Асимптота

      — Мама!       Не крик, а визг. Быть не может, что мой.       — Мам!       Я слышал себя будто со стороны. Я и смотрел на себя будто со стороны, сквозь алую пелену: руки в крови, колени в крови, сознание — в крови. Я мазал ладонями по полу от себя к нему, от своих коленей к его голове, пытаясь остановить быстро расползающуюся и впитывающуюся, въедающуюся в руки — в одежду, в кожу, в душу — красную лужицу; я хотел сдержать её, собрать всю до последней капли и вернуть обратно, но не мог.       — Мама!       Она появилась, как из воздуха. Не существовало никого нужнее, чем она, не существовало никого страшнее, чем она; рождение и смерть в одном лице.       — Дима! О Господи, Дима. Что ты наделал?       Когда я выскочил из дома, дождь закончился. Я понёсся прочь со двора, с улицы. Я бежал и бежал, бежал от красных всплесков, от собственной никчёмности и вины — бежал всю жизнь.       Это был по-животному безрассудный, неуправляемый ужас — и я провалился в него разом, будто в незамеченный под ногами колодец.       В ушах, как при падении, засвистело, их крепко заложило, и всё вокруг на мгновение обезмолвело. Перед глазами задвоилось, по-корабельному закачалось — и пол, и стены, а вслед за ними и моё тело; желудок, кувыркаясь, поднялся вровень с нёбом, и мне, как человеку, охваченному тяжелейшей морской болезнью, показалось, что внутренности вывернутся наизнанку, но облегчения не наступало. От кровати меня отделяли всего-то два или три шага, превратившихся в непостижимое расстояние, измеряемое не в метрах — в годах. И тело моё неконтролируемо дёрнулось назад, подчиняясь навсегда застрявшему в голове, засевшему в ногах: бежать, бежать. Но я остался на месте.       Вокруг — неразбериха. Замелькали тени, подпёрли сзади, обступили с боков, прорвались вперёд. Три плохо различимые мной фигуры опустились у постели на колени, будто молящиеся перед сном католики, слились в одну сплошную трёхголовую Церберову тень у входа в царство мёртвых; вся она — тёмные всполохи движений, будто театр теней. Разошёлся разговор, за нить которого я не мог уцепиться, плохо сопоставляя голоса с происходящим, и реплики плыли отдельно, будто на уроке литературы я, неуклонно проваливаясь в сон, слушал, как одноклассники читают по ролям пьесу, здорово отыгрывая волнение и тревогу.       СЁМА: Пиздец. Что с ним?       ДАВИД: Живой?       ВАСЯ: Живой. Дышит плохо.       ДАВИД: Зрачки?..       ВАСЯ: Ага.       ДАВИД: У Антона есть (неразборчиво).       ВАСЯ: Да ладно? Серьёзно? Много?       ДАВИД: Должно быть...       ВАСЯ: Звони. Ты Тасю эту знаешь?       ДАВИД: Нет. Но Варя должна знать… Алло, Тох, у тебя же оставался?..       ВАСЯ: Жень, звони Варе, пусть попробует выяснить, что именно Тася ему дала.       РИТА (сбоку): Ты думаешь — передозировка?       ВАСЯ: Я не думаю, я знаю.       РИТА: А если из-за того, что крови много ушло?..       ВАСЯ: Это не много. Это ещё не много.       СЁМА: Она не идёт уже. Ничего важного не задето. Там нет ничего важного.       ЖЕНЯ (сзади): Алло, Варь, слушай…       РИТА: Как вообще… Откуда порезы?       ВАСЯ: Хуй знает. Я сначала вообще не заметил, он укрытый лежал.       СЁМА: То есть…       ВАСЯ: Андрей! Андрей! Давай, давай, посмотри на меня!       Голос Васи — гром. Хлёсткий звук удара. Вздрогнувшая кровать. Вася опустил кулак Андрею на грудь и крепко прошёлся костяшками по кругу раз, другой. Верхние веки Андрея медленно, с таким усилием, точно разрывали невидимые нити, сшивающие их с нижними, едва заметно приподнялись. Ещё круг. В ответ — спазм руки, движение губ.       Сперва я услышал, что он зовёт маму — как и я когда-то. Как любой человек в минуту, когда разум слабеет настолько, что очищается до самого первого слова. Но губы приоткрылись во второй раз и с усилием выдавили тот же рваный, полубессвязный звук, и я понял, что он, плохо справляясь с первым слогом, произносит моё имя. Я услышал, что Андрей зовёт меня — как звал сотни раз до этого.       Я очнулся вместе с ним. И вместо того, чтобы бежать «от», сдвинулся «к».       Два шага, после которых я опустился (нет, скорее, упал) на колени, оттолкнув Васю, пожалуй, слишком грубо, а он и не заметил, с готовностью уступил место у изголовья, вскочив на ноги; за ним последовали Сёма с Давидом. Я остался с Андреем один на один. Веки его снова приподнялись, открывая взгляд, ищущий меня, но — ищущий не здесь, не перед собой, а где-то неосознаваемо далеко, в различимой ему одному потусторонности, может, не в этой даже Вселенной, не в наших с ним жизнях. Я попытался вытянуть его оттуда к себе:       — Андрей, я здесь. Ты слышишь меня? Видишь? — Рука, которую я схватил, оказалась пугающе вялой, будто бескостной, и холодной. — Андрей, я тут, я рядом.       Он не отозвался.       Всё вокруг — кровь, кровь. Реальность выплеснулась на обнажённое, широко распахнутое прошлое, смешалась с ним алыми брызгами, растеклась по застарелым разводам яркими пятнами. От близости крови накатил новый приступ и голову понесло в карусельно-синусоидном галопе; меня замутило от невыносимой, звонко-железной вони, от вида всего этого красного, влажного, липкого. Плечи и желудок вновь свело, уголки губ стали влажными, как у запыхавшейся собаки.       Как же будет тупо, если меня стошнит вот здесь, вывернет прямо под кровать или — при условии, что успею отвернуться — под стол.       Мысль нелепая, неуместная, но в абсолютно пустой, раскруженной голове, она появилась единственной, прозвучала почти осязаемо, и я что есть мочи за неё ухватился. Сцепив зубы, утёр рот. Собрался. Вгляделся.       Осторожно подтолкнув пальцы между скулой Андрея и подушкой и уложив его голову на ладонь, я аккуратно развернул к себе его лицо. Оно, как и всегда во время сна, выглядело серьёзным, на чём-то очень сосредоточенным, но помимо этого на безмятежность отдыха или дурманно-химическое, идиллическое беспамятство больше ничто не указывало. Редкий и поверхностный, пугающе неразличимый вдох. Тело по-трупному неподвижно, между век застояло-серый зазор, на приоткрытых губах синева. Кожа до того бледная, что веснушки кажутся слишком яркими и напоминают крапинки крови — а может это они и есть? если не все, то, по крайней мере, парочка из них — точно. Я погладил его щёку большим пальцем, позвал, склоняясь ближе:       — Андрей. — Провёл ладонью по его лбу, волосам: — Андрей, ты слышишь? Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня.       Иногда я, переполнившись нежностью, влюблённостью, по утрам сперва вот так же мягко и осторожно касался его и ласково окликал, зная, что этим подходом пробуждения точно не добьюсь, и делая это лишь для того, чтобы увидеть, как забавно он нахмурится, как поморщится беспомощно и отвернётся, стараясь отскочить подальше от порога, разделяющего сон и реальность, ещё не подозревая, что за ним его поджидаю я, а потому не спеша выскочить навстречу. Но сейчас Андрей никак не отреагировал, застряв в пограничье. Обездвиженный, обезжизненный. Я слегка похлопал его по щеке, на которую горячечно наслоились ярко-розовым пятном прикосновения Васи:       — Андрей, прошу тебя.       Ресницы чуть заметно дрогнули — или это у меня всё так плыло перед глазами, что желаемое принималось за действительное, — но глаза так и не открылись.       Короткий миг растянулся в вечность. Реальность раскололась на две связанных между собой, но далёких друг от друга картинки, как разделяется пополам кинокадр, одним экраном объединяя разбросанных по разным континентам героев: вот с одной стороны — я с Андреем, а с другой, как за полосой тонкой рамки, за невидимой ширмой — весь остальной мир, люди, их разговоры. Бурное обсуждение, из которого я выхватил Варино: «Тася ответила, вот, смотри», — и Васино: «Ага, отлично». Говорили все торопливо, чётко, не транжиря время, и уложились в пару минут, по окончании которых Давид озвучил смутно знакомое название дачного посёлка, а Вася ответил: «Это ж тут, совсем рядом, да? Заебись.», — и фраза прозвучала с… облегчением. От этой неожиданной лёгкости расколотые половинки реальности ударились друг о друга, меня встряхнуло. Не убирая от Андрея рук, я обернулся и картинки сошлись в одну панораму: разговаривающие (и я смутно удивился присутствию Вари) возвышались надо мной, тесно набившись в пространство между кроватями. Я не понимал, что такое между ними затевается, но мне этого и не требовалось.       Сделав над собой усилие, я поднялся, неподатливо деревянной рукой вытаскивая из кармана телефон. Вася меня не заметил, обращаясь к Рите:       — На машине, наверное, минут пятнадцать?       — Сейчас пусто, можно и в десять уложиться.       — Ты сможешь?..       Она и не задумалась:       — Да. Да, конечно, — и устремилась к распахнутой двери.       Но до того, как она вышла, Вася резко развернулся ко мне:       — Ты чё делаешь? — и хватанул меня за запястье той руки, которой я смахивал экран блокировки.       Отшатнувшись, я с размаха въехал лопатками в перекладину второго яруса и не отдалился даже на полметра. Но высвободить руку у меня всё же удалось:       — Скорую вызываю.       Страшно подумать, что никто этого ещё не сделал.       — Погоди, — скомандовал Вася, — сначала выслушай меня и вызывай кого хочешь, — и, не дожидаясь ни моего ответа, ни какой-либо реакции, зачастил: — Подумай. Скорая приедет, заберёт его — и хорошо, если со всем этим в дурку не сплавит. Откачают они его, но потом начнётся… Легко не отделается. Это универская общага, просто так всё не спустят, будут проверки, разбирательства…       Пока он чеканил по обыкновению враждебно-энергичным, непреклонным тоном, я разблокировал телефон — из-за того, что он сейчас крутился в моих руках туда-сюда, распознавание лица не сработало, пришлось вбивать пароль вручную — как же всё медленно, непозволительно медленно, — открыл раскладку набора номера, ввёл единицу, промахнулся дрожащим пальцем и вместо нуля угодил в решётку, стёр её, а вместе с ней стёр и единицу, выругался, снова набирая единицу, ноль… Вася хватанул меня за плечо, тряхнул, заставив вскинуть на него взгляд и продолжил громче, настойчивее:       — Думаешь, его после этого из уника не попрут? Думаешь, менты прессовать не начнут? Они и так с зимы как в жопу ужаленные, раскрываемости у них не хватает, а тут такой подарок… Не самопал какой-нибудь, а чистое, рецептурное средство. Понимаешь?       Разумеется, я не понимал. Раскрываемость, подарок, чистое средство — не слова, а белый шум. Я перевёл глаза в экран и ткнул в тройку. Оставалось нажать иконку вызова, когда Вася выпалил:       — Он не сможет бегать. Если он свяжется с ментами и врачами, он больше никогда не сможет бегать.       Моя рука, сжимающая телефон, опустилась сама собой.       — В больнице поставят на учёт в наркологии, — продолжал Вася. — И когда он поправится и захочет — а он точно захочет — снова бегать, то сделать этого не сможет. С ним никто не будет работать. Его не допустят ни на одни соревнования. Ему будут закрыты дороги на все, даже самые всратые старты в любой жопе мира. Ты просто отсрочишь ещё одну попытку.       Я не мог пошевелиться. Заметив мой ступор, Вася поторопился облегчить выбор:       — Он съел таблетки. Это хорошо, действие медленное, так что время есть. Время есть, но немного. Не тяни, пока есть возможность отделаться малым.       Последняя попытка к сопротивлению:       — Ему врач нужен…       — Послушай. В таких случаях используют только один препарат. И у врача может его не оказаться. Скорая может его не привезти, даже если ты попросишь именно его, даже если предупредишь… Я знаю. Поверь мне, я это знаю. — Что-то в его голосе и в том, как переменился его взгляд дало понять, что в западне у прошлого оказался не я один. — А у Антона он есть. Это лучшее средство из возможных, никаких противопоказаний, никаких передозировок. Всё сработает, обещаю, он действует за пять минут — я не преуменьшаю, это правда займёт пять минут.       Звучало не более правдоподобно, чем сказка о волшебном зелье. Заклинание от смерти, эликсир жизни. Но я поверил. Я до сих пор доверял Васе, как доверял бы себе в стремлении спасти кого-то близкого и необходимого настолько, насколько дорога собственная жизнь.       — И что ты предлагаешь? — я сдался. — Привезти сюда Антона? Этот препарат?..       — Ехать к нему, так быстрее. Машина есть, — и он качнул головой в сторону замершей в дверном проёме Риты.       Каждая секунда на счету, никаких размышлений. Ни я, ни кто либо другой до конца не осознали, насколько большой ошибкой в жизнях всех присутствующих здесь людей грозит стать моё решение, когда я посмотрел на Рому:       — Скажи Ире, чтобы открыла дверь.       Рита вылетела в коридор, Рома последовал за ней, перебивая и обгоняя топотом удаляющееся всё дальше постукивание каблучных набоек. Я же развернулся к кровати и снова присел перед ней, пытаясь как можно быстрее проанализировать как бы мне рассчитать силы и поудачней Андрея подхватить, но меня оттеснил плечом в плечо Вася:       — Давай я, — и протянул к кровати руки, раза в три превосходящие по крепости мои — и в голову не пришло возразить. Вася попросил: — Только поднять помоги. С ногой… осторожнее.       Ну — вот. Пришла пора взглянуть на ногу Андрея. Посмотреть страху в лицо. Сунуться прямиком в его раскрытую пасть. Дать уже откусить голову, чтобы ни о чём больше не думать.       До меня с опозданием дошло почему и Вася, и Рита говорили о ране во множественном числе. Помимо огромного полукруглого разреза под коленом на ноге Андрея растянулись ещё три полосы, вырезанные на передней стороне бедра — горизонтально ровные, но менее глубокие дорожки, будто прорехи в ткани, края которых расходились в стороны, напоминая приоткрытые веки, из-под которых сбежали вниз и застыли неровными дорожками красные-красные слёзы. Снова подкатила тошнота, перед глазами повисла дымка. Голова провалилась во тьму и жар, на шее замкнулся капкан. Ничего не получится. Не получилось тогда — не выйдет и сейчас, я не смогу, не сумею.       Знакомый пластиковый щелчок, короткий, как выстрел, ингаляционный пшик. Мы задышали синхронно. Длинный вдох, пауза, выдох. Вдох-выдох. Не выйдет — и ладно. Поднимет Вася. Поможет Сёма. Придержит Давид. Не смогу я — сможем мы.       Улучив секунду, пока Вася убирал ингалятор в карман, я наклонился к Андрею и, не веря, что до него дойдёт хотя бы звук голоса, глотая слова от спешки, всё же сказал:       — Андрей. Слышишь меня? Нужно отвезти тебя за помощью, спустить до машины. Поэтому мы сейчас поднимем тебя, хорошо? Не пугайся. Я постараюсь осторожно.       И мы с Васей задвигали руками вразнобой, наспех примеряясь и приспосабливаясь наугад, срабатываясь исключительно интуитивно, несмотря на то, что оба пытались хоть как-то рационализировать процесс. Лишний раз не глядя туда, где всё превращалось в сплошную красную вспышку, я изо всех сил сосредоточился на лице Андрея, проходясь по нему взглядом, цепляясь за каждую чёрточку, будто перечисляя про себя список памятных мест, важных дат: неприкрытый больше кудрями лоб, к которому я любил прижиматься губами, кончик ровного носа, который тепло выдыхал мне в макушку, тёрся о щёку, утыкался в шею: «Если бы меня спросили как пахнет счастье…», разомкнутые губы, на них — отзвучавшее имя, моё имя.       Стараясь быть спокойным и уверенным — хотя бы со стороны, хотя бы для Андрея, — я почти на ощупь сунул руки в мокрые, прохладные простыни, подтолкнул их под тело, под ноги и спину, и Вася проделал ровно то же самое — получился эдакий гамак из четырёх сложенных рядком рук, в котором Андрей здорово уместился, когда мы аккуратно поволокли неподвижное тело на себя — он, как лежал, собравшись в комок, так и припал к нам. После моего «Давай насчёт три — раз, два…» и произнесённого хором «Три!» мы поднялись синхронным рывком, воткнувшись ногами в пол, как опорными столбами.       Из-под ресниц Андрея мелькнул взгляд, невидяще чиркнул перед собой о воздух, ни за что не зацепился и пропал.       Я как следует подоткнул Андрея к Васиной груди и Вася с готовностью перенял весь вес и, не задерживаясь, ломанулся к двери, на ходу слегка встряхнув Андрея, устроив его понадёжнее в крепкой хватке; руки у него взбугрились мышцами, вены взбухли, жилы натянулись. Как-то очень по-бычьи, с яростью напрягшись — стиснутые зубы, широко раздутые ноздри, — он боком протиснулся в оба дверных проёма, в комнатный и блочный, и я не успел опомниться, как коридор сменился лестницей. Рябь ступеней, полосы перил, впереди — напряжённая Васина шея, скала спины и неподвижный разлёт локтей — через одно переброшены ноги Андрея, через второе — голова, болтающаяся из стороны в сторону, грозя вот-вот оторваться и поскакать вниз, как оброненный попрыгунчик. Набирая ход вслед за Васей, я уже ни о чём не думал. Внутри бесновались заведённость, испуг, безрассудство. Решительность.       Позже, восстанавливая хронологию событий, я подсчитал, что от момента моего появления в комнате до момента, когда между третьим и вторым этажом Вася приостановился, чтобы перехватить Андрея поудобнее, прошло всего минут десять. Десять минут на искривлённой ткани пространства-времени — будто подчинившись феномену гравитационного замедления, для меня, как для самого близкого к чёрной дыре, они растянулись в многолетний, непреодолимый подвиг, по завершению которого меня кувырком выбросило обратно на Землю, в привычный временной ход и ритм. И теперь я едва за ним поспевал, разгоняя себя, что есть сил. Вонг Кар-Ваевский бег, мотоциклетная скорость — муть и мыло, цветные шлейфы, удлинённые тени. Скорей, скорей.       Как мы оказались на первом этаже, а после миновали фойе, я и не понял, будто в игре по кнопке skip пропустил мимо кат-сцену, всё те же декорации — знакомые закутки, зеркало, пустой вахтенный короб — и из блока прыгнул за Васей прямиком в распахнутый настежь выход, втянувший нас, как через соломинку, и тут же выплюнувший к столпившимся на крыльце людям — никого из них я не заметил, скатился сразу на нижнюю ступень, у которой урчала красная машина, раскинув задние двери в стороны, как крылья, словно готовясь ко взлёту в сизые предрассветные сумерки, рассечённые светом фар.       — Давай… С той стороны, — с присвистом выдохнул Вася — а я уже огибал машину сзади.       Нырнув в открытый салон, я сгорбился, упёрся затылком в потолок, а коленом в подножку, встречая напротив Васю с Андреем на руках. Машина была слишком мала, чтобы смочь хоть как-то развернуться, и казалось, что наша возня переполнит её, раздует и лопнет, как жвачный пузырь, но мы всё равно здорово сладились, и сразу, как голова плечи Андрея оказались внутри, я подхватил его под мышки и потянул на себя, к центру сиденья, и выровнял корпус, а Вася подтолкнул его бёдра и аккуратно устроил ноги — и вот Андрей, пусть и неровно, но уже сидит, напоминая обыкновенного субботнего пассажира такси, изрядно перебравшего в баре с абсентом: заваливается вбок, всё никак не поднимет веки, из признаков жизни лишь едва дрогнувшие кончики пальцев и глухой полустон, вот только — кровь, кровь повсюду, и хоть закатанная штанина сбилась с ноги вниз, скрывая порезы мокрой джинсой, я всё равно понял, что потревоженные раны вновь закровоточили (и запоздало заметил, что на сиденье наброшено покрывало с Давидовой постели — надо же, кто-то в такой кутерьме предусмотрел и сохранность обивки). Я втиснулся в салон, подперев Андрея и заставив навалиться себе на плечо, захлопнул дверь, ожидая, что Вася проделает то же самое с противоположной стороны, и устроится рядом, но он так и остался стоять наполовину в салоне, наполовину на улице и заговорил жёстко, требовательно:       — Голову ему держи, может стошнить. — (Я подхватил Андрея под затылок, выровняв норовящую запрокинуться шею). — Пытайся привести в сознание. Зови, говори громко, бей… Можешь вот, — ткнул в грудь Андрея, — здесь потереть. Хорошенько, прям так, — и с силой прошёлся собранными в кулак пальцами чуть выше солнечного сплетения, сделав пару росчерков над сводом рёбер. Повторил то же, что сказал на чердаке: — Всё хорошо будет.       И — выскользнул наружу, уступив место Давиду, который ввалился так, как если бы его преступником втолкнули за шкирку в автозак. Но за переменой действующих лиц я не уследил, сосредоточившись на том, как от Васиных действий затылок на моей ладони напрягся — Андрей попытался самостоятельно удержать голову и снова приоткрыл глаза, невидящие и бледные-бледные, выровнявшиеся в бесцветную однородность, как металлический лист или выжжено-пепельное поле, и я потом понял, что такое впечатление складывалось от того, что на этот раз зрачка почти не было, от него осталась маленькая точка, маковое зёрнышко — и только; я никогда раньше подобного не видел. Но само движение ресниц, а ещё пальцев, шевельнувшихся у моего запястья, заставило воспрянуть:       — Андрей, — я сжал его ладонь, костлявую, ледяную, будто вынутую из снега перчатку, набитую веточками, — ты меня слышишь? Мы сейчас поедем… Скоро станет легче. Потерпи немного, хорошо?       Рука в моей руке шевельнулась, Андрей повёл подбородком и показалось, что он посмотрел на меня, хотя это было не совсем так, потому что пелена с его взгляда так и не спала — всё равно, что пытаться разглядеть друг друга сквозь молоко. Параллельно со мной, откуда-то издалека заговорил Сёма:       — Едь ты, садись на переднее, Рита потом вернётся за мной…       Но его прервала резкая Васина отмашка:       — Мне там делать нечего, — и громкое, дробное, как лай: — Ну, давай, бегом, вперёд!       За подголовником переднего сиденья оказалась Сёмина макушка. Двери хлопнули, рыкнул газ и машина сорвалась с места. За окнами, как по разматывающейся ленте, замельтешили дома, столбы, деревья, которые я и не видел, занятый тем, что советовал Вася: разговаривал с Андреем, чуть не крича, хлопал по щекам, встряхивал, пытаясь вытянуть его за границу между мной и забвением, выследить каждое микродвижение, любой намёк на трезвый, осмысленный отклик, каждый из которых оказывался ложным — я словно раз за разом забрасывал в затянутую мглой речную гладь удочку, но, замечая подёргивание поплавка, вытягивал пустой крючок. Снова и снова. Снова и снова.       — Андрей. Будь со мной. Оставайся со мной. — Грудную клетку разрывало как после быстрого забега. Глаза жгло. — Пожалуйста, Андрей.       Тем временем Давид и перегнувшийся через сиденье Сёма наспех, криво, суматошно перевязывали Андрею ногу, расплёскивая антисептик, наматывали какой-то бинт — когда и где они их нашли?.. — так, чтобы заткнуть, захлопнуть сочащуюся кровью, словно голодной слюной, пасть под коленом, и поначалу я возразил, но Давид сказал, что лучше этим заняться сейчас, пока Андрей ничего не чувствует, потому что потом препарат полностью уберёт эффект наркотического обезболивания, и я мысленно махнул рукой — делайте, что хотите, вернувшись к попыткам оставить Андрея в сознании, продержать его до близящейся финишной черты. Мой первый и единственный, самый важный спринт, награда — жизнь.       И машина набрала такую скорость, что в других обстоятельствах я бы запереживал о лишении прав. Прыжок на лежачем полицейском, визгливый занос на повороте, салон кренится под жутким градусом. Мы впятером точно оказались в плохой пародии на сцену из известного криминального триллера: «Держись, дружище!», на заднем сиденье истекает кровью герой, общая паника, близость смерти. Её сила. Её непреклонность. И как бы быстро ни неслась машина, она оказалась быстрее. Как бы крепко я ни держал Андрея, она оказалась сильнее — схватила его и, легко и играючи, потянула его из моих рук.       Сначала глаза у Андрея закатились под веки и зазор между ними стал опустевше-белым, тело обмякло, начиная растекаться по сиденью одновременно с кровью. Жуткая ростовая кукла, оплавленная восковая фигура. А потом он стал хрипеть. Редко и коротко, с сухим всхлипом, с гортанным бульканьем, как если бы в глотке вскипала и сразу же остывала вода; и хоть это напоминало храп, но никогда раньше — и позже — я не слышал звука более жуткого и отталкивающего, наполненного той биологической примитивностью, о которой редко упоминают, говоря о смерти, но передающая её близость так явственно, как ничто другое. В это время машину трясло на ухабах и ямах на съезде к дачному посёлку, и я предположил, что от этой круговерти Андрея сейчас стошнит и чуть наклонил его вперёд, удерживая так, чтобы при встряске он не ударился лбом о подлокотник между передними сиденьями, но ничего не произошло. Хрипы прекратились. И без подсчёта вдохов, без взгляда на неподвижные рёбра, без прикладывания уха к губам стало понятно, что Андрей перестаёт дышать. Совсем.       Тогда я снова откинул его на спинку сиденья и попробовал провернуть тот трюк с растиранием груди, но он не сработал, и я вцепился в Андрея что есть силы — нет, не отдам, ни за что не отдам, и пальцами исступленно шарил по его груди, плечам и рёбрам, хватал за руки, будто где-то там, под кожей мог нащупать кнопку, на которую нажать — и вот он живой, здоровый и бодрый, но не находил ничего, и тело под моими прикосновениями оставалось мягким, стылым и скользким, покойницким, и мне не верилось, что человек, а в нём — вся любовь и счастье, может снова умереть на твоих руках вот так по-настоящему, в самой что ни на есть реальности, поэтому я сопротивлялся и всё звал и звал Андрея, и кричал в сторону — Давид, Давид, он не дышит! ты видишь? он не дышит, твою мать, помоги мне, ну помоги, сделай что-нибудь, Сём, пожалуйста, и снова тёр грудь, а потом пытался уложить его развернувшемуся и скрючившемуся Давиду на колени, чтобы попытаться сделать непрямой массаж сердца, которому как-то учила меня мама, а в школе на уроке ОБЖ тренировали на специальном полтуловищном манекене, на который Андрей — такой бледный, как мелом обведённый — совсем не походил, но я всё равно знал, что не справлюсь, места-то было всего ничего и машину так подбрасывало, что мы болтались внутри, как горошины в банке.       Из-за этой тряски я и не осознал, что машина затормозила — нас бросило в спинки передних сидений, затем назад и всё замерло, но внутри то ли засела дорожная дрожь, то ли паника так колотилась под кожей, что ни тело, ни сознание не заметили остановки, и поэтому, когда дверь открылась и Давид из неё вывалился, мне почудилось, что он выпал на ходу, и я едва не вскрикнул от неожиданности и испуга. Но образовавшуюся пустоту мгновенно, как пробкой, заткнуло другой головой — знакомое лицо, на нём тревожная деловитость, нахмуренность, и я заторможено осознал, что мы стоим возле ворот, за которыми высится двухэтажный дом — окна черны, над крышей рассеивается ночь. Антон сунулся в машину по плечи, держа наполненный шприц, и спросил:       — Дышит?       — Почти нет, не знаю, — слова во рту как вата; мне так страшно, нескончаемо страшно, — когда он в последний раз...       — Ничего. — Голос звучал с восхитительной уверенностью. — Сейчас задышит.       С этой минуты я, дрожащий и потерянный, мог лишь наблюдать: щёлчок и в салон залило тусклым светом, Антон взял руку Андрея, зубами хватая колпачок на шприце, снимая его и выплёвывая, задёрнул рукав футболки, воткнул иглу в плечо, нажал на шток и содержимое цилиндра быстро испарилось. Всё в его поведении говорило, что так и нужно, так и должно быть, в каждом движении — заученная сноровка, обстоятельная энергичность, как у опытных медсестёр. Закончив процедуру, Антон, не заморачиваясь, скинул шприц прямо на резиновый коврик на полу. Чуть глубже протиснулся в машину, развернул голову Андрея на себя. Оттянул нижнюю челюсть, заглянул в рот — и сперва неожиданно отпрянул с какой-то странной, жалостливой гримасой, но всё же снова пригляделся, даже сунул нос между губ и принюхался. Отстранившись, наконец посмотрел на меня:       — Вообще не тошнило?       — Нет.       — Что-то ещё он ел, нюхал? Пил?       — Не знаю… При мне только ешку, но давно. Наверное, мог что-то ещё закинуть.       — Судороги были? — рука Антона приникла к груди Андрея.       — Нет.       — Супер. — Вид у него был спокойный и слегка уставший, как у человека, вынужденного посмотреть надоевшую рекламу сотый раз за день. Окинув Андрея взглядом и убрав руку, поинтересовался: — А давно он торчит?       Вопреки обещанному «сейчас» в Андрее ничего не менялось, он лежал, по-прежнему привалившись ко мне, неестественный и неживой — ни у кого никогда я не видел таких синих губ. Подавив рвущийся из переполненной ужасом груди крик, я постарался ответить как можно спокойнее:       — Чуть больше часа…       Не работает. Ничего не работает. Нужен другой вариант, нужно что-то делать, звонить в скорую и может ещё есть шанс…       — Я имею в виду, — лёгкая усмешка — и от этого непринуждённого выдоха мне неожиданно сделалось чуть легче, — сколько он в употребе?       — Нисколько, — на Антона я больше не смотрел, впившись глазами в Андрея, отслеживая начало действия препарата — ну же, ну, когда уже?.. — Второй раз попробовал.       — Уверен?       — Да, — я сначала кивнул, но понял, что вообще-то многого не знаю, и уточнил: — А что?       — Если он на системе сидит, то до толчка сейчас потащим, — снова хмыкнул Антон, — и будем следить, чтобы в дырку не провалился. Ломать начинает сразу, — пояснил он и многозначительно добавил: — Со всеми вытекающими.       Голова Антона вынырнула из салона, но сам он остался напротив машины, присел на корточки, глядя на нас выжидающе, с лёгким любопытством; позади маячила футболка Давида — вся в тёмных пятнах, но с расстояния и не разглядеть, что кровь.       — А если он не в употребе, то ломать не должно. Но всё равно готовься, что ему сейчас хуёво станет, — предупредил Антон. — Может вообще сорваться.       Сбоку донёсся голос Сёмы:       — Сорваться?..       — Выбесится, запаникует… Да по-разному бывает.       — Почему?       — Ну оно действует так, — плечи скакнули вверх-вниз, тон такой, каким язвят: «Ну а что вы хотели». — Приход весь снимает, раз, — рубящий взмах руки, — и нет ничего. Вот и представь, каково это — из кайфа сразу в ломку. Ощущение такое, будто с крыши упал или грузовиком переехало. Ему, конечно, легче будет, но испугаться может сильно. — И вдруг, не сделав паузы, задался вопросом: — А откуда кровища-то?..       Но я перебил:       — Как долго ещё?       И Антон повёл подбородком:       — Да уже. Вон, смотри, задышал как.       И правда — мои ладони на рёбрах Андрея задвигались, стали приподниматься чаще и шире, и стоило отметить этот прогресс, как за ним последовал ещё один — кожа стремительно набирала цвет, и ещё — шевеление рук, напряжённость в теле, и ещё — веки поднялись (именно поднялись, а не резко распахнулись, как мне представилось на словах «раз — и нет ничего», будто Андрей закрывал их ненадолго, не в бессознании вовсе, а так, о чём-то поразмышлять), а под ними — взгляд, не слишком чёткий, не особо прицельный, но уже без той ужасающей неподвижности, невыносимой бессмысленности. И Андрей, хоть и так сидел ровно, поддерживаемый мной, ощутимо выпрямился, вытянулся, набрал жизненной твёрдости, словно вместо расплавленных костей и мышц внутри него по-новому сковалось и затвердело, зазвенело железо.       Он приоткрыл рот и потянул воздух.       Вот так всё просто.       Сидящая к нам полубоком, всё это время с тревогой наблюдающая за Андреем Рита развернулась, схватилась за руль и со стоном уронила голову на руки. Сёма протёр лицо ладонями, невнятно выругался зажатым ртом. Давид опустился коленями в землю, вцепившись в плечо Антона. А я…       Наверное, я и сам погиб где-то там, на дороге, на полпути к этому вдоху. Наверное, сейчас я выжил вместе с ним.       И только и смог, что произнести его имя:       — Андрей.       Заслышав его, он напрягся и подался от меня вбок, соскальзывая к выходу, простонал что-то неразборчиво. К нему, как через прорванную плотину, цельным, буйным потоком прилила сила, а вместе с ней и обещанный Антоном страх, подталкивающий вперёд, прочь из моих рук, процеживающий через пересохшее горло невразумительную речь — слова вываливались из Андрея неосознанно, крутились заевшей пластинкой лихорадочных, путанных «что» и «как», и он тяжело, неуклюже завертелся на месте, устремляясь то к выходу, то вытягиваясь к закрытой двери. Антон сказал: «Ему бы лучше походить, подвигаться немного», — но Давид возразил: «С ногой проблемы, кровь оттуда». Поэтому я не дал Андрею вырваться. Сдержал в крепких, но осторожных объятиях, оставаясь глухим к сопротивлению, не ощущая, как больно проезжаются по мне локти, как отталкивающе мажут ладони, и старался унять бьющую Андрея дрожь и неестественно стальную, болезненную натянутость мышц. Убеждал, что всё в порядке, стал объяснять где мы и как тут оказались. Повторял, как заговор:       — Я рядом. Я здесь. Я с тобой.       И не уследил, в какой момент его попытки вырваться прекратились. Внезапно обнаружил, что он больше не отталкивает меня, а, наоборот, прижимает к себе. Цепляется за футболку, стискивает ладонями плечи, скребёт пальцами по спине и тянет, тянет на себя, захватывая в сбивчивые, неугомонные объятия, какими бы они могли быть, обнимайся он со скалой, с которой соскальзывает в пропасть. Он уткнулся лицом в шею — мокро, жарко, шумно. Выдохнул:       — Дима.       И беззвучно, беспомощно, бессильно расплакался.       Он был жив. Жив. И ощущение жизни достигло такого пика, так заострилось, что пронзало насквозь — до ослепляющей боли, до собственного омертвения.