Уроки нежности

В квартире было пусто, родители на работе. Я разделся, умылся и пошел на кухню изучать содержимое холодильника. Изучил. Выпил воды и вернулся в свою комнату. За учебу садиться не хотелось, я достал из чехла гитару и завалился с ней на диван. Не доиграв песню, вдруг осознал, что просто не нахожу места и все это время думаю о том, что увидел. Секс в окне не давал покоя, я с досадой отложил инструмент и уставился в потолок. Может, парочка специально расположилась около открытого окна. Может, эти двое хотели, чтобы их увидели? Но откуда они могли знать, что за ними подсматривают. И вообще, какое мне дело. Вот приспичило людям потрахаться, что же им для этого еще какой-то смысл выискивать нужно? Глупо. А в мире и так до хера глупости. Эрекция снова беспечно и игриво посетила мой организм. Ничего не поделаешь, так решила природа, а кто я такой, чтобы ей перечить. Я встал с дивана и отправился в душ, как говорится, заодно и помоюсь. Я вспомнил, что не так давно охотился на дикого директора и теперь помыться точно лишним не будет. Само собой, я представил как смотрел в школьное окно, но почему-то вместо ожидаемой возбуждающей сцены в доме напротив, в голову возмутительно и неожиданно влез Бенчик. Как сопит он томно, чуть ли не щекой к моей щеке прижавшись, там на подоконнике. Вот же сука! Я пробовал передохнуть, подумать о чем-то отвлеченном, начинал снова, но как только дело подходило к финалу, перед внутренним взором упорно возникал мелкий проныра и его рука на моей ноге. Черт! Вспоминать о нем или, еще хуже, представлять его в качестве сексуального объекта для своих фантазий совсем не хотелось. После трех безуспешных попыток, запыхавшись, я сдался. Вместо быстрой разрядки и спокойствия получил досаду и еще большее напряжение. Раньше за мной такого не водилось: моя фантазия всегда четко и правильно выдавала нужную картинку. Я включил воду похолоднее и довольно быстро томительные желания отступили. Я решительно оделся, убрал гитару в чехол. Чехол забросил за плечи и вышел из квартиры. Солнце светило в глаза, я бодро шел обратно в сторону школы и довольно щурился. В школьный двор заходить не стал, а свернул на узкую улочку, где как раз и стоял тот самый трехэтажный дом, который виден из школьных окон. Я зашел в крайний подъезд, поднялся на третий этаж. И поправив на плече ремень от чехла гитары, нажал черную кнопку квартирного звонка. Дверь долго не открывали, наконец, замок звякнул и на пороге возник тот самый мужчина, который совсем недавно бойко удовлетворял рыженькую бестию. Сейчас он уже был одет весьма прилично: в костюмные брюки и белую рубашку. — Здрасьте, — с интересом глядя на него, буркнул я. — Здравствуй, Влад! — мужчина отступил в сторону, — проходи. И здесь, наверное, стоит пояснить, что он не незнакомец, а я не чокнутый, ну то есть, чокнутый, конечно, но не настолько… В общем, это мой учитель по музыке. Точнее, я просто беру у него уроки гитары. Честно говоря, я был уверен, что он найдет сотню причин меня не впускать. Что где-то в комнате там, где обычно проходили наши занятия, лежит усталая голая девица, покачивает ногой и нетерпеливо ждет новых удовольствий. Потому спокойствие учителя меня удивило. Я осторожно вошел. Он закрыл за мной входную дверь и привычно указал на гостиную: — Проходи, доставай инструмент, я сейчас подойду. Я послушно прошел в комнату, но ни голой девицы, ни следов страсти не увидел, все как всегда. Не было даже женских трусиков на люстре. Я огляделся, будто видел здесь все впервые, каким-то чужим вдруг все показалось, а между тем, здесь прошли мои лучшие мгновения. Я снова вспомнил, что этот самый мужчина — мой интеллигентный, скромный и даже строгий учитель. Я ходил к нему за частными уроками два раза в неделю весь последний год. Все началось осенью. Мне захотелось научиться немного бренчать на гитаре, ну, чтобы было легче высказать все, что на душе наболело… а тут как раз объявление и совсем рядом с моей школой. Ну и фото там было… интересное, такой себе нормальный парень, весь положительный как гематогенка. У меня аж привстал, простите мою искренность. И стало мне жутко любопытно, обычно ведь как бывает, в анкете или в объявлении фото вставляют как на паспорт, таким фото можно вместо утюга гладить или демонов изгонять, а в жизни надо на два делить, иногда такое физическое лицо нарисуется, что им только комаров давить, вместо старой тапки. Ну, вот и я так подумал, что скорее-всего, студент обычный на пиво с мясом денег решил заработать. Ну позвонил я ему из любопытства. Он позвал, я пришел. Он дверь открыл, я и обомлел. Мама дорогая! Никакое фото просто неспособно передать всей красоты. Стоит, значит, такой хлыщ консерваторский, зализанный на пробор, в тонком галстучке, и ручкой-лодочкой культурно так меня войти приглашает, словно ждет, что я ему на ладошку пятак брошу. — Разрешите представиться! Константин Борисович, великий и ужасный, не смотрите что молодой… Вот так все и началось. Он мне мерси в пардон заворачивает, а я как филин «угу-угу». Я промычал о своем желании приобщиться к музыке, он чуть скривился, будто я на его глазах руки об занавеску вытер. Посмотрел на меня долго, как на перевернутого жука, наклонил голову и вежливо сказал: — Ну, три аккорда вы и без меня осилите, немудрена наука… А вот базис… — он споткнулся и на всякий случай, как для тупого, уточнил: — Общее развитие для начала будет совсем не лишним — за это платить не нужно. Считайте, что это бонус. Так сказать, базис в бонус! — он невесело усмехнулся, вытянул губы в гудок и рассеяно посмотрел в окно, замолчал на секунду, а потом бодро продолжил: — Итак, мое предложение: первый месяц — история музыки, нотная грамота и немного теории, разработаем пальчики. Все это, как я уже сказал, бесплатно! А потом, мы приступим к воплощению вашей розовой мечты в тональности ля минор, в простонародье А-М… по фиксированной цене за академический час. С меня знания, с вас желание и исполнительность. И никаких пропусков занятий! Если станете филонить, сделка отменяется. Согласны? — Филонить — это, типа, на губной гармошке гудеть? Так я и не умею… — осторожно уточнил я, жалостливо сложив бровки домиком. — Филонить… эээ… — Константин Борисович чуть задумался, — простите, это я на старославянском ляпнул не подумавши, филонить — это означает лениться, не стараться, не проявлять должного усердия… — А, понятно… Ну, если без этого никак нельзя… — я важно надул щеки, задумчиво вздохнул, не желая выказывать поспешного согласия и ожидая еще более выгодного предложения или условий, но хлыщ молчал. Тогда я опять задумчиво вздохнул и спросил: — Что, и перебором смогу? — И даже флажолет! — с расстановкой торжественно пообещал он и загадочно приподнял левую бровь. Это был как контрольный выстрел в мое уже смертельно раненное сердце. Меня прям залило густой синевой этих глаз по самую маковку. — Ладно, по рукам, — согласился я и, конечно же, не стал уточнять, что такое флажолет. Стыдно признаться, но этот самый «базис в бонус», «разработаем пальчики» и «воплотим мечту» стали смыслом моей жизни. Я повторял их как мантру, не вникая в смысл, и каждый раз немного возбуждаясь. О моей школе я вам уже рассказал, к тому времени я провел в ней девять лет, так что уровень моих тогдашних интересов вам, думаю, объяснять не стоит. И вот это объявление! Весь год я гонял к синеглазому учителю и в снег, и в дождь на занятия. Я ловил каждое его слово, я делал все, что он говорил. И не было силы, которая могла бы остановить меня. Если бы вокруг его дома вдруг выставили автоматчиков, я бы, наверное, все равно пробрался к нему. И он действительно многому меня научил и не только в музыке… Не то что вы подумали, он сделал гораздо больше: он приподнял серый занавес над моим будущим, и я увидел золотой свет. Базис в бонус все-таки действительно сработал. Я и учебу в школе подтянул только из-за него и вообще за ум взялся, как говорит моя маман. Хотя я был уверен, что в голове моей кроме сухого голубиного дерьма браться не за что. Одна беда, мои чувства были безответными. Как я ни старался, я оставался для него просто учеником, даже не другом и даже не хорошим знакомым. Иногда я думаю, что если мы когда-нибудь случайно встретимся на улице, он, разумеется, кивнет мне в знак приветствия, но вряд ли остановится и даже как дела не спросит. Хотя, буквально в последний месяц он стал гораздо мягче ко мне. Однажды даже чаем напоил. Если бы у меня был собачий хвост, я бы тогда этим хвостом всю квартиру ему расфигачил от радости. — Ну, показывай задание, — Константин Борисович вошел в комнату и уселся напротив. Я заиграл. На третьем такте сбился, но выкрутился, на седьмом — не дожал струну как первоклашка, и та громко задребезжала, выдавая мою неготовность. Дальше позориться не хотелось, и я остановился. — Можешь начать сначала, — благородно позволил Константин Борисович. — Не стоит, — мрачно отказался я, — я не готов. Мой учитель не удивился, но все-таки ждал объяснений, скрестив на груди руки. — У меня не хватило времени, скоро экзамены, много уроков задают, — я закрыл тетрадь и замолчал, понимая, что несу какую-то чушь. — Влад, — сухо сказал учитель, — я рад твоему рвению и усердию, за год мы проделали титаническую работу, так сказать, из пустоты создали вселенную, но мне кажется, ты в последнее время что-то не договариваешь. Тебя что-то беспокоит? Эх, знал бы ты, что меня беспокоит, сухарь наканифоленный! — Нет, все в порядке, — соврал я и поджал губы. — Влад, — он легонько коснулся рукой моего колена и бархатным баритоном чуть покровительственно сказал: — Я уверен, что смогу понять тебя, так что можешь говорить со мной обо всем открыто. Я жадно сглотнул, разглядывая его изящные пальцы и чувствуя как под ними горит моя кожа. Казалось, двинь он рукой на сантиметр выше, и я уже не смогу себя сдерживать. «А что, он прав, — вдруг подумал я, — через две недели экзамены, через месяц выпускной и конец моему обучению и в школе, и здесь. Сколько можно тянуть! От силы четыре занятия осталось. Ну что ж, сам напросился и, покраснев, не глядя, я выдавил: — Я хочу, чтобы вы взяли с меня плату за обучение. — Но ты ее и так платишь, — растерялся учитель, безжалостно убрав руку и откинувшись на спинку стула. Отступать теперь было некуда, да я и не хотел, я целый год ждал этого момента. — Ну это не плата, а как бы моя признательность. Типа, премия, за все, что вы для меня сделали. — Что за вздор, я не приму никаких дополнительных денег. — А я не про деньги. Я хочу, чтобы вы взяли ее с меня, так же, как час назад брали с этой рыжей сучки, — и в знак серьезности своих намерений я стянул с себя худи. — Что? — Константин Борисович вытянулся как гусь, — откуда ты знаешь про Виолетту? — В окошко видел, — признался я, спинка стула неприятно коснулась голой спины. — Влад, ты что, подглядывал за нами?! — Я не специально, вы же сами напротив окна встали. Могли бы и в койку прыгнуть… У вас же вон какой диван есть. — Влад! — возмущенно заверещал учитель, — что ты себе позволяешь! — Ну так что, возьмете? — перед глазами все плыло. Я уже понимал, что в моей жизни случилась феерическая катастрофа, но все еще надеялся на чудо, потому и не думал останавливаться. Я оказывается так устал прятать свои чувства. — Что возьму? — Оплату… — Как тебе только такое в голову пришло! — вскипел он. — А говорили, что вам можно говорить обо всем. Учитель вдруг замолчал, лицо его расправилось, он побарабанил пальцами и замер. Где-то на дне моей тоски блеснула надежда как незатоптанный окурок. — Я так понимаю, это не спонтанное желание? — вдруг привычным спокойным голосом, спросил учитель. — Правильно понимаете, — буркнул я и даже хотел рассказать, что влюбился в него с первого взгляда, но вовремя заткнулся. — Кто-нибудь еще знает о том, что ты видел меня с Виолеттой? — Нет, — почему-то соврал я. Было как-то очень обидно. Я ему только что тут чуть не отдался, а он меня вообще не о том спрашивает. — Я могу попросить тебя не говорить об этом никому? — Вообще-то я не люблю когда мне что-то запрещают, — я начинал злиться. — Ну что ты! Какой же это запрет? Это просто просьба. А я в свою очередь забуду о твоем предложении. Представь, что ты вообще ко мне сегодня не приходил и ничего не предлагал. Все как раньше. Магия! — И мы как прежде продолжим обучение? — с сомнением уточнил я. — Разумеется. — Для начала скажите, кто она и почему вы боитесь огласки? Константин Борисович сложил руки на груди и задумчиво уставился в окно, явно не желая озвучивать подробности. Пауза затянулась, и он все-таки заговорил: — Ну, во-первых, личная жизнь любого человека на то и личная, чтобы не выставлять ее напоказ. — Поэтому вы расположились возле открытого окна? — Заглядывать в чужие окна это тоже неподходящее занятие для воспитанного человека. — А во-вторых? — Что во-вторых? — Ну, вы сказали, что во-первых, личная жизнь… Вот я и спрашиваю, а что во-вторых? — А во-вторых, — Константин Борисович опустил глаза и на выдохе признался: — Виолетта — дочка моего руководителя. — А руководитель что, не в курсе, что у его дочки есть половые органы и собственные желания? Или она обещала ему хранить невинность. — Руководитель занимается распределением музыкантов. То есть, кто-то полетит в Большой театр работать и в мировое турне, а кто-то в плацкартном вагоне помчится до конечной, желуди собирать вокруг Дома культуры села Мокрые Саки. — А где это? Учитель посмотрел на меня как психиатр на призывника, но все-таки удостоил ответом: — А это как раз в противоположной стороне от Большого театра. — А зачем вокруг клуба нужно желуди собирать? — Чтобы волки на кабанов в другом месте охотились. — Понятно. То есть, вы все-таки в Большой театр хотите? — Влад, ты что издеваешься? — Почему издеваюсь? Просто пытаюсь понять, чем вы руководствовались, когда дочку начальника на кухонном столе раскатали. — Я не знал! Точнее узнал, когда уже поздно было. Она тоже в наш оркестр пришла. Новенькая. Третья скрипка. Губки пухленькие, ушки розовые и чулочки черные. До начала репетиции еще двадцать семь минут. Чего зря время терять, ну я и провел ей экскурсию по складу с инструментами, там у нас гобой редкий есть, рояль и занавес бархатный, мягкий… Так сказать, чтобы знакомство завязать. — И часто вы так на ощупь знакомитесь? — Влад, вот только не надо мне мораль читать. Ты сейчас сам с каким предложением ко мне пришел. — И что было дальше? — Что-что… После репетиции к ней худрук подошел, доченькой ее назвал и в лобик при всех поцеловал. Вот тут-то я и ох… охнул, в общем. «Вы, — говорит, — Константин, не могли бы за моим сокровищем присмотреть, а то, — говорит, — знаем мы этих бабников-перкуссионистов. Глазом моргнуть не успеешь, а они уже после третьей репетиции к невинной девочке целоваться полезут». Зря смеешься Влад, у нас в оркестре и правда атмосфера первой любви и откровенного блядства. — Хорошо, что вы совсем не такой, — не скрывая сарказма, заметил я, — так присматриваете, что даже к себе домой приглашаете. Или вы решили, сгорел сарай — гори и хата? — А что мне терять? Главное дерьмо уже случилось, теперь если и будет хуже, то совсем чуть-чуть. Меня и за один раз вполне могут в угол навсегда поставить. Это как второй смертный приговор. К тому же, Виолетта сама настояла. — А вы, значит, как джентельмен не смогли отказать? — Влад, я десять лет как часики без единого замечания и нарекания отработал, хотя это было совсем не просто. И теперь, когда распределение так близко, одна нелепая маленькая оплошность. — И имя этой оплошности Виолетта. — Ты ведь не расскажешь никому о ней? — Не расскажу. — Я натянул на себя худи, закрыл тетрадь и убрал гитару в чехол. Учитель незаметно, но явно с облегчением вздохнул. — Значит, жду тебя по расписанию, в воскресенье. Надеюсь, ты хорошо подготовишься, — Константин Борисович постарался вернуть себе менторский прохладный тон, но неуверенность все же проскользнула. Константин Борисович тоже это почувствовал. Всем стало немного неловко. Я усмехнулся и кивнул. Как раньше уже не будет, и это стало очевидно для всех. В плохо освещенной передней я молча надел кроссовки, выпрямился. И в этот момент учитель вплотную приблизился ко мне и осторожно обнял меня за талию. Сказать, что я обалдел — ничего не сказать. — Знаешь, Влад, — замурлыкал он почти в ухо, — мне кажется, я немного поспешил со своим отказом. Ты очень симпатичный. Правда. Я думаю, мы могли бы все-таки попробовать… Если, конечно, ты не передумал. — С этими словами учитель ловко и изящно скользнул музыкальными пальчиками под мою одежду и нежно провел ими по моему животу. У меня перехватило дыхание, и горячая волна пронеслась по телу снизу вверх, аж в глазах потемнело. Я сглотнул и закрыл глаза, чтобы вернуть себе способность дышать. Вместо ответа, я уже намеревался сам приобнять своего недосягаемого богоподобного учителя, и в этот момент, он поцеловал меня в шею. Я не знаю, что было в этом сухом поцелуе такого, что меня сразу отрезвило. Это касание было бесконечно неискренним и холодным. Кубик льда, прижатый к шее, показался бы кипятком по сравнению с этим поцелуем. — А вы сами-то этого хотите? — севшим голосом, не желая верить своим ощущениям, спросил я. Пусть соврет, пусть переубедит меня, пусть найдет нужные слова. Рука учителя замерла. — Я пока не уверен, — честно признался Константин Борисович, — просто я подумал, что мог бы попробовать… Возможно, я поспешил с отказом. Вот уж никогда бы не подумал, что это будет для меня важно. До этого момента мне казалось, что подмешать учителю снотворного и наброситься на него — уже неплохая идея. А сейчас вдруг смутила ускользающая неискренность, которая просто могла быть нерешительностью от неопытности. Возможно, когда все случится, мы будем, наоборот, довольны и счастливы. — Тогда, я думаю, нам лучше оставить это на другой раз. Неужели это сказал я?! Серьезно! Нет-нет, я не мог такого сказать! Как я себя ненавидел в этот момент. — Я хочу тебя, — чуть более настойчиво, но по-прежнему беспомощно, прошептал учитель. Я нехотя увернулся от очередного поцелуя. — Я обещал, что не расскажу никому, а вы обещали, что все будет как раньше, — холодно напомнил я. Константин Борисович отпустил меня и расправил плечи. — Прости, Влад. Ты прав, я думаю, мы вполне сможем общаться как раньше. Я грустно усмехнулся, кивнул и вышел за дверь.