Сильные

Мафтуна пытается привести в порядок дыхание, глотая жадно воздух, сидя в своем сыром подъезде. Она не помнит, как оттянула пальцы от чужих. Она не помнит, как оттолкнула Соню. Как выбежала из её квартиры пулей, как добежала до сюда. Не помнит ничего. В памяти всё размыто. Помнит только ужасный страх и проклятые бабочки в животе. Помнит только как задыхалась, как ей было мало и недостаточно. Как ей до дрожи понравилось. И только сейчас, сидя у себя в подъезде, она может крупно и горько заплакать. Упасть на лестничную ступень, прижать колени к груди и просто рыдать. Потому что так не должно быть. Это неправильно. Это же болезнь? Мафтуна не хочет быть больной. Она думает, что ошибалась, когда дала шанс на дружбу с Соней. Нужно было дальше ненавидеть её, как и Григорьеву. Между ними не должно было быть ничего, кроме ненависти. Абдиева смахивает последние слёзы с щёк и обещает себе больше не лезть в эти сети. Никогда.

***

В школу Кульгавая приходит с опозданием, потому что проспала; а проспала, потому что не спала всю ночь. С разрешения она входит и замечает Мафтуну, снова ушедшую на заднюю парту к Владе. Снова ярость в глазах и сжатая челюсть. Снова руки скрещены на груди. Соня тоже не подаёт никаких эмоций, ни слова не роняет, только зыркает исподлобья. Как в первый день. Всё снова. Она смотрит на свою пустующую парту и усаживается раздраженно; Оксаны тоже нет, как на зло. После двух уроков, на которых Кульгавая молча прокручивала все последние события, борясь с навязчивыми мыслями и отчаянием, к ней подсаживается Женя. – Ты же не против? – Нет. С Женей спокойно. Она не Оксана, которая просится курить на каждой перемене, дергая за рукав. Она не Влада, которая не может усидеть на одном месте мирно, не трогая окружающих. Она не Мафтуна, которая одним видом заставляет льнуться ближе. Женя лишь изредка беспокоит соседку, в остальном занимаясь своими делами. – Сонь, можно я перепишу, мне тут с доски отсвечивает, – говорит Шестерикова, жалобно смотря. Кульгавая поднимает брови от удивления; Женя единственная, помимо Оксаны, кто не называл её Легавой. – Бери, – она убирает локти с парты, чтобы та могла взять тетрадь. Вдруг на глаза бросаются белые, затянувшие шрамы на руке Жени. Становится не по себе. Женя замечает взгляд на своих руках, но не убирает, не закрывает, только улыбается себе под нос непринужденно. – Примерно понимаю о чём ты думаешь, – говорит мягко, начиная переписывать. – Нет, я не это имела ввиду, – Соня оправдывается, выставляя перед собой ладони, не желая задеть соседку. Ей этого мало хочется. Только чистое любопытство и сочувствие. – Три раза пыталась, – признается та спокойно, – Но сейчас на ремиссии. – Как давно? – тихо спрашивает Соня. – Полгода как чиста. Шрамов не стыжусь. Это же часть меня. Невообразимо, как такая улыбчивая и жизнерадостная на первый взгляд девушка могла столкнуться с попытками суицида и самоповреждения. Соня почему-то не видит в Жене слабого человека. Странно, ведь она считала самоубийство слабоволием. Но Евгения представляет собой гораздо сильного человека. – Знаешь, – вдруг продолжает она, перебивая мысли Сони, – Я очень хочу татуировку на этих местах. Проводит по руке пальцами другой. – Я тоже хочу себе татуировку, – тоже признается Кульгавая, – Очень. – Давай я тебе нарисую! – вдруг загорается идеей Женя. С пенала достает ручку с чёрной пастой, отбрасывая крышку в сторону. Она берет руку Сони и начинает вырисовывать узоры, напоминающие лепестки розы. Где-то штрихует, добавляя тени, где-то углубляет рисунок. – Ну вот, как тебе? – спрашивает Евгения, закончив. Та рассматривает свою руку, боясь притронуться и испортить. Она мечтает о татуировке с лет четырнадцати, на её памяти. Соня творческая натура, она любит рисовать и очень хотела бы видеть свое творение не только на холсте, но и на теле. Тело ведь тоже холст? – Красиво, – говорит восторженно, – Можно я попробую тебе тоже? – Давай. Соня берёт руку Жени, с осторожностью начиная водить ручкой и изображать около шрамов разные фигуры. Бабочки, сердечки, звезды. Всё, на что хватит фантазии. Проводит красивые линии, тоже штрихует, закрашивает, добавляет детали. Свою руку Евгения рассматривает с такой же восторженностью, очень по-доброму улыбаясь. – Вот это мы с тобой зэчки, – шутит она. Соня смеётся звонко и искренне, не отрывая глаз и любуюясь то своей, то чужой рукой. Только сзади спину режет чей-то ярый взгляд и немой рёв. Сжирающий.

***

Соня сидит на своей кровати, собираясь одеваться на тренировку, но опять в голову лезут непонятные переживания. Мафтуна весь сегодняшний день её избегала, отталкивала. Так не делается. Почему она убежала? Почему она не объяснила? Зачем обнадёживать, а потом вот так подло оставлять? Нужно всё узнать у неё сегодня. И только тогда можно будет ставить точку. – Соня, – заходит Татьяна в комнату дочери без стука, – Я к бабушке поеду, приболела говорит, еда в холодильнике, вечером с Тёмой покушайте. Соня неохотно поднимает глаза, кивая. Сама думает: «Отстань, не до тебя уже». Собрав себя в кучу и накинув рюкзак, всё же идёт на тренировку. Видит в раздевалке Мафтуну; нервную и злую. Соня понимает, что для Мафтуны это был шок, и оправдывает её поведение этим. Почему-то в голове только желание обнять и успокоить. Сказать, что не стоит бояться и отталкивать. Что всё будет хорошо, в конечном счёте. Так ведь? На тренировке Абдиева работает с грушей, отказываясь заниматься в паре; не смотрит в сторону Кульгавой, хотя боковым зрением ищет. Соня тоже сегодня работает одна, заражаясь чужой агрессией, колотит грушу до учащенного сердцебиения. Виски начинают пульсировать. Раздражает всё: футболка, прилипающая из-за пота; прядь волос, которая упала на лицо; и ебаная Мафтуна, непонятная, но слишком магнитная. Тянет. От того и больно. Они снова остаются до талого, только вдвоем, пока все уходят. Вдруг Соня наблюдает, как вторая покидает зал быстрым шагом; потому и идёт следом. – Стой, – она берёт её за плечо, разворачивая, а та толкает со всей дури локтем и заходит в раздевалку. Абдиева такая же, как мама Сони. Никогда не знаешь что ожидать. – Что за хуйня, Маф? – не понимает Соня такую реакцию и решает узнать здесь и сейчас. В ответ молчание и напряженные скулы. На сбритых висках пульсирует вена, пока девушка облизывает губы без конца, нервно и быстро заталкивая перчатки в рюкзак. Не хочет связываться с Кульгавой больше. Нет. Хочет скорее собрать вещи и уйти. – Может объяснишь уже? – не унимается Соня, подходя ближе. – Отъебись, Легавая, – выпаливает, не поднимая глаз, – Заебала уже. А сама еле держится, чтобы не сломаться. Чтоб не кинуться ей на шею, не зареветь у неё на плече. Но всё это болезнь, а желание – симптом. – Это ты заебала, не поймёшь тебя. Всё же было хорошо, нахуй так поступать? Опять грузное молчание. – Это пидорство, – злобно, словно Соня дитя врага, – Я не такая. Взор тянется к блядской нарисованной татуировке, но она отворачивается, оттягивая себя от грешного. От неправильного. От больного. От незаконного. Соне снова хочется зареветь от услышанного. Как же она заебалась. – Что, блять, испугалась поцелуя? Или чужого мнения? Неужели ты настолько слабая? – она повышает голос, уже яростно смотря на Мафтуну, подходя предельно близко. Ещё немного и эти двое подерутся. Абдиева вдруг останавливается, поворачиваясь и поднимая красные слёзные глаза. Непонятно, что в них: ненависть или безысходность. – Посмотрим тогда насколько ты у нас сильная, – почти вызов. Сглатывает всю свою боль. И уходит. Кульгавая же сидит пару минут в раздевалке, переваривая последние пару действий. В голове застой. А ещё, она ждёт, чтобы не идти домой одной дорогой с Мафтуной. Чужие глаза, полные слёз и злости, и слова, брошенные со всей резкостью, оседают тяжким грузом. Она собирает силы и вещи, затем выходит из здания, направляясь домой. В груди застревает обида, больно ноя, а в голове крутятся тригеррные воспоминания.

***

– Кульгавая, ты вообще в своем уме? – учитель литературы кричит, сняв очки, – Какая любовь между женщинами! Ахматова и Цветаева были друзьями! Слышишь, друзьями! – Она просто сама такая. Баб любит, – кричит кто-то из толпы. Соня не разговаривает с толпой. Это главное, что отличает её от других. Она будет считать свою точку зрения правильной, даже если весь мир встанет против. Потому что весь мир – это не один человек. Это толпа. – Точнее вон Крючкову, – ещё другой голос слышится среди ребят в классе. Одноклассники и учителя превращают предпоследний год учёбы Софьи в ад, харкаясь неприязнью, грязными слухами, сплетнями, и частенько калеча бедную девочку где-нибудь за зданием. – Давай, расскажи-ка нам стих Цветаевой ещё раз, – подкалывает один из учеников постарше, поднимая её голову; лицо целиком в крови. Во время перемены она пыталась объяснить лишь одному человеку правду. Чтобы хоть кто-нибудь услышал, ведь до толпы не докричишься. – Саш, это всё неправда, я не люблю тебя, – чуть ли не в истерике пытается донести Соня, волочась за одноклассницей. – Уйди, Кульгавая, ты противная, – толкает та грубо и осуждающе. И после уроков лежа на холодном асфальте Кульгавая чувствует как больно попадают чужие ботинки по рёбрам и спине. Не плачет, не просит о помощи, только голову прикрывает руками.

***

Зайдя в квартиру, хочется зарыдать. Но нельзя. Соня ведь сильная. Она всё переживёт, перетерпит, выстоит. И какая-то Абдиева Мафтуна для неё не конец света. Она выкидывает рюкзак куда-то в сторону и выкидывает себя на диван в уличной одежде. Мамы же нет, чтоб наругать. Точно также пытается выкинуть из головы все мысли о Мафтуне. – Сонька, ты чего киснешь? – на пороге в комнату, опревшись об косяк, разглядывает Артём с банкой пива в руке. Глаза какие-то поплывшие. – Да, день плохой был, – кидает та невзначай, потирая лицо. – Странно. Вчера был очень даже ничего. Тут девушка поднимает голову и кидает немой вопрос, выгибая бровь. – Не знал, что вы со своей подругой так близки, – делает акцент на предпоследнем слове. – В смысле? – заметно напрягаясь. – А в том, – заявляет тот, отпив еще глоток, – Что это очень неправильно, Сонька. Знаешь, как такое лечат? Он начинает приближаться ближе, а ноги Сони предательски начинают подрагивать от страха. «Какое нахуй лечат» – Ну ничего, мы это исправим, да? – Я кричать буду, – угрожающе выпаливает Соня, двигаясь всё дальше, пока не сталкивается лопатками об спинку кровати. – Попробуй. Только если я расскажу тёть Тане, она ж убьёт тебя, – издевательски тянет он, – И очень разочаруется. Ты же не хочешь этого? И сказать больше нечего. Артём тянет за ноги и закрывает ей рот, наваливаясь сверху, пока та пытается отпинаться, ошарашенно смотря на него. После многократных попыток получается его пнуть. Пока он корчится от боли, Соня выскакивает с кровати. Но не успев сделать двух шагов, её снова оттягивают назад, бросая на кровать, как игрушку. На этот раз он вжимает её тело сильнее, а затем даёт звонкую пощечину. – За косяк, – грубым, неузнаваемым голосом. Словно её самого близкого человека взяли и подменили. Словно это не Артём, не её брат, ставший почти родным. Соня не теряет надежды. Не хочет верить во всё это. Всё ещё старается вырваться их хватки, дергаясь, как бешенная. Но спустя всего пару минут ослабевает; силы заканчиваются; как и надежда. И когда с неё рвут и снимают одежду, не выдерживая, начинает крупно рыдать. – Пожалуйста, – дрожащим шёпотом, – Не надо, пожалуйста. Чувствует запах перегара, сильные руки, сжимающие её до синяков. А ещё – невыносимую боль в сдавленной груди и жуткий страх, никогда прежде не пережитый. Мир сжался в точку. Сердце забилось где-то в горле, заглушая остальные звуки; в голове не укладывалось происходящее, а сознание, словно всполошенная птица, металась из угла в угол. «Он не сделает этого» «Нет. Нет. Нет» Перед размытыми от слёз глазами пролетает вся жизнь, когда он толкается грубо, безжалостно; а кровь марает белую постель. Отец бы такого не допустил. Она выдавливает из себя только скулёж и повторяющиеся «Пожалуйста»; молит мысленно о помощи, зная что никто не поможет. «Бога нет» Своё грязное сделав, он уходит оставляя убитую шоком девчонку, как использованную куклу. Та всхлипывает бессознательно; задыхается, будто разучившись как дышать. С красных глаз стекают слёзы, пока они втыкают в полоток, а лицо безжизненное; застывшее. Соня очень хочет к папе.