Признание

      Утренние лучи уже начали пробираться во владения храма Сюаньчжэня, возвещая о новом дне. Однако для кого-то этот новый день тянулся со вчерашнего. Хозяин храма так и не смог сомкнуть глаз после случившегося. Вся ночь его прошла в мучительном самокопании. Му Цин корил себя за опрометчивый поступок, который, казалось, навсегда разрушил мосты к построению хороших отношений со своим наставником, кумиром. Он сам не мог понять, что тогда на него нашло. Зачем поддался бушующим эмоциям, что с яростью взорвались в его сердце? Но как бы он себя ни винил, мысли неумолимо возвращались к тому сладостному моменту — к ощущению чужих губ на своих. Стоило Му Цину дотронуться подушечками пальцев до собственных губ, как внутри него разливалось обжигающее чувство, подобное лаве. Всё тело мгновенно охватывала неясная, теплая дрожь. Вся эта буря эмоций казалась неподобающей для небожителя, а его мысли принимали характер настоящего порока и греха. Единственным спасением он видел в изнурительных тренировках на выносливость, в надежде успокоить свои разбушевавшиеся чувства.       Физическая изможденность должна была отвлечь его от навязчивых мыслей. Но сколько бы он ни бежал, его сознание вновь и вновь возвращалось к тому моменту, воспроизводя каждый его фрагмент, словно Му Цин бессознательно стремился пережить это всё заново. Каждый отжим и каждая капля пота углубляли его погружение в ту сильную волну чувств, охвативших его тогда. Он оказался в ловушке своих потаённых желаний. Жадность ползла во всё его нутро, требуя повторения. Но Му Цин был не в силах утолить это желание — настолько грязное и неправильное.       И пока он омывал своё изнуренное тело после долгой тренировки, то желание утопиться в пучине отячания было почти непреодолимым. Но словно всплывая на поверхность из темных вод безысходности, в его сознание пробилась одна дельная мысль — обратиться за советом к владыке, который мог бы помочь. Однако сама мысль о том, чтобы прибергнуть к чьей-то помощи, вызывала в нём невыносимое отторжение. И сколько бы Се Лянь ни твердил о том, что обращение за советом — это не признак слабости, но Му Цин не мог так просто переступить через свои принципы. Его гордыня всё продолжала защищать его от признания своей уязвимости. Поэтому он задержался в купальне ещё на какое-то время, размышляя над возможными путями выхода и пытаясь отыскать лазейку, дабы избежать унизительного обращения за помощью.       За другими дверями дворца Мэй Няньцин заплетал привычный длинный хвост, характерный для чиновников этого места. Пока утренние ритуалы совершались возле зеркала, советник был погружён в свои раздумья. У него уже был определенный план, но будто бы не хватало каких-то фишек для начала реализации. И каким же удачным стечением обстоятельств показалось ему, когда, стоило выйти из стен своей комнаты и немного пройтись, как его окликнул один из служащих. — Эй, новенький! — с приближением Мэй понял, что это был один из тех, кто присутствовал при вчерашнем инциденте. — Давай-ка потренируемся вместе, — позвал он с задорным оттенком в голосе.       Мэй Няньцин изогнул бровь, удивленный неожиданной просьбой. Отказаться было бы неосторожно, особенно принимая во внимание его нынешнее положение, поэтому, согласившись, он последовал за ним. Но он вовсе не ожидал, что речь пойдет о спарринге на деревянных мечах. Добравшись до тренировочного поля, ему резко кинули боккэн, и Мэй едва успел поймать его.       Что, серьёзно? Ему предлагают спарринг? Он, бывший вассал королевства Уюн, прошедший гоши королевства Сяньлэ, теперь должен сражаться с каким-то служащим? — Чего это ты так его разглядываешь, будто никогда не держал меча? — прозвучал язвительный вопрос от соперника.       Скорее всего, Мэй действительно выглядел глупо, рассматривая боккэн и постукивая его кончиком по земле. Ранее его обязанности заключались в интеллектуальной работе: обучении императора, формировании государственной политики, разрешении конфликтов и так далее. Физическая часть всегда ложилась на плечи других. Однако базовые навыки у него всё же имелись, хоть никогда и не приходилось применять их на практике. Его покровителями всегда были Боги Войны, одержимые мечами, поэтому он никогда не прикасался к этой «грязной работе». Кто бы мог подумать, что такой момент произойдет в таких нелепых обстоятельствах? А если задуматься глубже, то, возможно, это станет неплохой завязкой для его сценария. — Всё нормально, — с едва заметной улыбкой ответил он и крепче сжал рукоять, приняв боевую стойку. — Мы можем начинать. — Тогда берегись!       Тренировочное поле было достаточно просторным, чтобы развернуться с размахом, но в этот момент все пространство заполнила напряженная атмосфера.       С первых секунд стало очевидно, что бой выйдет неравным. Первый удар, рассекая воздух с хлёстким свистом, обрушился на Мэя, и тот, инстинктивно выставив блок, едва успел уловить стремительность атаки. Боккэн с силой ударил в его защиту, отозвавшись легкой, но непривычной болью в запястье, заставив Няньцина невольно зажмурить один глаз. Соперник усмехнулся, заметив неуклюжую попытку новенького увернуться от следующего удара.       Быстрые движения оппонента накатывали, словно неумолимая волна. Каждый новый удар был точнее предыдущего, каждый следующий — агрессивнее. Няньцин худо-бедно ставил блоки, его боккэн едва успевал перехватывать удар за ударом, но его тело было сковано от непривычки. Каждое отражение отдавалось дрожью в руки, напоминая о его неприспособленности к подобным схваткам. Соперник же, напротив, казалось, только забавлялся происходящим. По мере того как становилось очевидно, что победа — вопрос времени, на его лице расцветала озорная улыбка.       Зрителей вокруг становилось всё больше.       И вот, ещё пара молниеносных атак, и боккэн Мэя, вырванный из его ослабевших рук, с глухим стуком упал на землю. Но на этом всё не закончилось. Словно поджидая нужного момента, соперник искусно подставил ногу под стопу Няньцина, заставив того рухнуть с шумом на пыльное покрытие тренировочного поля. Мгновение — и он уже нависал над распростертым Мэйем, тыча кончиком своего боккэна в ему грудь, а на лице его играла победоносная, озорная ухмылка.       Однако никто не ожидал, что в эту тренировку вмешается сам генерал Сюаньчжэнь. — Что вы тут устроили?! — с нотками злости прикрикнул он, обращаясь не только к дерущимся, но и к собравшейся толпе. — Генерал! — служащие тут же склонились в уважительном поклоне, кроме Няньцина, который продолжал лежать на земле.       Му Цин, пробившись сквозь толпу, кидал суровые взгляды то на одного, то на другого, словно пытаясь внушить, что наказания им не избежать. Зачинщик спарринга, вмиг утративший свою самоуверенность, понуро опустил голову, сжимая в руках своё оружие, что лишь усилило гнев Му Цина. — Я его нанял для работы с бумагами, а не для боев, — произнес генерал, бросив мимолётный взгляд на советника. Преодолевая желание протянуть руку, чтобы помочь тому подняться, Му Цин лишь сурово приказал: — Вставай, давай. Нечего валяться тут.       Мэй Няньцин начал подниматься. Кажется, его вчерашний позор продолжался: число зрителей лишь увеличивалось. Но, едва успев встать, он не успел даже отряхнуться, как в следующее мгновение его резко схватили за локоть и потащили прочь от толпы.       Как только они отошли на достаточное расстояние от любопытных глаз, Му Цин, только успев сделать спокойный выдох, услышал голос советника: — Ваши служащие достойны похвалы. Сильные ребята.       Хотя на деле это Мэй Няньцин оказался совершенно негодным воином. Даже сейчас он смотрел на свои ладони, ощущая пульсирующую боль от крепкой хватки боккэна и изнуряющих ударов, которые он всё пытался отразить. Воином ему точно не быть. Усмехнувшись над этими размышлениями, он поднял взгляд на генерала и столкнулся с неоднозначным выражением на его лице.       В обсидиановых зрачках, казалось, плавился настоящий гнев. Но почему — оставалось загадкой. И вот Му Цин, резко сорвавшись с места, стремительно зашагал к нему, постепенно прижимая к краю своего стола.       Нависнув над телом советника своей мощью, Му Цин продолжал сверлить его недовольным взглядом, сжимая зубы так, что те болезненно скрипели. Мэй Няньцин же держался невозмутимо, хоть и был озадачен происходящим, пока не услышал следующие слова: — Вы так щедро разбрасываетесь похвалой направо и налево, но… ни разу не обмолвились добрым словом в мою сторону! — выдохнул Му Цин сиплым голосом, вплотную приближаясь. — Вам нравится втаптывать в грязь всё, что я делаю? Вам так нравится оставлять без внимания именно мои старания?       С каждым словом Мэй Няньцин чувствовал чужую дрожь, которая, словно лихорадка, охватывала тело генерала от нарастающих эмоций. Руки Му Цина, стоявшие по бокам, с трудом удерживались в этом положении, и его пальцы только сильнее сжимали концы стола. Молчание Мэй Няньцина и его спокойный, пронзительный взгляд серых глаз, казалось, только сильнее распаляли генерала.       Му Цин уже поднял руку, готовый дать волю своим чувствам, но в последний момент остановился. Это, в свою очередь, вызвало удивление в глазах Мэя, который, удивлённо моргнув, с недоумением наблюдал, как генерал резко развернулся и сделал несколько шагов к двери. — Выйдете через несколько минут после меня, — бросил Му Цин мимоходом и поспешил покинуть помещение.       Прошла минута, другая…       Мэй Няньцин, скрестив руки на груди, оставался стоять посреди кабинета генерала Сюаньчжэня. Похоже, он недооценил, сколь тяжела его задача. Му Цин продолжал возводить неприступные стены молчания вокруг своей души, скрывая всё, что терзало его изнутри. Казалось, что в момент вспышки гнева вырвется наружу всё сокровенное, но этого оказалось недостаточно. Видимо, нужным рычагом для открытия этой потаённой души служила лишь одна, та самая главная фишка.       Серые глаза советника без интереса скользнули по книжным стеллажам, пока один знакомый корешок не привлёк его внимание. Этот переплёт он узнал бы из тысячи. Увидев его, зрачки Няньцина расширились, и он, не раздумывая, шагнул вперед и потянулся к нему. Трудно было не узнать собственный стиль создания свитка, а раскрыв его, он столкнулся со своим личным почерком. Прошло так много времени, что свиток успел пожелтеть от времени, однако слова были ещё различимы. Интересно, зачем хранить такую старину? Кто в здравом уме хранил бы столь банальные напутствия, пережившие целые столетия?       Открыв свиток, он погрузился в собственные слова, которые, казалось, всё ещё источали ту же мудрость, что и много лет назад.       «Неудачи — это не падение в бездну, а лишь камни, о которые спотыкается нога путника. Не бойся падать, ибо падение учит быть осторожнее и сильнее. Поднимайся, отряхни пыль с одежды и продолжай свой путь…       … Трудности — это испытания, посылаемые судьбой, чтобы закалить твой характер и проверить пределы твоих возможностей. Не избегай их, но встречай лицом к лицу. Каждая преодоленная трудность — это ступень к мудрости и совершенству. Помни, что лишь преодолевая препятствия, можно достичь истинного мастерства».       Проходясь взглядом по строкам, Мэй не мог не уловить нечто большее: Му Цин, возможно, был тем редким учеником, который действительно следовал его наставлением. Каждый этап его становления, каждое достижение ясно показывали, что он не только заучивал, но и жил по этим принципам. Это было даже трогательно, вызывая в Няньцине смешанные, противоречивые чувства. Всё же, редко кто по-настоящему прислушивался к его словам.       Что ж, возможно, в своё время Няньцину стоило больше внимания уделять темам о товариществе и сохранении собственной сущности, а не только о воинском долге и мужестве.       Вернув свиток на своё место, Мэй вздохнул и, наконец, решился покинуть кабинет генерала.       Задумавшись над своими следующими шагами, Мэй Няньцин не заметил, как его нагнал тот самый служащий, с которым утром он скрестил деревянные мечи. — Новенький! — окликнул его тот, запыхавшись. — Извини, я и подумать не мог, что ты предназначен для совсем другой работы! Давай, чтобы загладить это недоразумение, я напою тебя самым лучшим вином!       Мэй Няньцин питал две слабости: азартные игры и высококачественные напитки. Устоять перед таким соблазном было почти невозможно. Потому, после лёгкого кивка в знак согласия, они направились в одно укромное местечко. Там, за чакрой ароматного вина, сослуживец решил поделиться некоторыми новостями и устоями, царившими во дворце. А заодно и парой привычек их генерала, чтобы не впасть в немилость. Это всё звучало довольно забавно для Мэя: слушать от служителей дворца Сюаньчжэня о тяжёлом нраве их генерала, а также в следующих репликах о его доблестях и заслуженном уважении. Но эти увлекательные рассказы были прерваны, когда случайный посетитель, подслушав их разговор, вмешался, не скрывая своего мнения: — Ерунды не неси! Всем прекрасно известно, что в этой истории куда большую роль сыграл генерал Наньян!       Стоило Няньцину обратить взгляд на подошедшего, как сразу стало ясно, откуда тот родом. Его слова моментально воспламенили сидящего напротив Мэя собутыльника. Ещё пара подобных острых реплик, и между парнями начинала разгораться настоящая буря. Служащие определённо отражение своих генералов, стоило сойтись в словесных перепалках, и вот, слово за слово, они уже готовы были пустить в ход кулаки. Однако для советника сейчас это была весьма подходящая возможность, открывающая путь для реализации одного замысла.       Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву близлежащих деревьев, ласково касались крыши Храма Водных Каштанов. Тени от покачивающихся ветвей играли на его стенах, создавая причудливые узоры, словно пытаясь скрыть и подчеркнуть одновременно его обветшалость и простую красоту. Золотистый свет окрашивал старые, потрескавшиеся доски в тёплые медовые тона, делая их менее мрачными и более уютными.       Крыша, некогда серая и неприглядная, казалась усыпанной мелкими золотыми монетами, благодаря солнцу, отражающемуся от её местами выцветшей черепицы. В воздухе витал лёгкий аромат согретой солнцем древесины и трав.       Деревянные ставни окон, которые обычно казались унылыми и закрытыми, были приоткрыты, впуская внутрь свет и свежий ветерок. Воздух был наполнен негромким жужжанием пчёл, привлеченных цветущими растениями у подножия стен, и щебетанием птиц, обустраивающих свои гнёзда под крышей.       Вокруг храма, куда ни посмотри, были видны признаки жизни и заботы. Ухоженные дорожки, выложенные камнем, выглядели чистыми и приветливыми.       Му Цин, будучи в облике чиновника средних небес, стоял какое-то время возле это домика. Всё решался сделать заветные шаги к двери. Он уже осознал — в одиночку ему было не справиться. Ему требуется помощь.       Он был настолько поглощён собственным отчаянием, что успел позабыть об одной важной детали: о том, что нынешний Владыка небесных чертог разделял данный домик. Только данная мысль пришла поздно, уже тогда, когда он постучался. — Му Цин? — Се Лянь встретил его удивлённым взглядом. — Неважно выглядишь. Заходи.       Му Цин, бросив быстрый взгляд по сторонам, с облегчением отметил отсутствие силуэта в красных одеяниях. Се Лянь, по своей доброте, предложил ему угоститься чем-нибудь, но Му Цин тут же отказался. Некоторое время они сидели в тишине: Му Цин собирался с силами и подбирал слова, а Се Лянь, чутко уловив его состояние, не мешал ему. Он понимал, что не стоит упоминать при Се Ляне о наставнике, так как это вызовет только одну, вполне предсказуемую, реакцию, поэтому и старался завуалировать свои истинные мотивы. А сослаться на друга с такой проблемой, учитывая его немногочисленность, было бы нелепо. — У меня проблема с… интерпретацией чувств, — решил он действовать издалека. — Вроде бы это искреннее уважение и восхищение, почитание и, возможно, лёгкое боготворение, но… так же это непреодолимое желание получить хоть толику его внимания и похвалы, вот только… словно бы это желание становится настолько сильным, что вырывается в виде агрессии и… неподобающих порывов, — рассеянный взгляд обсидиановых глаз поднялся на Се Ляня, который, внимательно слушая, казалось, мало что понимал.       В воздухе повисла пауза, в которой Се Лянь явно пытался вникнуть в суть сумбурных слов, а Му Цин уже жалел о своем решении искать у него совета. Всё же, стоило по своему обыкновению уединиться где-нибудь и обдумать всё самому. И Му Цин был уже готов извиниться за вмешательство и покинуть дом, как откуда-то из-за закромов раздался насмешливый голос, заставивший генерала напрячься. — Удовлетвори своё желание, и дело с концом, — из-за подобия кухонной стойки появился «юноша в красном», о личности которого было известно всем небесам.       Они сразу обменялись резкими взглядами. — Всё, что ты перечислил — это признаки неудовлетворения души… и тела тоже. А справиться с этим проще простого — удовлетвори, — хмыкнул Хуа Чэн, словно объяснял очевидную истину. — Я не с тобой разговаривал, — лишь бросил в ответ Му Цин, сведя брови на переносице. — Вынужден откланяться, Владыка, ибо не люблю обсуждать личные темы при посторонних, — сверкнув взглядом в сторону Хуа Чэна, проговорил Му Цин и резко поднялся со стула. — Но Сань Лан не… — Ступай, — перебил Се Ляня демон. — И постарайся перестать казаться тем, кем хочешь показаться. Может тогда и твои чувства, и ты сам придете к гармонии.       Они вновь обменялись острыми взглядами, и Му Цин, отвесив напоследок прощальный поклон Владыке, направился к выходу. Получается, зря только пришёл, да ещё и выложил свою тайну тому, кому меньше всего желал бы открываться. Всё это так изматывало его, что, вернувшись в Небесную столицу, он решил дать себе время в уединении у пруда.       Ближе уже к вечеру Му Цин дошёл до своего дворца, и он никак не ожидал столкнуться с разъярённым Фэн Синем. Тот словно всё поджидал кого-то, а когда янтарные глаза заприметили его, то уверенными шагами направился прямо к нему. — Тебя где черти носят?! — рявкнул тот, встречая Му Цина с неприкрытым недовольством. Весь его вид не оставлял места для объяснений. Фэн Синь резко схватил Му Цина за запястье и потащил в эпицентр происходящего. — Кто этот твой новый служащий, что имеет доступ к твоему личному кабинету и уже закладывает не одну твою вещь?!       Оказалось, что к вечеру у границы меж двумя дворцами собралось целое столпотворение. Шум и гам царили вокруг, и никто не понимал, что же происходит. Проходящие мимо могли лишь предположить, что служащие вновь сцепились в споре за звание лучшего бога Юга. И в общем-то могли бы оказаться правы, но на этот раз всё вылилось в увлекательное зрелище, далекое от привычных драк и словесных перепалок.       Во дворике был установлен стол, за которым сидели два служащих и сосредоточенно играли. В одном из играющих Му Цин узнал советника. Он попытался скрыть шумный вздох в присутствие Фэн Синя. — Довольно! Ты расточаешь имущество нашего генерала! — в страхе попытался остановить Мэя один из служащих, отдергивая его от игры. — Не беспокойся! — грубо отмахнулся он. — Это всего лишь небольшая задержка на пути к великому богатству! В следующей партии я верну всё с избытком!       Конечно, никто ему уже не верил, а на лицах противников сияли довольные улыбки, реагируя на подобные громкие заявления. Удача явно не спешила к Мэю Няньцину, который уже успел проиграть немало ценностей. — Сколько он уже проиграл? — с усталым вздохом спросил он. — Дохера! С какого хера он вообще имеет доступ к твоему кабинету? — продолжал слишком громко возмущаться Фэн Синь. — Не твоё дело, — грубо бросил Му Цин и направился к играющим.       Грозной фигурой нависая над захмелевшим советником, он внимательно оглядел его порозовевшие щеки, блестящие глаза и вновь прикрытую воротником шею. Мэй как раз раскрыл карты, когда из-за его спины появилась тень, погрузившая всё вокруг в тишину. Няньцин едва успел поднять голову, как его грубо схватили за локоть, заставив карты рассыпаться по столу. — Нет, я ещё не отыгрался!       Мэй Няньцин больше всего ненавидел оставлять дела незавершёнными. К тому же он был уверен, что у него был отличный расклад. И как же нагло его прервали! Теперь он слышал только, как генерал приказывал слугам вернуть всё, выигранное дворцом Наньяна, и забрать своё. — Какого черта?! Му Цин, нам надо поговорить! — раздражённый голос Фэн Синя ещё больше действовал на нервы генералу. — Не сейчас, Фэн Синь! У меня дела есть! — фыркнул он.       Услышав имя генерала Наньяна, в сознании Няньцина словно вспыхнула искра. Его ноги, до того еле поспевающие за Му Цином, словно приклеились к земле. До его ушей доносился приближающийся топот. — За вас беспокоятся, генерал… Чего же вы так убегаете, — прозвучали слова Мэя, нарочито наивные и вместе с тем сдерживающие.       Му Цин стиснул зубы. Он вот как раз стремился укрыться в своих покоев, но выходка советника задержала их, и Фэн Синь смог попытать удачу во второй раз. — Му Цин, стой!       Пришлось остановиться. — Ты уже которую неделю сам не свой. Что происходит? — голос Фэн Синя был полон беспокойства и напора. — Какое тебе дело до этого?       Наступило молчание. Му Цин устало закрыл глаза, уже готовый сорваться с места, но Фэн Синь таки продолжил: — Ты уже который день скрываешься в своем замке. Это не похоже на тебя. У тебя… что-то случилось?       Неожиданная чуткость Фэн Синя удивила Му Цина. Он был рад, что стоял к нему спиной и мог скрыть своё выражения лица. Мэй Няньцин, тихо стоявший в стороне, продолжал оставаться незамеченным. Но долгое молчание Му Цина привлекло внимание Фэн Синя, и тот медленно скользнул взглядом по новому лицу. Его брови слегка нахмурились. В этом незнакомце ему чудилось нечто смутно знакомое, но он не мог понять, что именно. И тут что-то щелкнуло в его голове, и он успел лишь произнести: — А этот твой новенький разве не-…       И вот, Му Цин, не в силах выносить дальнейшего разговора, сорвался с места. — Му Цин! — Завались! — огрызнулся он, и они стремительно скрылись за поворотом.       Двигаясь в бешеном темпе, гнев генерала Сюаньчжэня можно было ощутить на расстоянии. Когда они наконец добрались до его покоев, он буквально втащил туда Мэй Няньцина. — Что это было?! — Мне тоже интересно, почему вы не решились на дальнейший разговор с генералом Наньяном… — ответил советник и повернулся лицом к Му Цину.       Мэй Няньцин, облаченный в одежду служащего дворца Сюаньчжэнь, тем не менее, не являлся таковым. Поэтому, встречая обсидиановый взгляд, пылающий гневом, он не опускал глаз, не тушевался и не вжимал голову в плечи, как поступили бы многие на его месте. Нет, он стойко выдерживал целое пламя, бушующее в радужках. — Первым начал не я, а ваш служащий, который вступил в словесную перепалку с чиновником из дворца Наньяна. Я лишь попытался сгладить острые углы и предложил решить все партией в вайцзы. Наши победы были неоднократными, пока мы не перешли к картам, — спокойно произнес он, его голос был замедленным и уверенным, словно не он только что проиграл пару вещей из личного кабинета Му Цина.       И, пожалуй, Мэй Няньцину следовало бы промолчать, вместо того чтобы подливать масла в разгорающийся огонь чувств Му Цина. Но вино, слегка затуманившее его разум, напомнило о себе, и советник к своим словам добавил бесстыдное касание, едва прикоснувшись к скуле Му Цина. Ох, и как же внутри генерала от этого, казалось бы, безобидного жеста все вспыхнуло желанием. — Зачем же так злиться? — будто бы специально продолжал провоцировать советник. — Разве вы не помните, что гнев затмевает разум?       Затем, внезапно вспомнив изречение из найденного свитка в кабинете, Мэй решил процитировать: — Когда буря разъяренных эмоций начинает свой разгул, убежище в тишине души поможет сохранить ясность ума и власть над своим телом. Практикуйте медитацию, успокаивайте дыхание, и пусть спокойствие станет вашим щитом против натиска отрицательных эмоций.       Советник предпринимает попытку увеличить расстояние между ними, что лишь еще больше раззадоривает генерала, ведь прикосновение к его плечам повлекает за собой зуд во всём теле, требующий большего. И Му Цин чувствовал, как последняя ниточка терпения начинала рваться. — Но если вещи, что были проиграны, так важны для вас, вам стоит просто поверить в этого никчемного служащего и дать ему шанс отыграть все обратно. Я сделаю все возможное, чтобы выиграть, мой генерал.       Му Цин смотрел на него, едва сдерживая звериный оскал, и практически не улавливал смысла слов — сейчас он ориентировался лишь на свои обострившиеся чувства. На глаза, жадно пожиравшие этот распаленный и раскрепощенный образ советника перед ним. Под ним. На обоняние, что улавливало знакомые нотки аромата свежего лотоса, смешанные с алкоголем, исходящим от тела Мэя. На осязание, что так чувственно откликалось на каждое прикосновения к нему.       Нет, так больше продолжаться не могло. Внутренняя нить Му Цина оборвала последний лоскут самоконтроля.       Он перехватил руки советника и с силой прижал их к поверхности кровати. — Твой генерал жаждет иной победы, — прорычал он в лицо Мэй Няньцину и впечатался в его губы.       Советник от неожиданности расширил глаза.       Сейчас Му Цин четко осознавал, что дает волю эмоциям и идет на поводу у своих внутренних чувств, которые всегда таились где-то в глубине его души. И так же он ясно понял, о чем тогда говорил Хуа Чэн, и от этих мыслей внутри поднималось противное и слизкое чувство. Но в данный момент, казалось, он и правда удовлетворял свои желания. Вот только это заставляло вновь возвращаться к тем самым размышлениям на берегу озера, понимая, что его путь совершенствования явно пострадает, но сейчас всё его нутро буквально кричало о том, что это абсолютно неважно. В данный момент он держал в своих руках того, кто когда-то, очень давно, был его мечтой, его кумиром, его светом в темном царстве. И как тут оставаться на стороне голоса разума?       Его даже не останавливало открытое сопротивление советника.       Зрачки растерянно метались между серых глаз напротив, словно внутренний конфликт никак не мог разрешиться, а тело тем временем непослушно двинулось вперед, впечатываясь бедрами в тело Мэя. Физическая реакция тела не заставила себя долго ждать, и от этого короткого, но интенсивного прикосновения дрожь пронзила его позвоночник, срывая с губ непрошеный стон.       Поцелуй выходил голодным — словно целью и вправду было съесть Мэй Няньцина прямо здесь и сейчас. Он впивался в его губы, кусая и высасывая, поднял руки советника над головой и удерживал их в одной своей руке, пока вторая начинала бездумно скользить по телу, пробираясь сквозь слои ткани к коже. И это ощущение пронзило его, словно разряд тока. Кожа советника была такой гладкой, такой холодной и бледной, словно полированный камень. Му Цин не мог оторваться от этого прикосновения, словно тонул в долгожданном, запретном удовольствии. Он столько лет мечтал, чтобы просто коснуться своего наставника, хоть мимолётно. А сейчас его ладонь свободно скользила по его груди, и каждая секунда этого прикосновения была для него откровением. Му Цин наслаждался каждой неровностью, каждым изгибом, каждым миллиметром этой кожи. Мэй же, напротив, пытался всячески оттолкнуть Му Цина от этого навязчивого внимания к своему телу, но все его попытки оборачивались неудачей, хотя он и продолжал панически сопротивляться. Только тягаться с самим Богом Воины было сложно, а потому Му Цин с силой успел раздвинуть ноги Мэя и удобно устроиться между ними, не прерывая поцелуев и стаскивая с него ботинки.       Каждый раз, когда ладонь Му Цина касалась его кожи, советник вздрагивал от чувств, сотрясающих его, словно невидимые молнии, и чем больше он сопротивлялся, тем сильнее и настойчивее становился напор генерала. Его дыхание становилось частым и неровным. — Прекратите это бесстыдство! — прошипел он, отчаянно прикусив губы Му Цина, и эта маленькая заминка дала ему возможность высказать своё накопленное возмущение. — Разве это достойно бывшего ученика храма Хуанцзи? Вы же были образцовым учеником… — Был образцовым учеником? — хрипло переспросил Му Цин, и в его голосе скрежетал металл. — И как это мне помогло? Заметил ли кто-то из учителей мои старания? Похвалили ли хоть раз этого ученика, что прикладывал столько усилий, дабы быть наравне со всеми?       На секунду в глазах, полных вожделения и злобы, мелькнула та самая подростковая боль и обида, что на протяжении долгих лет лежали камнем на его душе, не желая покидать его, раз за разом напоминая о собственной никчемности в те далекие времена. Му Цин остановился лишь на мгновение, которое потратил, чтобы всмотреться в серые глаза, а затем опустился ниже, собираясь более чутко и нежно поцеловать губы своего обожаемого наставника. — А как же ваш путь совершенствования, которому вы следуете? — советник, в свою очередь, успел повернуть голову, уклоняясь от очередного поцелуя. — Не боитесь ли вы стать слабее, утратить собственную силу, поддавшись на низменные соблазны?       Эти открытые, провокационные вопросы заставили Му Цина замедлиться.       Да, он боялся. Му Цин ужасно боялся последствий своего проступка, но сейчас он вёлся на те слова, сказанные Хуа Чэном. Всё его нутро — его душа — кричало о том, как сильно он хотел обладать советником прямо сейчас. Как он хотел увидеть в глазах Мэя не привычные эмоции, что-то более живое, чем вечное безразличие и презрение.       Именно поэтому он вновь наклонился, и его губы начали бездумно скользить по нахмуренным чертам лица советника, спускаясь к шее, которая открывалась благодаря его свободной руке. Мягкие губы трепетно и нежно выцеловывали те участки кожи, что не были осквернены черной краской канги. Он старался не касаться метки своими чувственными поцелуями, пока Мэя под ним трясло от накала ощущений, переполнявших его от столь дезориентирующих ласк. — Ещё во времена Сяньлэ ходили слухи о чувствительности вашей шеи, советник, — вкрадчиво шептал он, намеренно каждый раз задевая губами хрящ. И эти слова заставили Няньцина опасливо замереть. — Видимо, это правда, раз на неё вечно зарятся.       Да, тогда Му Цин не смел думать в этом порочном направлении, видя в своем наставнике светлый лик того, на кого он равнялся, на кого хотел быть похожим, чьи мягкие взгляды и ласковую речь мечтал услышать в свой адрес. Но хрупкие мечты тогда еще юноши были вдребезги разбиты о твердую и непробиваемую стену неприязни со стороны кумира, что Му Цину приходилось осознавать долгими бессонными ночами.       А сейчас… а сейчас всё иначе.       Воспоминания чёрной смолой окутывали его сознание, и он совершенно неконтролируемо сомкнул зубы на запретной территории, которую всегда обходил — на чёрном узоре канги. И стоило этому случиться, как из губ советника вырвался громкий крик боли, перетекающий в наслаждение. И Му Цина словно отпустило. Нет, он всё делал правильно. — Не смейте трогать метку! — в сердцах воскликнул Мэй Няньцин, едва не задыхаясь от возмущения и резко дергаясь на простынях, чтобы отделить опасный участок кожи от чужих настойчивых губ и зубов. — Что вы хотите сделать? Демонстративно показать, какой вы неумеха в этом деле? — вся холодность и отстраненность наставника сейчас рушилась перед Му Цином, открывая перед ним человека, полного чувств и эмоций.       Ранее затуманенный взгляд будто прояснился, и Му Цин приподнялся над советником, заглянув в его влажные глаза и почувствовав пьянящее его превосходство. Впервые ситуацией полностью владел он, и все дальнейшие действия зависели только от него. Это чувство вновь опьяняло до дымки, заволокшей его сознание. И Мэй, конечно же, это заметил, напрягшись ещё сильнее и вытянувшись словно струна от этого хищно-голодного взгляда. Ничего хорошего это не предвещало. — Что такое, наставник? — хищный прищур не отпускал серые глаза советника, словно приковывал их к себе. — Вы… боитесь?       Му Цин подался вперед, его губы заскользили к уху Няньцина, обжигая кожу горячим дыханием. — Боитесь, что он почувствует? — вкрадчиво прошептал он. — Прознает, что на его собственность посягнули, да? Но знаете, наставник, вы ведь… не его собственность. И я с удовольствием ещё несколько раз сообщу ему об этом через эту вашу мнимую связь.       Мэй Няньцин опасливо дёрнулся в чужих руках, пытаясь отстраниться, но было слишком поздно. Му Цин обрушился на его шею, подобно голодному зверю, терзая кожу вокруг метки. Он впивался в неё зубами, словно намереваясь выгрызть её, стереть, уничтожить. Не просто след — саму суть, саму принадлежность. Чёрный узор на коже начал багроветь, расползаться фиолетовыми кровоподтёками, словно раны, нанесенные не только на тело, но и на саму душу. В этом яростном порыве читался не только гнев, но и отчаянная, безумная попытка освободиться — освободить и себя, и того, кого он так жестоко терзал. В его глазах плясало нечто дикое, нечто пугающе прекрасное — безумие, которое он так долго сдерживал, наконец, вырвалось на свободу. — Хватит, прекратите! — всё пытался остановить это насилие Няньцин, взывая к голосу совести своего когда-то ученика. — Вы ведь даже понятия не имеете, что нужно делать. Вы всё-таки не генерал Мингуан, у которого опыта куда больше, да и… генерал Наньян гораздо осведомленнее вас в этом плане, — дурацкий характер даже в такой ситуации не отступал, только сильнее подставляя Мэй Няньцина.       На это опрометчивое и дерзкое высказывание Му Цин опасливо сощурил глаза и резко остановился. Он поднялся до уровня лица наставника и соединил их лбы, выговаривая все последующие слова с жаром прямо в его губы: — А вы? — голос его хрипел. — Вы представляете, как это делать? Такие громкие возмущения… У вас-то опыта явно больше, — Му Цин больше не подбирал слова и выпалил всё прямо, практически выплюнул.       И Мэй Няньцин не мог ответить на этот выпад, лишь отвернул голову, не желая обсуждать нечто столь интимное и явно не касающееся Му Цина. Губы генерала растянулись в хищном оскале, и он вновь атаковал уста советника серией голодных поцелуев, в которых не щадил и покусывал нежные лепестки его губ до привкуса крови на языке. Всем своим сильным телом он вжал того в кровать и не прекращал блуждать второй рукой по одеждам, развязывая все необходимые завязки. Пожалуй, в этом был плюс одежд служащих — они не были столь сложны в завязках и довольно просто снимались, чем Му Цин сейчас и пользовался.       Лоскуты ткани летели на пол одна за другой, пока советник не предстал перед Му Цином абсолютно нагим. Но такого желанного смущения и робкого румянца на лице того, Му Цин не увидел. Взгляд Мэй Няньцина оставался хмурым, недовольным, без намека на желание, хоть физиология и говорила об обратном. На эту внутреннюю борьбу, на это диссонанс между телом и душой, Му Цин и решил надавить.       Его рука, дерзко и властно, опустилась на полувозбуждение советника, а сам он, словно хищник, навис над его лицом, начиная не совсем умело водить кулаком вдоль ствола. И хоть Мэй Няньцин всем своим нутром пытался отрицать происходящее, а мыслями явно пытался отдалиться куда-нибудь в другую реальность, тело его отзывчиво вздрагивало, а член в чужой прохладной руке становился всё крепче с каждой секундой. —Так отчаянно не желаете признавать происходящее, — сорвался с губ Му Цина смешок, который он поспешил спрятать в виске у кромки серебряных волос, — Но вы же сами сказали, что сделаете всё для своего генерала, — не без упрека напомнил он, намеренно чуть сжимая пальцы на стволе.       Мэй Няньцин вздрогнул на кровати и тихо вскрикнул от боли, переходящая в мучительное наслаждение. Тупая физиология реагировала из-за долгого отсутствия близости, в то время как душа металась где-то за пределами тела, ища хоть мимолетного успокоения. — Я говорил про выигрыш для генерала, — выдавил Мэй, отворачиваясь от настойчивого внимания. — Так генерал и получает свой выигрыш, — усмехнулся Му Цин, словно подчёркивая своё превосходство, и, воспользовавшись моментом, вновь накрыл губы Мэя поцелуем.       Мэй протестующе замычал, но чужая рука, сжимающая его достоинство, возобновила движение. Если первые прикосновения вызывали дрожь предвкушения, то сейчас настойчивые действия Му Цина напоминали неуклюжие попытки сорвать самую высокую вишню. Они были болезненными и вызывали лишь дискомфорт. И без того влажные глаза только больше наполнялись слезами, которые хрусталиками скатывались по бархатным щекам.       Советник весь изворачивался и дергался под Му Цином в жалких попытках прекратить и выбраться из столь назойливого плена, но бог войны в своих намерениях явно был непреклонен и усердно продолжал, не замечая уже даже, что мужчина под ним никакого удовольствия не получал вовсе. Он намеревался сделать всё, что было в его голове. Но сначала он жаждал увидеть на этом обычно недовольном и противоречивом лице, хоть намёк на наслаждение.       Му Цин с непреклонной настойчивостью раздвинул ноги советника, и спустился ниже. Его горячие и влажные губы оставили след поцелуев на коже живота, под пупком, а большие пальцы настойчиво массировали выступающие косточки бедёр. Затем, словно зачарованный, он опустился ещё ниже, опаляя горячим дыханием возбуждённую плоть. Ноги мужчины рефлекторно попытались сжаться, но генерал перехватил их в свои руки, удерживая за колени. Его лукавый и полный предвкушения взгляд скользнул вверх, к лицу советника, а затем вновь опустился вниз, между его ног.       Му Цин не спешил. Он дразнил Мэя легкими касаниями, еле ощутимыми прикосновениями губ к стволу, легким чмоком в головку. Его неопытность в плотских утехах была очевидна, но интуиция вела его вперёд. В следующее мгновение его губы обхватили красную головку и протолкнули плоть в рот наполовину. Гортанный стон, сорвавшийся с губ Мэя Няньцина, пронзил тишину. Его тело подалось вверх, лопатки отделились от простыни, а освободившиеся руки вцепились в тёмную макушку генерала. Эта реакция была столь яркой, столь откровенной, что у самого Му Цина перехватило дыхание. Он повторил это движение, наслаждаясь солоноватым привкусом и ощущением полной власти. Наконец, на черты лица его обожаемого наставника разгладились в подобии удовольствия. Эта перемена не могла не порадовать Му Цина, пробуждая в нем волну триумфа. Теперь он мог перейти к следующему этапу, отчего потянулся в сторону тумбы, прихватывая оттуда масло. Насколько ему было известно оно было необходимо для дальнейшего процесса.       Заметив краем глаза это движение, Мэй Няньцин в очередной раз осознал, что это действительно происходит с ним. Всё его тело неконтролируемо тряслось от страха перед неизвестностью — что можно было ожидать от неумелого девственника, да ещё и не совсем в сознании. Попытки что-то сказать превращались в жалкое хныканье, вызванное неприятными ощущениями. Прежнее возбуждение словно испарилось, и Мэй чувствовал, что над ним попросту надругаются. Как когда-то давно, настолько давно, что он почти забыл об этом эпизоде, а нынешние обстоятельства болезненно напомнили ему о нём. — Вы правда собираетесь так поступить со мной? — всё же выдавил он, впервые смотря на Му Цина с мольбой в глазах. — Вам ничего не мешало поступать со мной примерно так же, когда я смотрел на вас абсолютно так же, — прорычал Му Цин, зубами откупорив крышку масла и вылив его сразу на тело советника между ягодиц.       Му Цин даже не стеснялся смотреть на то, как жидкость медленно течёт по коже, оставляя за собой блестящий след. Совершенно завороженный, он потянулся рукой к той части тела, которой до сих пор на касался, и кончиками пальцев невесомо огладил расселину, словно заново переосмысливая происходящее. Мэй затряс головой из стороны в сторону и упрямо сжал ягодицы, не давая возможности с легкостью касаться себя в столь интимном месте. — Это то, чего вы желаете? — словно в последней попытке воззвать к голосу разума Му Цина, продолжал говорить он. — Да, чёрт возьми! — вспылил Му Цин, невольно отстраняясь от тела Мэя, — Зачем вы продолжаете задавать такие вопросы, когда уже лежите весь распаленный и с моими метками подо мной?!       Потому что Мэй Няньцин не ожидал такого исхода. Он предвидел совершенно иное. Успел узнать и сопоставить, и к себе ожидал иного отношения. Тоже греховного, но никак не плотского. Точно нет. Неужели он ошибся? Не может быть… Однако, когда взгляд его скользнул вниз, мужчина удивлённо замер.       Нет, он не ошибся. — Тогда почему…       Словно обретя новую силу, Мэй резко сел, внимательно всматриваясь в паховую область генерала.       Не понимая такой резкой перемены, Му Цин неловко опустил взгляд и обомлел. Негодование, смешанное со стыдом, волной накрыло его. Мэй медленно поднял взгляд к его лицу. Му Цин опустил руки и сделал шаг назад. — Вы не желаете меня… — с облегчением констатировал советник. — Хочу! — тут же выпалил Му Цин, — Я желаю этого! В смысле, вас!       Раскованность и распутство генерала словно ветром сдуло. Его мозг вновь погрузился в мучительные раздумья, пытаясь найти причину провала. В глазах читалась растерянность, а губы сжались в тонкую линию. Мэй Няньцин воспользовался этой возможностью и накинул на себя часть одежды. Он мог бы незаметно улизнуть, пока генерал занят самокопанием, но разве так поступают наставники со своими учениками, которые так сильно запутались в себе? — Вы никогда не хотели меня, — голос советника звучал привычно спокойно и монотонно. — Да нет же! Хотел! — всё продолжал настаивать на своём генерал, — Я столько за вами наблюдал! Столько следовал по пятам! Столько искал! — Если бы ваше желание было подлинным, исходящим из самой глубины естества… — Мэй Няньцин тыкнул пальцем во всё ещё прикрытый руками пах, — то здесь был бы отклик. Но его нет. — Я… я… не понимаю… Я же… — Вы путаете влечение с желанием. Даже моё тело физически реагировало на ваши прикосновения. Ваше же… оно честнее, чем вы сами, — с лёгкой усмешкой произнёс советник, — Оно не откликается на меня. Не жаждет меня. И это должно сказать вам о многом.       Комнату наполнила тишина, которую нарушало лишь нарастающее тяжелое дыхание Му Цина. Няньцин, плавно соскользнув с кровати, подобрал разбросанную одежду, спеша укрыть наготу. Во дворце Сюаньчжэня его не должны увидеть в таком виде. — Но… я же хочу, — как маленький ребёнок настаивал Му Цин, словно пытался убедить в этом себя в первую очередь, — Хочу… — Не обладать. Не утолить телесный голод. Признайтесь же, что от меня вы всегда хотели только одного — этого вашего признания. И это желание оставалось назойливой мухой у вас в голове, вот тут, — наставник легко коснулся виска ученика, — Но ваше тело, глубже, честнее, оно отказывается делить столь сокровенный миг с тем, кто не обрёл места в вашем сердце. — рука Няньцина переместилась к груди Му Цина, чувствуя учащённое биение сердца, — Истинное желание рождается здесь, не в голове, а в глубине души, где бьётся истина. И ваше сердце не зовёт к этому меня.       Слова советника словно кристально чистая вода ручейка наполняли мутное болото мыслей Му Цина, и тот, наверно, впервые за вечер поднял на того ясный взгляд обсидиановых глаз. И Мэй Няньцин это заметил, улыбнувшись уголками губ и опустив ладонь тому на тёмную макушку. — Я всегда буду оставаться желанным образом в вашей голове, потому что вы назначили меня своим кумиром, но я никогда не буду вашим спутником жизни, потому что в вашем сердце похоже уже имеется кто-то другой. А кто — спросите у себя сами.       Му Цин смотрел на него абсолютно растерянным взглядом, что советника невольно уносило во воспоминания Сяньлэ, когда совсем ещё юнец точно так же стоял перед ним, не понимая некоторых трактовок в наставлениях. И сейчас всё было точно так же.       Казалось Му Цин подпитывал себя всю жизнь идеей получить признание наставника, которое перетекло в сильную привязанность, а далее и в обожествление. Теперь, когда он очень сильно облажался, он явно похоронил эту идею и размышлял над дальнейшим смыслом жизни. И в этот момент Мэй Няньцин невольно сравнил его со всеми остальными своими учениками, которые так же оказывались в подобном состоянии ума, только в более раннем возрасте.       И это именно то, чего не доставало Му Цину для его глупого желания.       Советника всегда отталкивало в Му Цине то, что он пытался выставить себя сильнее и лучше всех, отрицал людские слабости и стремился к возвышению, из-за чего не мог получить его благословения. И вот сейчас Му Цин, наконец, выглядел как человек.       Ладонь Няньцина сама собой взметнулась в воздух и осторожно опустилась на чужую макушку, слегка пригладив шелковистые волосы. Уголки губ приподнялись в лёгкой улыбке, а последующие слова были сказаны тем самым тоном, который Му Цин чаще всего слышал только в отношении Се Ляня. — Сейчас вы выглядите и правда как мой ученик.       Сознание генерала словно вмиг прояснилось, и он резко вскинул голову, вглядываясь в серые глаза в поисках очередного подвоха. Но те были кристально чисты, и на глазах Му Цина невольно выступили слёзы. Внутри него разливалось щекочущее чувство радости, хотя лицо и не выражало этого.       Неужели для достижения столь желанной цели ему нужно было совершить нечто столь отвратительное и грязное со своим наставником и пережить все эти эмоциональные скачки? Неужели для осуществления мечты нужно было сделать что-то, о чём он будет жалеть, придаваясь воспоминаниям? Му Цин никак не мог понять, что именно изменило отношение Мэя, но спросить об этом не мог — голос ему отказал. — Завтра я покину дворец, думаю на этом моё пребывание у вас будет лучше закончить, — проговорил советник, начиная подбирать с пола остальную часть одежды. — Наставник! — но об упрямстве этого бога не зря слагали слухи. Му Цин тут же ухватился за его запястье, дёргая на себя.       Мэй Няньцин успел опасливо подумать, что тот снова начнёт приставать с поцелуями или настойчивыми прикосновениями, но неожиданно оказался в весьма легких объятиях, которые не сдавливали его нигде. Теперь Му Цин касался его трепетно и осторожно, словно боясь вновь причинить весь тот ужас, который он совершил ранее. Того действительно бросало из крайности в крайность — такое постоянство даже немного забавляло. — Вам больше не нужен наставник. Вы добились уже многого сами, — руки советника приподнялись в ответных лёгких объятиях, в которых они простояли около минуты.       Му Цину ужасно хотелось настоять на том, чтобы тот остался тут до конца условленного срока, однако понимал, что определённо не заслуживает такого.       После того, как Мэй Няньцин покинул его покои, он простоял у дверей некоторое время и когда улетучились последние ноты аромата свежего лотоса, Му Цин всё же вернулся на свою кровать и, прикрыв глаза, почти сразу провалился в дрёму.