Асимптота

      — Ты как вообще?       — Нормально.       — А чё это у тебя, — кивок на мою руку, — кровь, что ли? Пиздился с кем-то?       Перехватив сигарету пальцами левой руки, правую я сунул в карман мастерки.       — Нет.       Подавшись вбок, ко мне, в надежде на более детальный ответ, Сёма снова выпрямился, хлопнул меня по спине — ладно, мол, как скажешь. Он сидел прямо на капоте припаркованной у общежития Ритиной машины, возле которой мы собрались полукругом разношёрстной компанией, и курили, стоя в нескольких метрах от крыльца. Никто не прятался, поджидая возможность залезть через окно, потому что под вечер (едва-едва темнело, на небо ложился закат, будто кондитерскими слоями — кремово-пышными, мягкими, цветастыми) двери распахнулись для всех. Причины такого подарочного события Рома бесперебойно объяснял всем, кто к нам постепенно присоединялся: сначала Сёме с Ритой, затем однокурснице Жени, после — одному из общажных пацанов, который планировал присоединиться к празднованию где-нибудь посреди ночи, но увидел нас в окно и вышел полюбопытствовать, чего это мы тут столпились. Сейчас же Рома вещал только что подоспевшей к нам бывшей коллеге Жени (они работали вместе прошлым летом на какой-то околоволонтёрской должности, кажется, в библиотеке):       — …и вахтёрша свалила. Как я понял, ей позвонили и вызвали — то ли соседи её топить начали, то ли она соседей затопила, то ли ещё что-то такое. Короче, ей понадобилось срочно уехать, а вахту оставить не на кого, вот она и вызвала Иру… Ира — это наша новенькая вахтёрша, она тут с зимы работает. Нормальная, не старая хоть… Как она устроилась, я решил — нужно пользоваться шансом, свой человек на вахте лишним не будет. Нашёл с ней общий язык, заобщались. Вот я попросил и она…       — Нашёл язык, — хмыкнул Сёма так, чтобы слышно было одному мне, — у неё между ног.       — …и она, — продолжал Рома, — согласилась запустить всех. Одно условие — заходить вместе, чтобы ей не пришлось разбираться кто есть кто. Вот, ждём сейчас последнего и поднимаемся.       Подруга Жени (хоть она и стояла рядом, а я не помнил её лица, потому что стоило отвести взгляд, как оно моментально забывалось) поулыбалась:       — Полезные связи у тебя, конечно.       Рома расплылся в ответ:       — Исключительно деловые.       — Половые, — так же негромко поправил Сёма.       Его шутки доходили до меня с большим опозданием и не производили никакого эффекта. Но с ними всё равно было чуть лучше, чем если бы Сёмы не стояло тут вовсе.       Он и Рита вернулись в общежитие случайно. Поздравить Женю они заскочили проездом, минут на десять, и остаться на ночную пьянку Рита ожидаемо отказалась: «Я бы с радостью, но в окно залезть не смогу — высоты боюсь ужасно, да и как тут на каблуках и в таком платье?», — после чего они уехали, по пути завернув поужинать в какой-то ресторанчик на выезде из студгородка. Там Давид их и поймал звонком с приглашением зайти через двери — пришлось разворачиваться. Отказать Сёме, соскучившемуся по общаге, у Риты причин больше не нашлось, тем более, когда он с такой жадной радостью предвкушал воссоединение старого состава нашей комнаты, каким мы не собирались со времён, вроде бы, моего дня рождения. Оставалось дождаться Васю — с полчаса назад он гаркнул в телефонную трубку, что задерживается по каким-то рабочим делам, наверняка зависнув в паре десятков метров над землёй напротив недомытого офисного окна.       Подумав об этом, я посмотрел на здание общежития, даже под закатным солнцем светящееся, как новогодняя гирлянда с одной-единственной перегоревшей лампочкой — окружённое светлячками других стёкол и вытесненное под крышу, к дальнему углу здания, оставалось бессветным лишь окно нашей комнаты. Квадратный провал в пустоту, в одном углу которого слёзно белеют огарки свечей в винных бутылках, во втором мнутся бумажные комочки — отсюда в них журавликов не угадать. Я ушёл из комнаты почти сразу вслед за Андреем, и больше не возвращался, а всё равно чувство было такое, будто и спустя несколько часов я до сих пор там, застыл напротив распахнутой двери, покорёженый, развороченный и смятый, как груда металлолома, в какую превращается машина после лобового столкновения с многотонной неотвратимостью.       Но если сознание и замерло, то тело продолжало движение. Существовало себе спокойно, целостно — и было в этой телесной, физиологической живучести что-то неправильное, по-звериному парадоксальное, как бег обезглавленной курицы или движение отрезанных щупальцев осьминога. Какая-то тараканья жизнеспособность. Стоило шагам Андрея стихнуть, как я развернулся к столу, ответил на пару рабочих тегов, взял телефон, сигареты, мастерку, что ещё?.. набрал сообщение Давиду заторможенными пальцами: «Спускаюсь. Захватить что-то?», и, не дождавшись ответа, сбежал на второй этаж. Приволок собственное одиночество в спасительную многолюдность, запрятал среди других наполненных тел своё пустое. Там, вокруг Жени, плескалось парадное буйство, лился смех и музыка, журчала болтовня. Бурлила и кипела сама жизнь, в которую я с разбега и нырнул, боясь в тихой и неподвижной заводи нашей комнаты пойти камнем ко дну. И меня подхватило течением, понесло.       С тупой, механической монотонностью действуя по указу девочек — то поставь, это принеси, сюда передвинь, отсюда убери, — я втянул себя в подготовку к празднику. Два раза сходил с одним из приятелей Жени (её сосед из блока напротив, историк-архивист, субтильный неловкий пацан в очках, с которым мы взаимно поддерживали молчание) до супермаркета, где мы в первый заход купили всё необходимое по списку, а во второй докупили то, что забыли записать; после я, в компании лингвиста Димы, всё же сбегал до ближайшего книжного за подарочным сертификатом и открыткой, а потом помогал с приготовлением еды в одиночку возившейся у кухонных тумб Ксене. Стол собирался небедный, а-ля шведский — необычные закуски, хорошие продукты, игра в зажиточность, пусть и неубедительная, — и Ксеня, за неимением подмоги в виде куда более умелых женских рук («Нет, Жень, ты сегодня ничего не делаешь!»), скрепя сердце приняла мою помощь. Однако, попробовав собранные мной из омлета, творожного сыра с зеленью и слабосолёной форели рулетики, разразилась неподдельным восторгом: «То есть, всё это время ты скрывал, что умеешь вкусно готовить?». Не придумав в ответ никакой шутки, я пожал плечами. Правда была в том, что последние пару недель это блюдо оставалось одним из немногих, к которым Андрей соглашался прикоснуться, и я с усердием набивал руку в намерении сделать его как можно лучше.       Мелькнула мысль — нужно оставить чуть-чуть на завтра. Наверняка Андрей вернётся уставший и хоть немного проголодается, согласится поесть. И я, найдя на полках контейнер, отложил несколько рулетиков и спрятал подальше в холодильник, заставил пакетом с молоком и банками с фасолью и кукурузой, чтобы никто случайно, в пьяной охоте за закуской, их не нашёл.       Во мне с силой анестезии, почти наркозного обезболивания — туман вокруг, расплывчатая реальность — засело непонимание. Сопротивление неизбежности, похожее на попытку задержать дыхание в окопе, в который пустили отравляющий газ.       Но как бы крепко я ни зажимал себе рукой нос и рот, стараясь не сделать самоубийственный вдох, я понимал, что надолго запасённого кислорода не хватит. Внутри меня всё грохотало и скрипело, ломалось, крошилось, трескалось (и когда это я успел столько выстроить и возвести? почему так крепко, почему так много?), и казалось, что вот-вот, в это самое мгновение, в следующее, нет, вот в следующее — точно, всё рухнет, а я расклеюсь прямо на глазах у всех, развалюсь и рассыплюсь, что ещё секунда — и я не выдержу, не вынесу. Но минута сменялась минутой, час шёл за часом, а я почему-то всё выдерживал и выносил. Хотя легче было бы, если бы всё-таки нет.       Об Андрее я старался не думать. Хотя он — своим острым, прыгучим именем, своим ярким, пламенным образом — раз за разом вскакивал в голове: то улыбчивый, мягкий, взъерошенный — мой, близкий, нужный, обнимаемый мысленно, окружённый ритуальным «вернись, вернись»; то чужой, угрюмый, немой и не мой, отталкиваемый. Ненавистный. И это было странно — ненавидеть его. Неправильно. Невозможно. И мир переламывало этой невозможностью, выворачивало невиданными, страшными гранями. Воспоминания, всегда одиночные и нежеланные, то и дело пробивались ко мне, словно иглы, проткнувшие сиденье, на которое я упал, или угодившие в еду осколки стекла — хруст на зубах, изрезан рот, вспорото горло изнутри. Невозможно произнести ни слова.       Да и незачем. Разговоров об Андрее я ни с кем не заводил. Не представлял, как о нём вообще можно заговорить. Какими словами? Что именно?.. Не представлял и как отвечать на вопросы, а потому избегал близких расстояний со свидетелями, заставшими начало нашей ссоры, а те тактично молчали и делали вид, что ничего такого и не увидели. Андрея упомянули лишь раз, в процессе быстрой, деловитой болтовни, когда к филологам с поздравлениями зашла Варвара — в пижамной футболке, но в джинсах, мокрые волосы собраны тюрбаном полотенца, зато губы — лепесток бордовой розы, глаза в чёрной дымке. Ни мне, ни Давиду её внимания не досталось ни на мгновение больше, чем того требовало брошенное издалека приветствие. Получив подарок, щедро приправленный празднично-лестными словами и поцелуями в обе щёки, Женя подняла брови домиком, состроив жалобную гримасу:       — Варь, ну оставайся хоть на часик, посидим чуточку…       — Прости, — протянув последнюю гласную и мастерски сыграв сожаление, Варя сжала в своих руках Женины ладони, — совсем не получается! Мне как раз через час выезжать, ещё бы собраться успеть…       Насколько я понял, Варя сбегала к какой-то подружке на какую-то помощь. И насколько я догадался, она использовала этот вариант, чтобы не обидеть Женю своим отсутствием на дне рождения, а Аню не расстроить чересчур тесным и долгим общением с Женей (тут бы пригодился я, как веская причина находиться рядом с Давидом, но — увы). Не заинтересовавшись болтовнёй, я отвернулся к кухонным тумбам, чтобы разобраться с ветчиной для нарезки. Голоса продолжали звучать фоном, сливаясь с напевом «Kids with guns», включенной Давидом, который Гориллаз, вообще-то, не жаловал. Сам Давид полулежал на одной из кроватей и читал что-то для подготовки к экзамену.       — После одиннадцати-то хоть заглянешь? — настаивала Женя.       — Да я пока даже не знаю вернусь ли в общагу ночевать. А если вернусь, то поздно… Вахтёршу лишний раз дёргать не хочется.       — А мы с вахтёршей уже договорились, она в два часа ночи будет открывать двери, Софа должна приехать.       — Ого, а что она так поздно?       — У неё не получилось раньше со смены отпроситься. Она вообще не должна была возвращаться, но раз тут так повезло с вахтой, решила приехать, а Рома договорился, чтобы её пустили. Вот ты бы с ней вместе и зашла…       — Ну-у, раз можно будет так сделать… Я подумаю. Вообще, конечно, там, у Алины, на всю ночь оставаться не хочется, да и к вам заскочить было бы хорошо…       — Да приезжай. Мы тебе и вино оставим, и вот — закуску отложим… — начала Женя, Ксеня подхватила:       — Лёш, ты тогда весь сыр не выкладывай, убери немножко в холодильник. Ага, чеддера побольше клади и пармезана пару кусочков, оливки ещё…       — А чё из этого пармезан?       — Да вот же, этот…       Лёха-журналист, заглянувший к девочкам до начала общего сбора, чтобы под предлогом помощи подъесть со стола салаты, уже разложил полукругами нарезанный мной сыр по тарелкам. Вздохнув, принялся выбирать и перекладывать указанные Ксеней кусочки на блюдце, которое я ему передал.       — Ой, Лёш, да ты столько не оставляй, — оглянувшись, запротестовала Варя, — я всё это не съем.       — Может, ещё кто-то придёт, — подумав, возразил Лёха, который только-только поправил разрушенную конструкцию сырных вееров. Ксеня, придирчиво оглядывая стол, пожала плечами:       — Да вроде никого не ждём больше.       Лёха схватился за последнюю соломинку:       — А Андрей, кстати, чё?       Не сумев проконтролировать себя, я обернулся. Успел уловить быстрый обмен взглядами между Женей и Давидом — они будто мяч друг другу отбили. Но Лёхе никто из них не ответил, и он обратился ко мне:       — Димас, Андрюха-то будет, нет? Он где вообще?       При взгляде на его по-приятному простое, спокойное лицо (брови вразлёт, высокие скулы, угловатая челюсть — в целом, симпатичный, наверное) я ненадолго пришёл в себя. Из забытья выдернуло резко, хлестнуло пониманием произошедшего; чувство острое, жгучее, будто кожу прищемило, только изнутри и — всю, целиком. Андрей был не со мной. Не со мной, всё это время не со мной. Он был с другим. Он был с другими. Закрутились перед несходящей с глаз пеленой, как на проекторном полотне, новые картинки, постановочные кадры. Может, между Лёхой и Андреем что-то было. Может, Андрей всё-таки согласился на то давнее приглашение. Может, Андрей скрывал от меня что-то. Ты же веришь мне?       Во мне словно прогремел взрыв. ДА ПОШЛО ОНО ВСЁ. Нутро разворочено, рёбра — в крошево.       Но снаружи я остался неподвижным и всего-то огрызнулся в ответ:       — В душе не ебу.       — Он вроде с Тасей, — неожиданно вставила Варя.       Не удержавшись, я посмотрел на неё в упор, а она в ответ близоруко прищурилась, словно пыталась прочесть плохо видимый с расстояния текст, написанный примерно на уровне моего лица. Немного помешкав, Варя добавила:       — Тася только что видео выкладывала… Там он был. Я даже не думала, что они до сих пор общаются.       К тому, чтобы выглядеть равнодушным, пришлось приложить уйму сил, которых хватило не больше, чем на секунду, и я сам не осознал, как моё удивление прозвучало вслух, вырвалось само по себе:       — Какое видео? Что там?       — Да ничего особенного… — взгляд Вари приобрёл медлительную вдумчивость, рассудительность — таким обычно оглядывают головоломку, кубик Рубика, например, или столбцы судоку, перед тем, как сделать ход, гарантирующий быстрый путь к полной разгадке. Однако, руки её действовали спешно, когда она достала из кармана свой дешёвенький Хуавей и, открыв приложение и найдя аккаунт Таси, протянула его. Во второй раз за день в моём распоряжении оказался чужой телефон.       — Что за Тася? — послышался голос Давида. — Это та, которая по всем притонам таскается?       — Ну уж не знаю где она там таскается…       — Антон просто рассказывал про одну там Тасю. Вроде как сейчас, после всех облав, у неё единственной можно что-то нормальное достать.       — Слушай, я об этом не в курсе. Мы с ней на Новый год познакомились и не виделись больше, — Варя пустилась в объяснения, но я их не слышал.       На видео и вправду не было ничего примечательного. В кадре довольное, танцующее само по себе лицо Таси — обведённые яркой косметикой веки залипают в моргании, губы то и дело поджимаются, язык перекатывает по рту несуществующую то ли конфетку, то ли жвачку. На заднем плане рябая от скачущего света квартира, битком набитая людьми: затылки, плечи и спины, незнакомые, разновозрастные лица, между которых в первые пятнадцать секунд мелькнула хорошо узнаваемая рыжая макушка, а на втором видео высветилась улыбка, адресованная собеседнику, невысокому короткостриженному парню, на вид старше Андрея лет на пять-семь. Приняв, что ничего нового, даже если посмотрю видео по четвёртому кругу, подметить не смогу, я отдал телефон Варе и, ничего не сказав, вернулся к разделочной доске и ножу.       Да пошёл он.       Дальнейший разговор пронёсся мимо меня и смолк, и я не заметил, как из него один за другим выпали все голоса — просто в какой-то момент обернувшись, чтобы поставить на стол миску с салатом, заметил, что в комнате остались я и Ксеня. Она позвала:       — Сейчас ребята подъедут, пойдёшь встречать?       Кивнув, я последовал за ней, навстречу звуку мотора приближающейся к подъезду знакомой маленькой машинки. Оказавшись на улице наконец выдохнул — смог всё-таки не наделать, не наговорить глупостей.       Из-за такой вот сдержанности я легко убедил себя, что неплохо держусь. Может, немного более молчаливо, чем обычно, чуток отстранённо, но, в целом-то — ничего, да? Нормально. И я затыкал этим «нормально» все вопросы о самочувствии и делах, какие рано или поздно, по причинам, о которых я не собирался размышлять, приходили окружающим в голову, звуча то участливо, то заинтересованно, то слегка настороженно — как вот от Сёмы. И всего единожды равнодушно. Это подошедший Вася после поздравительных объятий с Женей спросил:       — Чё, как дела?       — Нормально, — сказал я, хоть он этого ответа, в отличие от остальных, не ждал.       Вася пожал руку вскользь, прошёлся ладонью — мозоли, неоттирающиеся крапинки краски, въевшаяся под ногти грязь — о мою ладонь походя, как бы невзначай. Пустой жест, мелкая обязанность. И глазами он со мной не встретился, и взгляд на мне не задержал, едва-едва цепанув им кончик моего носа. А я почему-то, стоило заприметить его возникшую вдалеке фигуру, всё не сводил с него глаз, хватаясь ими за уверенно-ровные линии плеч и спины по привычке, давно превратившейся в самообман — вот он-то точно поможет, гарантированно выручит, да просто подлечит своим присутствием, подлатает любое ранение парой неподходящих, но нужных слов. Воспоминание, в котором Вася, расхаживая взад-вперёд по комнате, придумывает план моего спасения от расставания с Викой, было совсем свежим, словно вчерашним.       Только вот теперь всё было иначе. Об Андрее я бы заговорил с Васей в последнюю очередь. Точнее — никогда.       Вдобавок Вася и сам сторонился меня. Встал поодаль, развернулся полубоком, подкуриться потянулся к Давидовой зажигалке, пошутив про его новый серебристо-пыльный, тоненький неотглаженный плащ: «Ты в нём как использованный гондон». В другой раз я бы добавил: «Как и без него», — и вот мы с ним на пару уже отбиваемся от Давидовой язвительности и Сёминых подначиваний, ржём и разгоняем шутки, одну глупее другой. Но сейчас я молчал. Слушал, как он разговорился с Ромой, снова пересказавшим все условия новых вахтенных порядков, как облегчённо выдохнул:       — Заебись, что через окно лезть не придётся. А то я сегодня целый день в обвязке, спина отваливается… Заебался, — и он зевнул так широко, что можно было пересчитать все зубы. И с сожалением пнул носком кроссовки потрёпанный рабочий рюкзак: — Зря только страховку тащил с собой.       Рюкзак, который Вася, оказавшись в нашем кругу, скинул прямо на землю, и вправду выглядел внушительным, и я примерно представлял сколько там метров крепких толстых верёвок. Давид — он и сам подошёл недавно, отлучившись, чтобы со скидкой за самовывоз забрать пиццу — участливо поинтересовался:       — Много работы сейчас?       — Да дохуя, — Вася почесал щёку сгибом ладони. От долгого нахождения на солнце он успел неровно, испачкано загореть, как загорают рабочие и строители. — Сейчас самый сезон с этими окнами и покраской, погода ещё хорошая. Каждый день смены. Нет, охуенно, конечно, что с деньгами пока проблем нет, но отдохнуть тоже хочется. — И он потянулся со звуками позвонково-костяных щелчков, слышимых даже с расстояния. Рома напрягся:       — Так, а в субботу-то всё в силе остаётся?       — Сто процентов. Если что-нибудь вылезет, отмажусь.       — Ништяк, — повеселел Рома. — Там, в этом баре, часа за два до начала будут ещё пиво новое презентовать. Какое-то крафтовое они завезли, первую кружку по себестоимости обещают. Может, заранее придём?       — Заранее точно нет. Ладно, давайте… — Вася вскинул рюкзак на плечо, разворачиваясь к дверям общаги, но Рома его уже не слушал, обращаясь ко мне:       — А ты, Димас, пойдёшь? — Я не сразу отреагировал на оклик, в который раз засмотревшись на окно нашей комнаты, поэтому он повторил громче: — Эй, Дим? Ты со мной, не?       — М? — Я опустил голову, обернувшись к Роме.       — Пиво, говорю, пробовать пойдешь? Часа за два до финала.       — Какого финала?       — Финала ЛЧ, ну.       Словосочетание словно вывалилось на меня из другой жизни. Поздние этапы Лиги Чемпионов, за которой мы с Васей три года подряд неотрывно следили весь второй семестр, с наслаждением переругиваясь и споря, попутно соревнуясь в фэнтези и всё чаще уходя попинать мяч на растаявших футбольных полях, на этот раз прошли мимо, и даже о драматичном вылете Ливерпуля из полуфинала я узнал не из прямой трансляции, а из ленты в соцсетях, и не испытал по этому поводу никаких эмоций, безжалостно растратив их все на Андрея. Скажи мне кто-то об этом год назад — не поверил бы. Сейчас же я без особого любопытства поинтересовался:       — Куда?       — Куда-куда. В бар же идём смотреть, ещё позавчера забились на следующую субботу, — Рома обескураженно крутанул головой от меня к Васе и обратно, поразившись моей неосведомлённости. — Вася, вон, всех собирал. Ты не знал, что ли?       Разумеется, нет — ни к каким «всем» я больше не принадлежал. Будто в подтверждение тому Вася метнул в меня многозначительный взгляд — смесь досады и раздражения, хмурая стыдливость, и я подметил, как в упрямом отторжении сжались его резцы на сигаретном фильтре, как мелькнула и в миг пропала, оставив после себя глубоко разрушительный след, неприязнь. Хмыкнув, я потёр уголок глаза костяшкой пальца, и сказал:       — Не. Я вообще не пойду. Не смогу, занят буду.       — Что это у тебя там настолько важное, что ты даже… — начал Рома, но Вася, сделав последнюю затяжку, перебил:       — Погнали уже в общагу, а. — И тряханул рюкзаком, заставив страховочные железки звякнуть о стекло: — Водка греется.

***

      Но разливать водку по рюмкам они принялись не сразу. Сперва сходили на пятый этаж — очень уж Васе с Сёмой хотелось поприветствовать нашу комнату, будто старого приятеля, с которым можно повспоминать истории прошлого и выкурить по сигарете, высунувшись в распахнутое окно, поразглядывать показанные им давным-давно забытые вещи, перебрать памятные детальки. Я же, оттягивая возвращение в собственное жильё, сослался на помощь в мебельной перестановке в комнате Ксени и Жени, свернул на второй этаж. Снова все вместе собрались лишь к одиннадцати.       План у меня был такой — выпить как можно больше и затуманить голову как можно плотнее. Но он не сработал и наполовину. Я не успел прикончить третью порцию виски с колой, как отключился, сидя на перемещённой мной же в дальний угол кровати. На короткий час провалился в гнетущую, гулкую дрёму, больше похожую на погружение в переполненную ванну, сквозь воду и чугун которой далёкими звуками до меня доносились стук и вибрация каких-то треков Кристал Кэслс, голоса, пляшущие прыжки, взрывы смеха. От последнего я и очнулся. Внезапно нашёл себя навалившимся на Давида — тот, не двигаясь, сидел рядом так, как мы и расположились, стоило нам отыграть весь сценарий начала дня рождения: поздравили, подарили подарки, подняли с тостами первые рюмки. Сейчас в руках Давид вместо рюмок держал два стакана и, заметив, что я проснулся, протянул мне тот, который я, засыпая, чуть не выронил из ослабевших пальцев:       — Доброе утро.       — Не, спасибо, — отказался я и, пройдясь тыльной стороной ладони по краешку рта, чтобы убедиться, что там нет слюны, поинтересовался: — Долго я тут?..        Давид глянул сначала на своё плечо, чтобы убедиться в том же, а потом на часы:       — Недолго. Минут сорок, наверное.       Я осмотрелся. Все, кроме нас с Давидом, теснились у стола с едой — пара человек стояли, держа закуски, нанизанными на вилки или шпажки, но большинство сидели, заняв подоконник, стулья, другую кровать и свободный пятачок пола; в руках у всех стаканы, на коленях — тарелки — и наблюдали, как Женя со своей одногруппницей, лицо которой я так и не запомнил, кружились посреди комнаты в каком-то странном, пантомимно-театральном вальсе. Сёма с Ритой о чём-то шептались, будто целуя друг друга в уши. От Васи моему взгляду досталась лишь спина. Заметив рядом с ним Варю с Софой, я понял, что время перевалило за два ночи.       После внезапного и короткого провала в сон я ощущал себя одновременно и неподъёмно тяжёлым, и опустошённым в ноль. Музыка будто колотилась о черепную коробку изнутри, от приторной удушливости кальянного дыма воротило. Я вдруг осознал, что впервые ошибся, выбрав людей, среди которых боль заострилась, стала невыносимой в своей невыраженности. И мне страшно захотелось уйти. Уснуть, провалиться в недосягаемость, оглохнуть, ослепнуть. Забыть обо всём. Вернуться к Андрею. Вот так же проснуться — а моя голова у него на коленях, под его ласковой, горячей ладонью, в комнате стыло и зябко, за окном тьма, вьюга, не понять какое там по календарю время года, но на самом деле, конечно — зима, и неважно, какое время суток, всё равно будто поздний вечер, и я всего лишь немного забредил, может, чуть-чуть подскочила температура от того, что вчера полночи проспал без стянутого с меня Андреем одеяла и замёрз, а вечером, пока бежал от университета к спорткомплексу, чтобы встретить его у входа, наглотался колючего холода, и теперь вот — приснится же всякое. Я бы ни слова не сказал об увиденном кошмаре. Я бы только обнял его, зажмурился ему в шею, сделал бы наконец спасительный вдох, обретя реальность. А Андрей, как это уже было однажды, в один из десятков таких одинаковых вечеров, пробормотал бы, цепляя губами шрам на моём виске:       — Давай останемся в этом дне навечно.       — Давай, — я не задумался в тот миг, не задумался бы и сейчас. Но тогда ещё уточнил:— А почему именно в этом дне?       — Не знаю. Он мне кажется особенным.       — Особенным? Чем?       — Тем, что в нём ничего особенного кроме того, что мы вместе.       Я же согласился. Я же остался в том дне. Исчез в последних зимних вечерах, потерялся в первых неделях весны. Что я тогда делаю здесь?       Сдвинувшись на край кровати, я уронил голову к поднятым ладоням, упёршись локтями в колени, и почему-то именно в этот момент — неподходящий, спонтанный — почувствовал, что сейчас вот так запросто возьму и впервые за долгое-долгое время по-настоящему расплачусь.       «Я в этом марте, в этом марте навсегда».       — Всё в порядке? — Давид осторожно дотронулся до меня локтем.       Глаза у меня так и остались до колкости сухими.       — Ага. Башка раскалывается просто, — я выпрямился и потёр затылок — со всеми, кто знал, что у меня там оставшийся поле драки след, эта отговорка срабатывала. — Пойду, наверное, спать лягу.       Я зашевелился, готовясь встать, но вспомнил, что уходя из комнаты, не взял с собой ключ. Бежал второпях — казалось, если пробуду там лишнюю минуту, то стены прихлопнут меня, сойдясь друг с другом, как при ударе в ладоши. Как в громогласных, радостных аплодисментах после завершения спектакля. Так вот он — конец. Я снова повернулся к Давиду:       — Дай ключ. Я свой забыл.       Зажав между ног обе кружки, он сунул руки в карманы брюк и растерянно на меня посмотрел. Но тут же с облегчением выдохнул:       — Он в плаще остался. А плащ я в комнате скинул, когда мы покурить заходили.       — То есть, дверь ты не закрыл?       — Не-а.       — И что, блочную тоже?       — Э-э… Нет.       — Ладно.       Возмутиться такой безалаберности у меня не хватило сил, да и чёрт с ним — не досчитаемся моющего средства и пары рулонов туалетной бумаги, подумаешь. На более крупное воровство никто никогда не решался. С трудом — на меня враз навалилось изнеможение, давящая, как накрывшая насекомое подошва, боль — поднялся и вышел никем не замеченным.       Из-за усталости подъём длился целую вечность. Ступеньки всё тянулись и тянулись, кружась, замыкаясь сами на себе, будто превращаясь в лестницу Пенроуза — обман утомлённого сознания, измученного тела. Ноги наливались тяжестью, и я, как мог, бодрился сокращающимся расстоянием между мной и постелью, обещанием скорого забытья, успешного побега от самого же себя. Но обещания оказались напрасными — несмотря на то, что в неосвещённый блок я вошёл беспрепятственно, в комнату попасть не получилось.       Дверь была заперта.       Предположив очевидное, я пробарабанил:       — Лёш, это я, открывай, — и приник к косяку, дожидаясь звука шагов.       Но вокруг, за всеми стенами, стояла тишина. Тогда я постучался в комнату настойчивее и повторил просьбу, за которой не последовало никаких изменений. От усталости раздражение без какого-либо разгона подскочило до максимальных значений, воображение поддразнило, подкинув вполне очевидную, наблюдаемую мной изо дня в день картинку восседающего за компьютером, глухого ко всему Лёши с венцом дужки наушников над головой. Не переставая постукивать, другой рукой я вытащил телефон и отыскал нужный контакт. В ухе мгновенно раздалось испуганное, растерянное:       — Аллё?..       — Лёш, будь добр, открой дверь, а.       — К-к… какую дверь? — тут я расслышал, что голос вдобавок ко всему ещё и cонный, словно я выдернул его владельца из глубокого забвения. А из-за двери по-прежнему не доносилось ни звука. Но я всё равно зачем-то уточнил:       — От комнаты. Дверь от нашей комнаты. Я тут, в блоке стою.       — А-а, — с облегчением протянул Лёша, — да я не в общаге… Я ж на все выходные уехал к дяде, так что…       Я не дослушал, сбросил. Паника охватила меня раньше, чем я успел что-либо понять, пронзила разрядом тока, опалила внезапным пламенем. Красная строка, вспышка сигнального света:       — Андрей!       С этого момента я напрочь забыл обо всём вчерашнем.       Спустя время до меня, конечно, чётко и последовательно, вполне аргументированно дойдёт причина моей тревоги, звено за звеном вытянется та цепочка мыслей, которая в эту секунду промелькнула в скоростном, неуловимом потоке бессознательного. Но это потом. А сейчас во мне был один лишь страх — интуитивный, пронзительный и хваткий, похожий на то рефлекторное движение, каким в последнюю секунду вдруг ловишь соскользнувший с края стола стакан, не дав ему разбиться — такое вот паучье чутьё, — и, поддавшись ему, я поддался и хаосу. Метнулся ко входу в блок, хлопнул ладонью по выключателю и лампочка под потолком брызнула слишком ярким, слишком резким для такого маленького пространства светом — если бы я сделал это раньше, то сразу бы заметил выглядывающие из-под продуктовой тележки правильно грязные, идеально потрёпанные конверсы, в которых Андрей ушёл сегодня, и понял бы, что он здесь, что он вернулся, что это он, а не кто-то другой, заперся в комнате. Сон из меня выбило, будто пробку из бутылки с шампанским, вспенилось беспокойство, хлынул испуг. Я заколотил в дверь с неуправляемой силой, отдающей по всей руке, от костяшек до локтя, болью:       — Андрей, открой! Слышишь? Открывай. — От стука подрагивали стены, над откосом осыпалась штукатурка. Я дёрнул ручку так, что она чуть не отвалилась. — Андрей, пожалуйста. Мне нужно в комнату. Открой, ну!       Ни звука. Я повторил слова, сработавшие несколько часов назад:       — Если ты не откроешь, я выбью дверь, — но на этот раз ничего не добился.       Пустая угроза — дверь слишком массивная, слишком плотная и открывается на себя, пытаться её выбить нет никакого смысла, тянуть за болтающуюся на развинченных шурупах ручку-скобу — тоже. Но я был уверен, что причина отсутствия ответа крылась не в глупости этого шантажа. Присев на корточки, я заглянул в замочную скважину — а если взломать? но как? какое там устройство замка? какими они вообще бывают?.. Вскочив, я крутанулся между четырёх стен блока, набитых вещами так, что свободного пространства всего-то и оставался маленький пятачок полтора на полтора, но и среди всего накопившегося здесь хлама так и не наткнулся на что-то подходящее для взлома. Что же делать?..       Меня осенило — запасной ключ.       Напоследок пнув дверь и ещё раз позвав Андрея, я выскочил в коридор. Понёсся вниз, к вахте, подгоняемый растущим, вытесняющим меня чуть ли не из собственной кожи беспокойством. Я словно превратился в сплошной сердечный стук — он трепыхался в черепной коробке, колотился в горле, ударяясь о нёбо, заполнял грудную клетку, сидел в животе тугим пульсирующим комком. Толкал ноги вперёд — шаг, шаг, шаг, шаг.       Безрезультатно, раз за разом нажимая на кнопку вызова под контактом Андрея — ни одного гудка, вне зоны доступа, — я скатился по лестнице до первого этажа, проскочил мимо читального зала и зияющего чернотой проёма прачечной, миновал спуск к душевым и дверь в комендантскую. Нырнул в сумеречно освещённое одной, самой дальней лампой фойе — мелькнула моя тень в широком, на полстены зеркале, качнули листьями потревоженные закрутившимся вокруг меня вихорьком растения. Чуть ли не прыжком я оказался у вахты — застеклённая стойка с окошечком в центре, похожая на одну из тех, что есть, например, в поликлиниках, — которая сейчас, как чаще всего и бывало в такое время, стояла пустой, погружённой в неприветливую тьму, будто выброшенный аквариум. Но я знал, что за стойкой располагалась каморка, где, как я краем глаза не раз видел, стояла кровать и тумба с телевизором, столик с чайником и всякой домашней утварью, висели полочки с книгами — в общем, наполненная всем тем, что помогало вахтёршам коротать время на ночном дежурстве. Я забарабанил по стеклу:       — Ирина… — понял, что забыл отчество, наплевал на формальность: — Ира, пожалуйста. Ира!       Дверь каморки приоткрылась, из-за неё показалось недовольное, но вполне бодрое лицо:       — Давай-ка потише. Чего ломишься? Опять впустить кого-то?..       — Мне нужен запасной ключ, — я пытался изловчиться, чтобы через стеклянную перегородку оглядеть стенд, где в строгом порядке, поделёнными на этажи и блоки, висели ключи, но из-за того, что стекло обклеили какими-то бумажками с никому ненужной информацией о правилах пожарной безопасности, списками с устоями общежития, рекламками университетских мероприятий и заведений студгородка, высмотреть нужный ряд у меня не получалось. — Пятьсот двадцать пятая комната.       — А ваши все где? Потеряли, что ли?       — Да… Да, типа того.       Не закрыв за собой дверь каморки, Ира вышла, и стойку изнутри беспокойно осветило экраном висящего прямо напротив телевизора. Шёл какой-то боевик — визжат шины машин, стрекочут перестрелки, брызжет кровь. Ира оглядела стенд с ключами и сказала:       — Нет тут запасного.       Я застыл в ступоре:       — Как это — нет?       — Да вот так, — она дёрнула плечами, скрытыми под старушечьим, совсем неподходящим ей по возрасту, но очень даже вахтёрским кардиганом. И, вытянув одну папку из стопки тех, что лежали на полке под стойкой, шлёпнула её о столешницу, зашелестела страницами. Найдя нужный разворот, провела пальцем по строчкам: — Ну вот, смотри — Карелин Семён в марте вернул ключ, в апреле его выдали Алексею Рябикову. А дубликат… — палец перескочил через строчки, ноготь прочертил вертикальную прямую вверх. — О-о, а дубликат-то аж в начале сентября отдали Андрею Музалевскому, а копию так и не сделали. Вот и нет у вас запасного.       Первые выходные сентября, поездка к Васе на новоселье, начавшаяся с: «Дима. Я дебил. Я ключ потерял». Моя маленькая уловка, чтобы заманить Андрея в гости — скрыть наличие вахтенного дубликата ключа. А он, хоть и днём позже, всё равно его забрал.       — Блять, — я со всей силы грохнул ребром кулака по стойке. В и без того отбитой руке противно запульсировало.       — Эй! — прикрикнула на меня Ира, отшатнувшись так, будто нас не разделял стеклопакет и я мог — или даже хотел — ей как-то навредить. — Ты что, совсем что ли с ума сошёл?..       Нужно, наверное, было извиниться, но я и не подумал. Спросил:       — Андрей… Андрей Музалевский, когда вернулся? Есть запись в журнале?       — Нет, — фыркнула она, по-прежнему сторонясь меня. — Мы же договорились, что я сегодня вас так запускаю… Но вот знаешь что, мы договаривались, что вы все разом будете приходить и посреди ночи не станете дёргать. Я только девочек запустила и прилегла, как он заявляется…       Девочки — очевидно, Варя с Софой — вернулись в два ночи, а это значило, что Андрей «заявился» чуть позже. Но «чуть» меня не устраивало, требовалась точность:       — Во сколько он пришёл? Хотя бы примерно.       — Ну, — Ира посмотрела на висящие на стене часы, маленькая стрелка которых отмерила первую четверть циферблата, к ней подбиралась и минутная, — где-то в два пятнадцать. А что с ним? Выглядел он, конечно, неважно, но я думала…       У меня онемели кончики пальцев.       — Как он выглядел?       — Да пьянющий или укуренный, не знаю. Стучался, как в колокольне, еле разговаривал. Но на ногах хорошо держался, пошёл спокойненько, я решила, что он к вам, раз вы отмечаете…       Нутро собралось в жалкий, болезненный комок, изнемогая в немой мольбе: «Пожалуйста, прошу, ну пожалуйста», — хоть я и не знал толком с чем именно и к кому обращаюсь. Ира занервничала:       — Да что у вас случилось-то? — Чертыхнулась себе под нос, нервными руками пряча папку с отчётностью обратно. — Зря я вообще ввязалась в это всё. Если кто-то узнает…       Но я Иру больше не слушал, лихорадочно придумывая другой подход к двери. Представил её, как перед собой: фигурное отверстие замочной скважины утоплено в толщу дерева, а всё устройство допотопного, но массивного врезного замка спрятано внутри. Вырвать бы его, выпилить, выломать… На такое мои руки явно не годились, но — смутное озарение, больше похожее на обманчивый мираж, — кажется, у лингвистов в комнате нашёлся бы молоток, или гвоздодёр, ну, или хотя бы какая-нибудь более-менее подходящая пусть и не по функционалу, а по ударной силе, железка.       Фойе от комнаты филологов по ощущениям отделяло не больше одного шага и, сделав его, я залетел внутрь. Там всё оставалось как и было до моего ухода, разве что музыка сменилась: гитарный, голосистый полумрак, звон стекла, смех, смех, всё вокруг дымно-сизое, терпкое от спиртового дыхания, горькое от табачных выдохов. Я с налёта встретился со стоящим у противоположной стены Ромой взглядами, рванул к нему через толпу.       — Дай ключ от вашей комнаты. — С трудом, не сразу отыскав в себе тормоза и чуть не впечатавшись лоб в лоб, остановился на расстоянии полуметра от него, заставив отпрянуть:       — Э-э… тебе зачем?       — Давай, ну.       Протянутой в требовательном жесте рукой я едва не хватанул Рому за рубашку, понимая, что это бы замедлило и без того томительно-медленные движения, которыми он растерянно и пьяно, не отрывая от меня удивлённого взгляда обшаривал свою одежду — пальцы сжимают нагрудный карман, ладони ныряют в передние карманы джинсов, обводят задние. Откуда-то сбоку донеслось:       — Что случилось?       Дёрнув головой в сторону, я увидел, как Вася пристально смотрит на меня через всю комнату. Лишь сейчас заметил, как моё появление, словно разогнавший тьму яркий фонарный луч, поставило на паузу разговоры и сорвало с лиц улыбки, и собравшиеся в комнате молчали, застыв и уставившись на меня — кто-то с любопытством, кто-то, как Вася, с настороженностью, и лишь одна колонка продолжала надрываться тоскливым саундтреком: Любой обманчив звук, Страшнее тишина, Когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина.       Внимание десятков глаз повисло на мне ненужным грузом, от которого не терпелось поскорее избавиться, и я снова обратился к Роме:       — Ну?       — А тебе зачем вообще?.. — он вложил мне в руку прохладную медь.       — Мне нужен молоток… или что-то типа того. — Поначалу я решил не тратить время на объяснения, но запоздало признал, что с подсказкой справлюсь быстрее и уточнил: — У вас же были инструменты? Где они лежат?..       — А-а, не, у нас такого нет…       — Блять. — Пришлось снова обвести взглядом присутствующих, повысить голос, чтобы быть услышанным всеми: — У кого-нибудь есть инструменты строительные? Любые… Молоток, там, ключ разводной?..       Переглядывания, шепотки, недоумённое «что-что?» на каждом лице. Несколько человек покачали головами, парочка пожали плечами в молчаливом отрицании. Потеряв служащий мне опорой запасной вариант, я невольно сделал шаг назад — нужно было додумывать другие пути, идти куда-то, делать что-то, но я не мог сходу сообразить что именно, изнурённое сознание застопорилось. Пальцы заледенели и сами собой разжались, выронив ненужный ключ, и я дёрнулся, когда совсем рядом, почти у уха вместе с металлическим дзын-нь! услышал:       — Эй, Димас. — Это был Вася. С невозмутимым видом, со слегка развязной, оксюморонно спокойной взволнованностью он повторил: — Чё случилось-то?       Но выражение лица у него при этом было настойчивое, безапелляционно дающее понять, что без внятного ответа он не отступит. Я выпалил первое, что возникло в голове:       — Андрей вернулся, — и пожалел, потому что, разумеется, не с этого нужно было начинать. Но Вася уже задался вопросом:       — И что? — руки в карманах, упор на одну ногу — якобы расслабленная поза, по которой я без труда понял, что заговори я не об Андрее, а о потопе или пожаре, он бы почувствовал себя куда комфортнее.       — Наши с Давидом ключи остались в комнате, дубликата на вахте нет. А Андрей заперся и не открывает. Не отвечает. И вообще ничего…       Подавившись невозможностью описать ту угрожающую, безжизненную тишину, какая могла бы быть, стучись я в крышку гроба, я замолчал. Так же незаметно, как и Вася, рядом оказался Сёма, за ним маячил Давид, и из нас пятерых сам собой образовался круг, за пределами которого оказались все остальные — оставшись за бортом, они тут же зашептались, задвигались, заволновались. Давид негромко предположил:       — Да он спит, наверное, — и я с очередным приступом нетерпеливого раздражения заметил его облегчённый выдох. Возразил:       — Я стучал. Очень громко стучал.       — Его же иногда из пушки не разбудишь.       — Но не настолько же… Да и сейчас он никак… — начал я, но объяснять состояние Андрея времени не было. Поэтому я, как можно более непреклонно, возразил: — Нет. Нет, он не спит. Что-то случилось. Блять! — я ухватил себя рукой за голову, стиснул пальцами гудящий пчелиным ульем череп — думай, думай.       — И что, ты хочешь дверь ломать? — напрягся Сёма. — Молотком?       — Да. — Я посмотрел на него, прошёлся ладонью по затылку. — А чем ещё? Вряд ли у кого-то найдётся что-то лучше. Но если скважину снять и замок разбить…       — Ты больной? — встрял Вася, ощутимо понизив голос. — Чё уж, тогда давай сразу МЧС вызывать, чтоб «хулиган» тебе привезли и топор в подарок. Короче… хуйню не неси. Иди, у лингвистов пока приляг, выдохни. А Андрей твой проспится да откроет.       Упрёком прозвучал не вопрос, а это язвительное «твой» — показательно, с нажимом. Удержавшись, чтобы от души не послать Васю, а вместе с тем встрять в ненужные разборки, я всем корпусом повернулся к Сёме:       — У кого может что-нибудь такое найтись? У этих, у историков твоих, с четвёртого будет?..       — Можно, конечно, поспрашивать, но вряд ли…       — Поможете? — я оглядел Сёму, Давида и Рому. — Разделимся и походим по комнатам, поспрашиваем инструменты. Может, у кого-то что-то найдётся.       — Без проблем, — согласился Сёма.       Давид не совсем уверенно кивнул, а у Ромы из-за количества выпитого не нашлось ни вопросов ко мне, ни возражений. Но стоило развернуться в сторону выхода, как Вася быстро поймал меня, заграбастав плечо крепкой пятернёй:       — Погоди-погоди.       Притормозив, я заметил, как чуть ближе подступили обеспокоенные Рита с Женей, как поглядывали на нас и другие любопытствующие. На колонке убавили громкость, разговоры велись вполголоса. Не обращая ни на кого внимания, но всё же понизив тон, Вася спросил:       — Ты хоть скажи, с чего взял-то, что что-то случилось? Что могло случиться?       — Да не знаю! Что угодно, — рявкнул я, попытавшись вывернуться из Васиной хватки и при этом не вмазать ему в отместку за задержку. Ощущение было такое, будто горю заживо, сознание полыхает, бъётся в горячке — скорей, скорей! — Он вернулся почти час назад, за час что угодно…       — Слушай, — от спокойной интонации Давида меня чуть не подбросило в воздух, — Андрей же с этой… с Тасей был?       — Ну, и?       — С Тасей?.. Это мелкая такая торчуха? — напряжённо сведя брови, удивился Вася, скосив глаза на Давида. — Которая за Мишей таскалась?       — Ага, — подтвердил Давид. Взгляд его блуждал где-то над моей макушкой — и я бы не удивился, скажи он мне, что засмотрелся на идущий оттуда пар. Он снова обратился ко мне: — Ты не думаешь, что она его, наверное, чем-нибудь угостила… или не она, а кто-нибудь ещё с её притона. И сейчас он просто, ну… отдыхает.       — Отдыхает?.. — я не поверил своим ушам. Взъелся: — Ты хотел сказать — лежит там обдолбанный в ноль? — Я снова попытался вырывать своё плечо из Васиной хватки, но не смог. Рядом вертел головой Рома, пытаясь сконцентрироваться то на одном говорящем, то на другом, словно запрограммированная на отслеживание объекта камера. Его глаза всё больше наполнялись ясностью; разнервничавшись, он быстро трезвел — того же эффекта мне хотелось добиться и от Давида. — Отдыхает, блять… прям как ты тогда, осенью? Когда мы тебя от Ани заблёванного тащили в комнату… Ну как, заебись отдохнул? Понравилось? А нам чё-то не очень. Да это же… это всё могло хуёво закончиться. Ты бы мог словить переохлаждение, отхватить пизды от кого-нибудь или под тачку попасть, пока в общагу пёрся, мог на измене перепутать дверь с окном, блевотиной своей захлебнуться или хуй знает что ещё… Ты думаешь, что если тебе повезло, то и с ним обойдётся?       — Да я же не… — мои слова возымели какой-никакой эффект, Давид побледнел. Не желая тратить драгоценные секунды на его оправдания, я хотел развернуться, но Вася вновь перехватил мой порыв:       — Так, — он встряхнул меня обеими руками: — Послушай. Слушаешь меня? Не дёргайся ты. Ничего серьёзного она ему дать не могла. Скорее всего, он просто лежит себе спокойненько и «мультики» смотрит, а ты тут нервяк развёл, дверь ломать собираешься. И… — он пристально, с прохладцей, ощутимой мной даже в таком состоянии, посмотрел на меня: — Может быть такое, что он просто, типа… обиделся и не хочет с тобой видеться? Или что он, ну… с кем-то. Что он не один заперся там и не открывает именно тебе? — Наверное, я замешкался и чуть подзавис, но осознал это только когда Васины руки снова встряхнули меня, бесцеремонно, словно постиранную одежду над сушилкой: — Может — или нет?       — Нет… — И, невольно бросив взгляд на стоящего чуть поодаль Лёху, повторил убедительнее: — Нет, не может. Он бы открыл. Он бы… — я осёкся, подумав, что Андрей наверняка не упустил бы возможность похвастаться тем, как быстро нашёл мне замену. Собравшись и стараясь звучать рассудительнее, я согласился: — Да, может быть, ему сейчас заебись и он там, не знаю… трипует и не слышит ничего или просто не соображает нихуя. Но… — Я всё сильнее заводился от необходимости объяснять и разжёвывать то, что не облекалось в слова. — Вась, он же вообще не употребляет. Он нихуя не знает, не умеет, он не сможет один…       — Раз не употребляет, то и жрать много не станет, — Вася попробовал направить меня дорожкой рациональности, но вот незадача — я по ней уже пробежался и знал, к каким выводам она приведёт. — Чего там уметь-то? Его и с полмарки вынесет, он пулемётную очередь будет слышать так, будто воробьи чирикают.       Он приводил те аргументы, которые я опроверг сразу, но всего лишь подсознательно — теперь же необходимо было побороть их вслух. Но как донести в два слова? Возможно ли? Это ведь нужно было чувствовать и наблюдать, находясь с Андреем бок о бок все те тяжкие, как погружение на морское дно, недели — нарастает давление, сгущается тьма, заканчивается кислород. Я медленно качнул головой, отступая настолько, насколько позволяли вытянувшиеся следом Васины руки:       — Ему сегодня сказали, что операция не поможет. Что он больше никогда не сможет бегать. И… Он не будет осторожным. Понимаешь?       Кажется, до Давида, как до ближайшего свидетеля, начало доходить — на его непроницаемом лице забродила смутная тревожность, а зацепив случайно вниманием непривычно молчаливого Сёму, я вдруг поймал в нём отражение собственной паники, отчётливую её, пасмурную тень. Сосредоточенным, въедливым взглядом Вася быстро обвёл нас троих по очереди, словно проставляя галочки в окошках напротив пункта «правда», в конце концов остановив его на мне. И он прямолинейно, без осторожных увиливаний и намёков, озвучил в своём вопросе то, о чём я весь прошлый месяц запрещал себе даже думать — считай, пытался пройти по натянутому над пропастью канату с закрытыми глазами, притворяясь, что бездны подо мной не существует:       — Он хотел что-то с собой сделать? Он может что-то с собой сделать?       Казалось, что согласившись вслух, я уступлю неизбежности. Поэтому просто кивнул.       — Так. Ладно. — Вася переменился, в нём не осталось ничего, кроме решительности. — Погнали. Вы, — он дёрнул подбородком, указав на меня и Рому, — по второму этажу пройдётесь, мы по третьему, а Сёма по четвёртому. Потом словимся на пятом. Может, у кого-то что-то найдётся. Телефоны на звук поставьте. Созвонимся, если что.       Варианта лучше никто не предложить не мог, и мы впятером рванули было в блок, когда — внезапно! — меня поймал проблеск собственного отражения в окне. В окне второго этажа, которое несколько раз послужило нам входом, благодаря Васиной страховке… Я круто развернулся и схватил Васю за плечо, как он сам хватал меня несколькими минутами ранее:       — Окно!       Резко затормозив у порога и чуть не вписавшись в меня, он разгорячённо выдохнул:       — Что?       — Когда вы поднимались к нам курить, вы потом закрыли окно?       — Нет.       — У тебя же вся страховка с собой? Поможешь мне? — спуститься с крыши и..       — Сам спущусь, — перебил Вася. — Залезу и открою дверь. Так быстрее будет. Я крышу хорошо помню, там несложно, встегнусь за пару сек и сойду.       Предложение я принял без лишних колебаний:       — Окей. — Обернувшись к Роме, попросил — хотя, учитывая интонацию, скорее, приказал: — Возьми у Иры ключи от крыши, они на стенде висят, я видел.       Ключи я и вправду заметил, сложно было не обратить на них внимание, они висели в ближнем углу стенда на большом кольце — здоровенные такие и тяжеленные железяки, которые, если очень постараться, могли бы сойти и за так необходимый мне немногим ранее молоток; я хорошо запомнил их с того раза, когда мы с Васей выкрали их с вахты, чтобы можно было точно так же спуститься к пусть и другому, но всё же окну комнаты пятого этажа. Не сказав ни слова, Рома поспешил к вахтенному посту. Вася же бросился к рюкзаку, где лежала страховка.       В очередной раз мы пересеклись с Ромой на выходе из коридора второго этажа на лестницу. Выхватив у него ключи, я побежал наверх. На крыше мне делать было нечего, но мы с Васей без слов договорились сэкономить время — пока он, переобувшись, топает внизу, замедлившись, разбираясь с мотками верёвки и спусковыми и страховочными устройствами, на ходу вталкивая ноги в ножные петли нижней обвязки — «беседки», как он её называл — и пристёгивая к поясу фонарик, я должен был открыть чердак. За нами увязались ещё и Рита с Женей, не на шутку обеспокоенные объяснениями, которыми попытались отделаться Сёма с Давидом; возражать против присутствия девочек я не стал, быстро прикинув, что помощь лишней не будет, и попросил их зайти в блок, попробовать достучаться до Андрея. А сам, оказавшись на последней лестничной площадке, быстро взобрался по вертикальной, состоящей из железных прутов лестнице, которая отходила от перил вверх и утыкалась в потолок.       Там, в потолке, чернел квадрат чердачного люка, а на нём болтался огромный амбарный замок, смотрящийся куда солиднее, чем сам люк с проржавевшим, рыхлым полотном — стоило до него дотронуться и голову осыпало хлопьями металла, истончившегося от коррозии. Одной рукой держась за верхний лестничный прут, второй я всё никак не мог уткнуть ключ в скважину — чем-то эта задачка походила на перевёрнутый вверх тормашками конкурс сельского праздника, по условиям которого нужно висящим на ниточке карандашом попасть в горлышко бутылки. Кое-как прижав замок к люку под нужным углом, я всё же вставил ключ и со скрежетом его провернул, затем разомкнул дужку, вытащил её из петель и скинул замок в протянутые ко мне снизу Васины руки — он, затянув на себе обвязку и закинув моток верёвки поверх плеча, проверял последние крепления.       Как следует упёршись ладонью в крышку люка и готовясь с ней повоевать, я с силой толкнул её вверх — а она возьми да и поддайся без какого-либо сопротивления, только взвизгнула застоявшимися петлями и громыхнула пластом железа, с размаха провалившимся в полое нутро чердака. Подтянувшись, я вынырнул, будто из проруби, в пыльно-песочную, пахнущую одновременно и затхлостью, и заброшенностью, и ночной, высокой свежестью тьму, но не успел ни оглядеться, ни сообразить что-то, как ко мне вскочил Вася. Уступая ему место, я отпрыгнул в сторону, рискуя не устоять на ногах, но Вася подхватил меня за руку, за предплечье у сгиба локтя, и удержал, и мы, глядя друг на друга сквозь столб поднятой пыли, замерли в полумраке, густоту которого разбавлял свет, восходящий из открытого люка, будто сказочный жар от открытого сундука с золотом. Момент продлился не дольше, чем я один раз моргнул.       — Спускайся в блок, жди там, — велел Вася, забирая у меня кольцо с ключами — второй из них отпирал выход на саму крышу. Присвист его участившегося дыхания разрезал тишину со звуком царапающего металл ножа. — Встретимся в комнате, как только там буду, сразу открою. Ключ от комнаты?..       — В плаще у Давида.       — Окей. Десять минут — максимум. — Его ладонь соскользнула на мою и он надёжно стиснул её в крепком рукопожатии: — Всё хорошо будет.       Мысленно я его, конечно, обнял. Но вместо этого, неловко цепляясь за все попадающиеся под руку выступы, я соскользнул на ступеньки из железных прутьев и выпал с потолка, оказавшись под электрическим светом — запылённый, помятый, одежда измазана чем-то тёмным. Отряхнув ладони и напоследок глянув вверх, но ничего не увидев, я свернул с площадки в коридор, оттуда сразу в блок, битком набитый людьми, как вагон метро в час-пик. Несмотря на то, что компания, в общем-то, собралась не такая уж большая, пространство переполнилось, все не влезали, и Давид стоял в открытом нараспашку туалете, а когда появился я, то и Сёма юркнул к нему. Из комнаты по-прежнему не доносилось никаких звуков.       — Ничего не?.. — начал я, но, увидев растерянные лица девочек и качнувшего головой Сёму, продолжать не стал.       Стоять и ждать не представлялось возможным. Пока я носился по этажам, пока крутился туда-сюда, вёл бессмысленные разговоры и занимал мысли не догадками, а последовательностью собственных действий, паника болталась где-то позади, пытаясь зацепить острым когтем за спину, ухватиться за ногу, уволочь в прожорливые объятия, но, не догоняя, промахивалась. А тут, в минутном бездействии, она моментально меня настигла и набросилась, охватила целиком, застлав глаза. Оттеснив Рому и Риту с Женей, я присел перед дверью, прижался ухом к замочной скважине, надеясь уловить хотя бы вздох, скрип кроватных пружин, звук телефона, покашливание — что угодно. Но не услышал ничего. Этой мертвенной, страшной тишиной мне будто как следует врезали, заехали кулаком в висок, и даже голова поплыла, как от удара, и я, поднявшись, не выдержал, сорвался на яростный стук, на бессмысленную и глупую, а оттого неуправляемую надежду дозваться, пробиться — не в комнату к Андрею, а в само его сознание. Ладонь заныла, начала припухать, но я это заметил когда сзади послышался встревоженный голос Сёмы:       — Эй-эй, — он дотронулся до моего локтя, — полегче ты, все руки себе собьёшь… Вася уже , наверное, спускается, сейчас откроет, подожди немного, чуть-чуть.       Я представил, как Вася там, наверху, в лунной темноте, корпит над страховкой, ищет точки крепления и раскручивает верёвки, клацает десантёром — как это всё долго, муторно. От нетерпения поднялся какой-то внутренний гул, вой; я негодовал, обессиленно злился. Позже, к своему стыду я пойму, что совершенно о Васе не волновался и ни разу не задумался о его безопасности, потому что тревога за одного Андрея переполняла настолько, что не оставляла места ничему больше. Тревога же и перекручивала меня и сжимала, трепала, как флаг на ветру, нашёптывала: что-то пойдёт не так, Вася не сможет спуститься и вернётся ни с чем, разведёт руками, а мы тут зря тратим время.       Но прав оказался Сёма, а не она. Прошло чуть больше десяти минут, когда вдалеке, за стенами, послышался глухой деревянный удар, одновременно с ним провибрировало громкое-громкое стеклянное дребезжание — с таким звуком сильный предгрозовой порыв ветра иногда бил друг о друга распахнутые створки окна, которые мы, не заметив приближающуюся непогоду, забывали затворить, и подскакивали от неожиданности, пугаясь, что вот сейчас точно лишимся одного из стёкол. Вася добрался до цели.       В нетерпении я снова припал ухом к замочной скважине. Шорох одежды, перестук, звучное, тяжёлое движение, что-то упало, покатилось, наверное, Вася сшиб какую-нибудь из бутылок-подсвечников. Это значило, что он уже там, за подоконником, в комнате — с Андреем. В подтверждение тому я услышал его голос:       — Эй, Андрюх, алло. Слышишь, нет? — Возня, спёртое, свистящее дыхание, пара железных, клацающих щелчков, с какими отстёгивается спусковое устройство. Ещё один щелчок, но пластиковый — и из-под двери выплеснулось слабое свечение, очевидно, от настольной лампы. Два тяжёлых шага — и я было обрадовался, что Вася идёт к двери и она наконец-то распахнётся, но шаги застыли. Снова голос: — Андрей, приём.       Нет-нет-нет. Мы не так договаривались. Он обещал открыть сразу, должен был впустить меня мгновенно, не отвлекаться, не задерживаться. Страх — металлический, гремящий, непробиваемый — перерос моё тело и, будто латная рыцарская перчатка, сгрёб и сжал меня, сгорбившегося под дверью, в стальном кулаке. Он не разжался и когда я выпрямился, слушая, как Вася снова зовёт:       — Андрей. Ты меня слышишь?       Впервые я пожалел, что успел слишком хорошо изучить Васю, и теперь в его ровных и сдержанных, почти по-приятельски беспечных интонациях, какими он обычно затевал разговоры с кем-то помладше и позастенчивее — с девчонками, с первокурсниками, с мальчишками на футбольной коробке — мог распознать хорошо управляемый страх. Не выдержав, я вмазал ладонью по двери:       — Вась!..       Но он не ответил, забыв обо мне, да и вообще — забыв обо всех, кто здесь собрался, сосредоточившись на задаче, которая для него оказалась куда важнее. Почему? Почему?.. Я не мог позволить себе и думать о том, что заставляет Васю взволнованно, но почти ласково приговаривать:       — Андрей. Андрей? Ну-ка, посмотри на меня. Посмотри на меня, говорю. Давай-давай, открывай глаза. — С трудом различимое похлопывание превратилось в хорошо слышимые даже сквозь расстояние и закрытую дверь шлепки. Голос Васи надломился и невольно пропустил беспокойство: — Блять… Ну же! Ну!       Онемение, опустошение. И хорошо, что не успело проскочить ни одной мысли, потому что вскоре раздалось:       — Вот так! Отлично… Видишь меня? Давай-ка, держись, смотри на меня, сосредоточься…       Но стоило железной хватке страха слегка ослабнуть, как через короткую паузу внезапно — с неприкрытым испугом, с оторопью — раздалось:       — С-сука, твою ж мать… да как же ты… — и вдобавок обессиленно, растерянно: — Андрей…       Я впервые слышал, чтобы Вася — уверенный, стойкий, нарочито беспечный в любой ситуации — говорил вот так; я и не думал, что он способен говорить вот так. Меня парализовало, но — внутренне. Тело же, поддавшись иррациональному импульсу, стукнулось о преграду в намерении сломить, но этим лишь плотнее втолкнув её в косяк. Будто откуда-то со стороны донёсся хрип:       — Вася!       Что-то большее через пережатое ужасом горло я выдавить не смог. Заметался — то ли мысленно, то ли снаружи; плохо понимал происходящее, самого себя. Не уловил, сколько прошло времени до момента, когда в комнате снова раздались шаги, и совсем забыл, что именно происходило в промежуток между моим хрипом и открывшейся дверью — кажется, Сёма подбадривающе придерживал мой локоть, Давид что-то неуверенно говорил, а я?.. Может быть, стоял, как вкопанный, может быть, сражался с дверью — этого я так никогда и не узнал. Вспомнил я себя ровно в момент скрипа провернувшегося ключа, когда, не дожидаясь объяснений, вскочил за порог, угодив прямиком в Васины руки.       Лишь несколькими днями позже, случайно уловив собственное отражение в зеркале, я смог понять, как крепко он пытался меня удержать — по плечам остались длинные, под стать фалангам, и круглые, под стать подушечкам пальцев, синяки. Ему нужно было сперва предупредить:       — Дима. Там кровь. Много крови. Поэтому тебе лучше сейчас не мешать и…       Ничего я не услышал. А если бы и услышал, всё равно оттолкнул бы Васю и ворвался в комнату.       Андрей лежал на нижнем ярусе нашей кровати в той позе, в какой обычно засыпал рядом, окружив меня собой или окружённый мной, охваченный моими руками, прижатый к моему сердцу: свернувшись в полукруг, сложив руки к лицу, а к груди подтянув ноги. Молодой месяц, нерождённый ещё ребёнок — умиротворение, полное спокойствие и безмятежность. И я бы поверил в них, если бы только одеяла не лежали отброшенными в сторону, открывая — багряность простыней, алые разводы на перекрученной футболке и мокрую затемнённость джинсов, одна из штанин которых закатилась чуть ли не под бедро, обнажая ногу. Шрама под коленом, той тонкой и аккуратной, так часто целуемой мной белёсой улыбки больше не было — на её месте кожа распахнулась ровным полукругом, словно расхохотавшаяся мне в лицо, захлёбывающаяся кровью пасть.