меня уже, а тоже — всех существующих смыслах.       — Тебе нужно протрезветь. А потом делай что хочешь.       — И что ты предлагаешь?.. Мне сейчас тут сидеть? С тобой?       — Да.       — Да я… — он осёкся от возмущения. Отвращение его было настолько ярким, что пробилось ко мне сквозь оглушённость, обожгло, ошпарило. Он скривился: — Мне противно даже стоять рядом с тобой.       — Потерпишь.       — Натерпелся уже, — жёстко бросил Андрей. — Весь месяц терпел, терпел… — Его рука, чуть не задев меня, взметнулась ко лбу, прошлась по лицу усталым, слабым жестом, цепанула ладонью челюсть в попытке удержать её в неподвижности, прижалась скривлёнными пальцами к губам, как заслонкой, будто удерживая за ней рвущиеся наружу слова. Не получилось — он сорвался, начиная палить в меня в упор, в лицо, выстрел за выстрелом: — Если бы ты знал, что я… Если бы ты только знал, как я жалею, что ты появился в моей жизни. Как я жалею, что выбрал это место. Если бы ты знал, как ненавижу всё, что с тобой связано. Ненавижу эту общагу. Эту комнату. Проклинаю каждую секунду того дня, когда зашёл сюда. Когда увидел тебя.       Разумеется, я никогда не получал ножевого ранения, но готов был поклясться — как-то так оно и ощущается, если остаётся в солнечном сплетении.       — Не говори так, — запоздало попросил я. — Не нужно говорить мне этого.       Андрей безжалостно парировал:       — С тобой по-другому нельзя.       Стоило, наверное, дать ему уйти или уйти самому. Но руку мою сковало спазмом, заклинил внутри какой-то механизм так, что мышцы ослабить стало невозможно, и я не мог пошевелиться. Так и окаменел, удерживая дверь, а вместе с ней и Андрея напротив себя. Его глаза — в моих глазах. Я всё пытался выследить в них хоть намёк на прошлую влюблённость, уловить отголосок нежности и тепла, хотя бы самые смутные и далёкие их тени — и не мог. Не мог — и с бестолковой, доверчивой упрямостью не бросал попыток. Проблема была в том, что я слишком хорошо знал, как Андрей может смотреть на меня по-настоящему и никак не мог взять в толк, что настоящего давно не существует.       — Если терпел… — Остриё вращалось в груди. Выкручивало сердце, выворачивало его наружу, на пол, к чужим ногам. — Если я тебе так противен, тогда зачем… почему ты был со мной? Почему ходил со мной, обнимался, говорил… Про песни эти, про руки. Говорил, что хочешь меня. Зачем?       — А как ещё мне нужно было себя вести? — я расслышал в голосе Андрея такие защищающиеся нотки, будто это я, а не он, исходил ненавистью. — Что мне нужно было говорить? На хуй тебя слать? Игнорировать? — Он звучал обвиняюще, напористо: — Ты помогал мне тут, кормил, возил по больницам, оплачивал всё… Что я мог взамен?.. Что я мог сделать в ответ?       — О чём ты? — спросил я, на самом деле плохо понимая к чему он клонит. А Андрей выдавил последний досадливый укор, произнёс еле слышно, себе под нос, себе же в упрёк:       — Зачем ты вообще продал эти часы…       — Часы?.. — Мне не поверилось. До злости, до отчаяния не поверилось: — Ты издеваешься? Что за хуйню ты выдумываешь? Развел, блять, трагедию — и из-за чего? Из-за часов? — я дёрнул дверную ручку вместо плеча Андрея, которое хотелось изо всех сил сжать в попытке вразумить. — Ты ж не серьёзно, да?       Андрей не ответил. Мы остались в полной тишине — он только пару раз зубами скрипнул, нервно дёрнулся, перекосился как-то всем телом и сжался так, что стал похож на смятую ткань, когда её до одеревенения сжимают в пакете вакуумом. Я попытался качнуть отяжелевшей, словно переполненой свинцом головой, чтобы избавиться от услышанного, но оно висело и висело в воздухе, никем не опровергаемое, требующее уточнений. И я спросил:       — То есть, всё это… То есть, ты общался со мной из-за… помощи какой-то?       Вместо ответа он потребовал:       — Выпусти меня.       — Хочешь сказать, что терпел меня, типа, из-за денег? Использовал?       — Выпусти меня.       — Ответь, ну?       Пауза затягивалась. И то, с каким трудом Андрею удалось признание, наталкивало на мысль о его правдивости:       — Да.       Но я не поверил, чуть не рассмеялся:       — Ага, конечно. И лежал тут, обнимался со мной из-за того, что я двери перед тобой открывал? И кончал со мной, потому что я до больницы тебя подвозил? А трахаться со мной ты собирался только из-за часов?       Он отвёл взгляд. Он почему-то отвёл взгляд. Он отвёл взгляд так, как если бы ему стало неловко. Закушенная щека, на ней — вспышка румянца, горячность стыда. Андрей не ответил, и становилось всё труднее списать его признания на попытки задеть меня. А я всё равно упирался:       — Это бред. Ты несёшь эту хуйню мне назло. — И твёрдо добавил то, во что свято верил, за что ухватился, как за последнюю соломинку: — Ты хотел меня. Я же знаю, ты хотел. Я видел.       — Да не хотел я, — досадливо проговорил он. На секунду обессиленно прикрыл веки.       — И что — прям заставлял себя, да? — я всё больше заводился, отрицание тянуло за собой бессильную, слепую ярость. — Через силу? Терпел? Тебе же противно было, м?       — Ну, — и Андрей взглянул на меня снова, посмотрел в упор огромными, остекленело-неживыми и невыразительными, как у покойника, которому нечего терять, глазами: — Чтобы не было так противно, представлял другого.       Я не понял:       — Что?       — Представлял вместо тебя другого, — спокойно объяснил он. А потом, не дождавшись моей реакции, добавил: — Хотя, конечно, сравнивать не с чем. У него получилось намного лучше. Круче, чем я представлял.       Из меня словно выбило весь воздух. Вырвался один лишь хрип, что-то отдалённо похожее на прежний вопрос:       — Что?..       В Андрее ничто не изменилось. Он небрежно пожал плечами:       — Я тоже хорошо провёл ночь.       — Ты… — я подтянул ко рту свободную руку — она вдруг дрогнула и ослабла, как ослабла и та, что держала дверь, но Андрей уже не проверял её на прочность — и прошёлся тыльной стороной ладони по губам, пытаясь согнать с них онемение. — Ты был с кем-то вчера?       — Да.       — С кем?       — А ты что, ещё не понял? — повторил он.       — Нет, — сказал я. На самом же деле убедился ещё на словах «представлял другого». А понял гораздо раньше — как бы я ни старался, у меня ни на секунду не получилось забыть о том, что он жил на той же улице, где мы были вчера. Как-то слишком много совпадений. Андрей подтвердил:       — Я был у Юры.       Я отрезал:       — Это неправда.       Но он молчал. Я попросил:       — Андрей, — дурацким, жалким голосом, — скажи, что это неправда.       Он молчал.       — Ты специально, да? Придумал сейчас это всё, потому что тебе показалось, что я тут с Варей?.. Ты мне так мстишь?       Он всё ещё молчал. А я никак не мог разобрать, что это за чувство вдруг разверзлось во мне и почему оно такой непреодолимой силы, необозримой величины. Только удивился — неужели бывает вот так ошеломительно, непереносимо больно?       — Скажи мне правду.       Наконец Андрей разомкнул закушенные губы:       — Я говорю правду.       Кровь. У него на губах была кровь, и меня затошнило от неё, от его губ.       — И что, ты вчера… — во рту пересохло, язык с трудом ворочался. — Ты ему дал, да?       — Дал, — передразнив, Андрей коротко, но громко хохотнул. С неумолкающим отзвуком этой надрывной насмешки заговорил: — Конечно, тебя только это интересует. А если он мне дал, то не так страшно, да? Не так унизительно. Ну естественно. Для тебя сходить выебать кого-то — это «было ошибкой». Быстренько вставить кому-нибудь — это «ничего не было». А вот если дал…       Лишь с последним услышанным словом я осознал, как много сил потратил на то, чтобы не хватануть Андрея за плечи — или горло?.. — и не встряхнуть его, заставить замолчать. Заметил, как пальцы свободной руки собрались в кулак. Но ни сжатая в нём ярость, ни что-либо другое всё равно не помогли бы отбиться от того, что набросилось на меня сейчас и в одно мгновение растерзало. Я оставался совершенно беспомощным против собственного же воображения, которое все самые сокровенные, тайные, лучшие воспоминания утащило в новую реальность, перебросило в чужие руки, под чужое тело.       С трудом разжав пальцы, я перебил:       — Скажи — да или нет.       — Да, — одним слогом он ударил меня наотмашь. И покривил губы в якобы улыбке: — Я ему дал. Знаешь, подумал — зря подготовился, что ли? Ты же этим не смог воспользоваться. А тут меня наконец-то хорошенько выебали.       Андрей, настоящий Андрей — стеснительный, неловкий и осторожный, — прошлый Андрей, мой Андрей никогда бы так не сказал. Не смог бы — тем более, про себя. И я, собрав в себе все силы для последнего рывка, всё ещё веря в существование другого человека, возразил:       — Я тебе не верю.       А он как-то слишком уж равнодушно согласился:       — Да мне похуй. Можешь не верить ни в него, ни в остальных.       — Остальных?..       Я переспросил и сразу же об этом пожалел, потому что — повис на волоске — Андрей достал свой телефон, разблокировал, что-то пролистнул, куда-то нажал и — сорвался, рухнул вниз — сунул его мне под нос, вверх экраном, на котором открылся диалог из незнакомого мне приложения — разбился, рассыпался на осколки.       — Что это? — голос мой так же разбито дребезжал.       — Да возьми, — и Андрей покачал телефоном перед моим лицом. — Почитай.       Не стоило брать. Но я признал эту ошибку позже. А в ту минуту отпустил дверь и схватил телефон. Уставился в него. Взгляд мылило, сводило в расфокус, но я всё равно увидел, что единственным исходящим от Андрея было фото. Оно вытеснилось последующими сообщениями за верхнюю рамку экрана так, что на виду оставался лишь самый край снимка, но мне не требовалось видеть его целиком, потому что я и так — в мучительных деталях, в знакомых наизусть пикселях — знал, что на нём изображено. Эта фотография была сделана для меня, в то время, когда Андрей уезжал на одни из последних мартовских соревнований, а я скучал, считал минуты до встречи и хотел его ужасно, и сейчас с тошнотворными подробностями вспоминал, как часто открывал это фото, оставаясь наедине с собой, как кончал, смотря на завитки волос, изгиб спины, приподнятые бёдра. Обнажённые ягодицы. Ямочки на пояснице.       Теперь всё это досталось другому. Кому именно — я не разобрал, не вчитался в никнейм, а на юзерпике был один полуголый торс, спортивное крупное тело, лица не разглядеть. За фото следовала вереница входящих. Из них я выхватил лишь отдельные слова — «горячий», «хочу», «дал бы тебе», — но два последних сообщения прочёл целиком: «я на машине, хоть сейчас подъеду, отсосу» и «сюда пиши, жду» — и латиница имени пользователя в другом мессенджере. Отправлено три дня назад. За три дня до этого идиотского недопонимания с Варей, до известия о невозможности операции, до нашей неудачной поездки на квартиру.       За три дня до любого оправдания.       Я не стал листать выше. Не смог. Ощущение было такое, будто вместо букв в глаза брызнуло раскалённым маслом. Вместо света экрана лицо обдало кислотой, разъедающей кожу, выжигающей внутренности. Разрушающей что-то глубоко внутреннее, вскрывающей самое потаённое, самое уязвимое. Но я ощущал это словно отдельно от себя, где-то в теле, но не в сознании. Понимания боли больше не было, как не бывает его у тех, кто пустеет от болевого шока и продолжает жить на автомате, сомнамбулически-бесчувственно, бессмысленно. Расщепленное «я»: тело в огне, голова — на отсечение.       Единственное, чего я захотел, так это избавиться от телефона — и побыстрее. Отмахнулся, отшвырнув его Андрею обратно в руки, но поторопился, сделал слишком резкое, неуправляемое движение, и промахнулся, отправив его в стену. Телефон с размаха ударился о неё, отскочил, переворачиваясь, и откатился вбок, к столу; защитное стекло лопнуло, разошлось паутинкой трещин. Вместе с громким звуком удара Андрей вздрогнул и съёжился, а затем дёрнулся в сторону, хотел, наверное, поднять телефон, но почему-то остался на месте. Я видел, как побелело его лицо, стоило мне открыть рот:       — Ты встретился с ним?       Дыхание сбилось, заскакало, я словно бежал, оставаясь пригвождённым к месту, гнал себя изнутри.       — Говори — встретился или нет?       Пауза — короткая, устрашающая. А потом:       — Да.       Что-то громыхнуло, скрипнуло, стукнуло. Руку сковало болью раньше, чем я вообще успел о чём-либо подумать. Я заторможено посмотрел на сжатые пальцы, а там, на верхушках костяшек, яркие ссадины, красные, будто кисточные мазки, следы — это я так саданул в дверь и шаркнул о неё кулаком, что сбил кожу, дорвавшись-таки до трезвящего ощущения громкого взрыва прямо в костях. Бывало, что я как-то так и выпускал злобу: бил в подушку, грохал ладонью о стол, дрался — защищаясь и нападая первым. Но сейчас вышло иначе. Парализующим неверием накатило понимание — удар пришёлся в точку всего-то несколькими сантиметрами дальше лица Андрея.       Когда я всё же с усилием поднял голову и посмотрел перед собой, позади него разверзлась чернота — за настежь распахнувшейся от моего удара дверью неосвещённый блок казался всего лишь фоном, прямоугольником чёрной бумаги. Андрей на нём — случайный луч, светлая полоса.       На слабых ногах я сделал шаг назад. Моя рука сама по себе взметнулась вверх — я всего-то хотел провести ею по своей голове, схватиться за собственную макушку, но Андрею хватило одного лишь колебания воздуха. Он инстинктивно пригнулся и отпрыгнул, чуть не споткнулся о порожек, но успел схватиться за косяк, а вторую руку одним взмахом выставил между нами, ограждая лицо предплечьем, остриём локтя защищая висок. Расставленные пальцы, раскрытая ладонь — против моего кулака.       — Пожалуйста, не надо, — выпалил он.       Снова этот страх, закоренелый, неуправляемый страх, неперебиваемый и неперекрываемый ничем, ни здравым смыслом, ни эйфорией наркотика. Он достиг своего пика.       Стараясь сделать движение как можно более медленным, я опустил руку со своей головы вниз. Андрей, поняв, что я больше не собираюсь его трогать, а выход уже свободен, наклонился, подхватил с пола телефон и выскользнул в блок. Там он быстро, наверное, даже не зашнуровавшись, надел кеды, и выскочил в коридор. Шаги стихли так быстро, как если бы он снова мог бегать.