Уроки нежности

В воскресенье к полудню, привычно прихватив гитару, я отправился к Константину Борисовичу. Странно, но особого смущения или неловкости после последней нашей встречи я не ощущал. Да и настроение, как всегда, было приподнятым. Эти уроки музыки уже давно выработали во мне рефлекс хорошего настроения, как у собаки Павлова. Даже сейчас, когда, казалось бы, причин для этого сильно поубавилось. Теперь меня действительно больше занимала музыка. Хотелось, поставить в обучении какую-то логичную точку. Не экзамен, конечно, но не зря же я целый год учился. Какой-то итог же должен быть. То есть он есть, я его чувствую. Год назад, например, я даже не знал сколько струн на гитаре, а сейчас, как и обещал Константин Борисович, могу сыграть и флажолет, это, кстати, оказалось совсем не сложно. Хотя, вру, сложности все же были. Вся соль этого приема в точном и нежном касании струны над самым ладом. Ни сильно, ни слабо, ни влево, ни вправо, а точно и вовремя, иначе струна не прозвучит. Это как в песне «Держаться за воздух». Нужно поймать это ощущение достаточного касания на кончиках пальцев. Это что-то неосязаемое, но вполне существующее, например, как во время полета зависнуть в нужном месте посреди бескрайнего неба или во время важного разговора заткнуться еще до того, пока ты все не испортил. Помню, то занятие Константин Борисович так и назвал — урок нежности. Вот затейник! Любит он всякие такие поэтические названия вворачивать, от которых у меня влага в организме стремительно перераспределяется — в горле сохнет, а в штанах мокнет. Небось и Виолетту свою он так же на бархатный занавес определил; промурлыкал ей в уши какой-нибудь си бемоль мажор, вот у девочки пробки и вышибло от счастья. — Проходи, Влад, — без особой радости встретил меня Константин Борисович. Выглядел он чуть помято. То есть все вроде как всегда безупречно, но что-то неуловимое в нем… помято, точнее не скажешь. Я списал это на воскресенье. Имеет же человек право в свой законный выходной день чуть-чуть помяться. Я привычно прошел в комнату и сел на тот самый стул, спинка которого неприятно холодила мои голые лопатки в последний визит сюда. На кожаный диван даже смотреть не хотелось. К сожалению, память кнопкой не выключишь, как бы того не хотелось. В общем, чувствовал я себя на этом стуле посреди комнаты крайне неловко. Я бодро расчехлил гитару, всем своим видом показывая, что подготовился как следует. Константин Борисович остался доволен, покивал, почти не поправлял, что уже считалось похвалой. Но все это происходило, опять же без огонька. — Что-то случилось? ­— не особо рассчитывая на подробности, спросил я. Константин Борисович серьезно посмотрел на меня, явно размышляя над тем, что и в какой последовательности говорить и вообще, стоит ли отвечать, но все-таки он решился: — Наш худрук обо всем узнал. Теперь меня убрали из основного состава. На гастроли я, понятное дело, не еду. А еще через полгода, когда все лучшие места распределят, меня и вовсе уволят. — А что, самому работу найти нельзя? — Можно, конечно. Только это работа будет совсем другого уровня, и главное, почти нулевая вероятность добиться чего-то значимого в большой музыке. Даже преподавателем в консерваторию не возьмут. Останутся только частные ученики и похоронные оркестры. — Ну на частых уроках вы точно с голода не помрете, — решил подбодрить я. — Да причем тут деньги, — сокрушенно вздохнул учитель, — без них я, конечно, не останусь, но я ведь мог стать серьезным музыкантом, музыкантом мирового уровня. Константин Борисович вздохнул и с тоской посмотрел в окно. Я не знал, как его еще подбодрить. Особой трагедии даже с учетом всех его объяснений я не увидел. — Ну по крайней мере на Крайний Север вам ехать не придется, уже хорошо. Константин Борисович горько усмехнулся. — А как этот ваш худрук обо всем узнал? — спросил я. — Хороший вопрос, — кивнул Константин Борисович, энергично потер ладони и выразительно посмотрел на меня. — Вы что, думаете, что это я сказал? — удивился я. — Прости, Влад, но вариантов не так много. Я слегка обалдел от такого поворота. — Во-первых, я вам обещал, во-вторых, мне это незачем, а в-третьих, я даже не знаю, кому и куда об этом надо было сообщить. — Значит, это не ты? — учитель испытующе уставился на меня. — Не я, — глядя в его бездонные глаза, совершенно спокойно ответил я, — и кстати, есть еще в-четвертых… Учитель выжидающе посмотрел на меня. — Я бы тогда не пришел к вам сегодня на занятие. — Логично, — с каким-то облегчением и виновато признал Константин Борисович, — жаль, только это ничего не меняет в моей судьбе. — Самый простой вариант — это то, что сама же Виолетта и рассказала, — предположил я. —В этом ты прав, но ей тоже досталось от отца, так что с мотивацией в этом варианте не очень. — Чужая душа — потемки, — возразил я, — особенно женская. Может, она хотела не вас наказать, а, например, отцу отомстить за поломанное детство, или он ей когда-то куклу не купил. Константин Борисович грустно улыбнулся и как-то расслабился. — Прости, Влад, ты, наверное, опять прав. — Он встал и задумчиво неспешно зашагал по комнате. — Занятие наше, видимо, окончено. И вообще, я помню, что обещал тебе, что между нами все будет как раньше, но увы. Скорее всего, мне придется уехать в неизвестном направлении хотя бы на какое-то время, так что прости. Это было обидно, но я почему-то был готов к такому повороту. А еще мне стало жаль своего учителя. Прямо сейчас заканчивалась моя сказка. — Да ладно, я все понимаю, — вздохнул я, —к тому же скоро экзамены, а потом и я тоже уеду поступать в универ. Так что может и хорошо, что все так, больше времени будет чтобы к экзаменам подготовиться. — Спасибо за понимание, Влад, — улыбнулся учитель, — я бы хотел встретиться с тобой, когда все закончится, но пока даже не представляю, когда и где. — Телефон мой у вас записан, если хотите — звоните. — А это будет удобно? — с какой-то внезапной робостью спросил учитель. — Конечно! Буду рад, — заверил я, но про себя я знал, что он все равно не позвонит. — А хотите, я пройдусь по школе и посмотрю, кто и из какого окна еще мог вас с Виолеттой видеть? Эта мысль пришла внезапно. В ее состоятельность я не верил, но я подумал о Бенчике, вдруг это он выболтал. Почему-то мне этого очень не хотелось. А еще я понимал, что сейчас я, возможно, последний раз вижу своего любимого учителя. Да, я уже не горел желанием как раньше. Да, я понимал, что мне ничего не светит, даже если бы это желание осталось, но вот отказаться от своего кумира, который весь последний год был моим спасительным маяком на туманном горизонте, я был все еще не готов. Это же благодаря ему я наконец-то серьезно задумался о своей жизни, об учебе, о своих мечтах, и запросто сказать «пока» и уйти навсегда — это было бы несправедливо. Да и учителем музыки он был неплохим, разве этого мало? В общем, мне нужна была пауза, чтобы задать вопрос Бенчику и нужен был предлог, чтобы вернуться сюда снова. Не знаю зачем, хотя бы для того, чтобы попрощаться по-настоящему. Я все же был склонен думать, что это дело рук Виолетты. — Так в вашей школе окон больше сотни наверное, как же ты искать собираешься? — Ну не из всех же можно ваши окна увидеть. А ведь правда, на этой стороне школы на каждом этаже по шесть кабинетов в каждом три окна, плюс два лестничных марша. Всего: двадцать окон на этаже, четыре этажа — восемьдесят. Нижние два этажа не считаем — из них на третий этаж не заглянуть, остается сорок верхних окон. Многовато, но можно отнять еще крайние кабинеты по три окна, они тоже находятся далековато. Итого остается двадцать восемь окон. Восемь кабинетов и два лестничных марша. — Там еще деревья растут, некоторые окна за ними не видно, — подсказал Константин Борисович. — Покажете? — попросил я. Константин Борисович посмотрел на меня без энтузиазма, но все же согласился: ­— Пошли, заодно и чай попьем. Будешь? — Буду, — согласился я. Мы прошли на кухню. Я подошел к окну, отдернул штору, вся школа была как на ладони, но это только на первый взгляд. — Можно открыть окно? — спросил я. Учитель пожал плечами и кивнул. В кухню ворвался озорной свежий ветерок, тяжелая занавеска нехотя выгнулась как парус. Я уперся руками в подоконник и нагнулся для чистоты эксперимента. Обзор с этой точки значительно сократился. Как я и предполагал, два нижних этажа полностью можно исключить. И в этот момент я вспомнил, что именно так и стояла Виолетта, и Константин Борисович весь как сплошной тестостерон страстно долбил ее сзади. Константин Борисович тоже, видимо, об этом подумал, потому, он как-то неловко спросил: — Ну, допустим окно ты определишь, а как ты найдешь человека? Я поспешно выпрямился и повернулся лицом к учителю. — А вы дадите мне список ваших учеников в том числе и бывших за этот год, а я попытаюсь сопоставить и поспрашивать, возможно, кто-то что-то слышал или видел. В школьной среде все секреты общие. Тот, кто вас выдал, должен был вас знать, также как и я. Кстати, насчет деревьев вы оказались правы, они закрывают еще шесть окон, да и с крайней лестницы тоже не заглянешь, кроме пальцев на подоконнике ничего не увидеть. Так что, остается всего четыре кабинета и одна лестница. Константин Борисович смотрел на меня с интересом и то ли с волнением, то ли с каким-то страхом. Видимо, желания все еще боролись в нем с приличиями и сомнениями. И меня, наверное, устроил бы даже такой вариант, вот только желания эти были скорее обычным любопытством, а вовсе не страстью. И риск быть отвергнутым также, как и в прошлый раз был немаленьким, поэтому я даже не пытался. Я смотрел на учителя, он смотрел на меня. Чайник закипел, и щелкнула кнопка. Константин Борисович громко вздохнул, словно сбрасывая напряжение, и ответил без энтузиазма: — Я не очень верю, что удастся кого-то отыскать, да и что это изменит? Не побегу же я бить морду. Но, с другой стороны, ты прав, возможно, эта информация убережет от новых неприятностей. Список своих учеников я тебе дам, если тебе хочется этим заниматься. Константин Борисович вышел из кухни. А я с досадой подумал, что лучше всего его уберегла бы от неприятностей элементарная осторожность и сдержанность в проявлении своих пылких чувств. Константин Борисович вернулся с ежедневником и ручкой. Выписал на листок фамилии и протянул мне список. Честно говоря, я надеялся, что учеников будет меньше, но там было шестнадцать человек, включая меня и Бенчика. Еще троих я знал, их тоже можно было исключить, потому что в день, когда тащили директора они остались внизу мыть руки и подсмотреть не могли. Оставалось одиннадцать совершенно незнакомых фамилий и четырнадцать окон. — Тебе чай с лимоном? — С лимоном, — согласился я. Когда я вышел на улицу, первым делом позвонил Бенчику. Вчера, когда он обещал перезвонить мне позже, он действительно перезвонил, и действительно было уже слишком поздно, глаза мои к тому времени уже слипались, я лежал в кровати и долгого разговора не получилось, но мне было приятно, что он все-таки сдержал слово. Он извинялся, а я улыбался. Я спросил, что он собирается делать завтра, то есть уже сегодня, в воскресенье. Он ответил, что будет абсолютно свободен, и на этом мы пожелали друг другу спокойной ночи. Поэтому сейчас я набрал его номер, совершенно не колеблясь, как старому другу. — Ты уже придумал второе желание для меня? — бодро спросил я. — Нет, — явно улыбаясь, ответил Бенчик, — ты же отказался бегать голым по школе. — Тогда мое предложение должно тебе понравиться, извращенец. — Заинтриговал, — Бенчик чуть закашлялся. Я так и представил как он, кусает губы и оглядывается по сторонам, чтобы никто не подслушал его разговора. — Я предлагаю тебе побегать голыми вместе, взявшись за руки… Бенчик напряженно молчал, ожидая подвоха в моих словах. — Пошли на пляж — искупаемся, — я поторопился раскрыть карты, пока шутка не зашла слишком далеко. — Искупаемся? — задумчиво переспросил Бенчик, — так вроде холодно еще. — Ты прям как моя мама, — усмехнулся я, — жара уже неделю стоит, я думаю, можно попробовать. — Я согласен, — довольно ответил Бенчик, — ты зайдешь за мной? — Зайду. Сейчас только гитару дома оставлю и полотенце захвачу. Это было что-то новенькое, чтобы я сам шел к Бенчику, но мне это даже нравилось. Тем более, что дорога на пляж действительно шла мимо его дома. Я лежал на песке, уставившись в небо, где медленно проплывали редкие облака, похожие на белые корабли. Широкая река блестела под солнцем. Ветер ласкал мою кожу, принося с собой запах воды, травы и даже далёкого костра. Слышался шум ленивой волны. Солнце било в лицо, и я прикрыл глаза рукой, чтобы спрятаться от его острого света. Ни о чем не хотелось думать, никуда не хотелось спешить. Я наслаждался тяжестью, навалившейся на мое тело. Я лениво провёл рукой по песку — он был горячий, сухой, но под верхним слоем чувствовалась влажная прохлада. Нащупал гладкий камушек, медленно потер его пальцами и зажал его в кулаке. Вдалеке подпрыгивал на волнах тонкий как клинок белоснежный катер. У берега слышались голоса — дети плескались, заливаясь звонким смехом: мальчишки постарше ныряли с деревянного старого пирса, малыши барахтались на мелководье, разбрызгивая воду. Но меня это не увлекало. Здесь, на тёплом песке, лежать было куда лучше. День казался бесконечным, как будто время остановилось. Ветер чуть тронул мои волосы, и в этом мгновении я почувствовал, что ничего для счастья больше не нужно. Только это солнце, эта река, это лёгкое чувство полудрёмы, когда кажется, что во всем мире остался лишь я и теплый берег. На живот неожиданно упало несколько холодных капель воды. Я вздрогнул и открыл глаза, рядом на песке устроился Бенчик. Купался он недолго, видимо, вода все еще холодная. Мокрые плечи были покрыты мурашками, а на спине сверкали капли воды. Бенчик лег лицом вниз, подставляя под жаркое солнце еще незагорелые лопатки. — У нашего Константина Борисовича проблемы. Кто-то все-таки выдал его влажные тайны, причем сделал это не просто так, а донес куда надо, чтобы побольнее и с последствиями. — Жаль беднягу, — бесцветно ответил Бенчик. — Как ты думаешь, — спросил я, — кто мог его выдать? — Понятия не имею. Учиться мне у него нравится, но как человек он меня никогда не привлекал, особенно, учитывая ту страсть, с которой он за каждой юбкой бегает. — А если бы он не бегал за каждой юбкой, он бы тебе больше нравился? — Ты что, думаешь, что это я его сдал? — Я не думаю, я просто спрашиваю. Бенчик едва заметно усмехнулся и надолго замолчал, я даже успел пожалеть, что спросил так в лоб, но он наконец спокойно ответил: — Нет. Я его никому не сдавал. — Я так и думал, — облегченно выдохнул я, — но спросить должен был, извини. — Кому ты был должен? — Бенчик испытующе посмотрел на меня. — Ты о чем? — Ну ты только что сказал, что был должен спросить, вот я и уточняю, кому ты был должен? — А, ты об этом… Просто я пообещал Константину Борисовичу, что постараюсь узнать, кто это мог сделать. Наверное, поэтому я и сказал, что должен… — Ты его любишь? — Кого? — удивился я внезапному вопросу, — Константина Борисовича? — Нет! Бенчик молчал, кажется, он мне не очень поверил. Я сел на песок и посмотрел на Бенчика сверху вниз. Он повернулся на бок и тоже уставился на меня, смотрел просто без осуждения и без насмешки. — Я раньше его любил, — вздохнув, признался я. Бенчик молчал. — Он единственный, кто в меня поверил. Эта школа, эти учителя — это все так тупо. Никому ничего не надо, все думают только о себе… А Константин Борисович… — я замолчал, понимая, что сейчас начну фонтанировать высокими фразами как влюбленная восьмиклассница. — Ну мне про наших учителей можешь не рассказывать, — усмехнулся Бенчик, он зачерпнул горсть песка и тонкой струйкой стал насыпать горку. — Почему тогда сейчас его не любишь? Прозвучало это как-то резко. То есть я не говорил, что уже не люблю его, хотя из моих слов, пожалуй, вполне можно было сделать такой вывод. Но пока я все еще и сам не готов был признать, что все прошло. Хотя, он прав, теперь это точно совсем не то чувство, каким оно было раньше. Я покраснел и зарыл пальцы ног в песок. Ну не рассказывать же, как я облажался со своим признанием, и уж тем более мне стыдно было бы сказать о том неловком тисканье в передней. То есть в самих объятиях я странного ничего не видел, и даже наоборот. А вот в том, что я сам отказался от продолжения, об этом говорить не хотелось. Мне все-таки казалось, что я струсил, хотя вроде страха не чувствовал, а чувствовал возбуждение, в общем, это все было очень странным. В моих фантазиях все и всегда было гораздо проще. —То есть тебя вообще в принципе не удивляет, что я был влюблен в мужчину? — Меня больше удивляет, что ты влюбился в натурала, — не глядя, ответил Бенчик. —Ну, с этим я бы поспорил… — Ты хочешь сказать, что у вас что-то было? — Нет… почти, нет. Если честно, ты прав, я предложил — он отказался. Но мне кажется, он — би и не против попробовать, просто… не решается или я для него слишком маленький. — Что значит «он не против попробовать»? Ты хочешь сказать, что тебе от него нужен был только один-единственный раз? Вы бы, как ты говоришь, попробовали, и тебя бы это устроило? Ты бы спокойно жил дальше? — Я не знаю, — вздохнул я, опустив голову, — я об этом как-то не подумал. Бенчик прихлопнул рукой насыпанную горку песка и опустил голову, отвернувшись от меня. Я посмотрел на его спину. Капли воды на ней уже высохли, на шее блестел на солнце бесцветный пушок. Я скользнул взглядом ниже по торчащим позвонкам до самых шорт. И вспомнил свой сон, где мы были полуголыми, и мне вдруг, как и тогда захотелось узнать есть ли под шортами трусы. Бенчик словно почувствовал мой взгляд, перевернулся на спину. Я торопливо уставился в речную даль. — И что ты намерен делать дальше? — спросил он. — Ты о чем? — Ну ты сказал, что хочешь помочь Константину Борисовичу в поисках того, кто его выдал. Ты спросил у меня, я ответил, что я этого не делал. Как ты собираешься дальше искать? — Он мне дал список своих учеников, а я исключил тех, кто этого не мог сделать, то есть нас с тобой и еще троих, которые остались в тот день на первом этаже. Осталось одиннадцать человек. Потом посчитал все окна, убрал те, из которых нельзя увидеть. В общем, из восьмидесяти окон осталось четырнадцать, — не без гордости поведал я. — Кабинеты физики и химии открытыми не оставляют, после уроков они всегда на замке, — напомнил Бенчик. — Физика и химия, — я попытался вспомнить где они находятся, — они же друг над другом, — обрадовался я, — значит еще минус шесть окон. — Не шесть, а восемь, в этих кабинетах есть еще и лаборантские комнаты, а это плюс еще по одному окну. — Ну ты и голова! — восхитился я. — Ну и как, легче тебе стало? — усмехнулся Бенчик. —Конечно! Теперь всего шесть окон и одиннадцать человек… — Не шесть, а пять, — мрачно поправил Бенчик, — из шестого окна мы с тобой смотрели, забыл? — Точно! — А на этаж ниже по лестнице никто сидеть не рискнул бы, это окно напротив учительской. Так что, осталось четыре. — Ну ты и Шерлок Холмс! Даже на мои листки ни разу не взглянул, а сразу сколько лишнего исключил. Только в кабинетах по три окна, а у нас четыре, что-то не сходится. — Все сходится, это два кабинета друг над другом, просто у них по одному окну наверно листвой закрыто. — Откуда ты знаешь? — совсем обалдел я. — Зрительная память, — весомо и безрадостно ответил Бенчик, — а если уж дальше вспоминать, наверху, в том крыле, первоклашки учатся, и их кабинет в то время тоже закрыт был. Помнишь, я тебе тогда говорил, что наверху уже никого нет. — Помню. Значит, остается только один кабинет на третьем этаже? — Угу, — мрачно кивнул Бенчик. — Хочешь посмотреть на список, может ты кого-то из них тоже знаешь? — Не хочу, — отказался Бенчик. — Подожди, — меня вдруг осенило, — может, ты тогда знаешь того, кого мы ищем? — Знаю, — просто ответил Бенчик. — И кто же это? — не веря своей удаче, спросил я. Бенчик сел рядом. Отряхнул колени и ладони от песка и уставился вдаль. — Скажу, только у меня есть три желания. — Опять?! — я улыбнулся, — я же тебе еще первые три должен, точнее, одно осталось. — Ну, теперь-то, когда у нашего учителя тайн больше нет, исполнять его не обязательно, верно? — Верно, — согласился я, — но обещание есть обещание, я бы все равно исполнил. — Да, — серьезно согласился Бенчик, — легко исполнить желание, которое не в тягость, в кино сходить или на пляж. И сам с собой честный, и обещание сдержал, так? А если, это желание будет таким, что тебе не захочется его исполнять, что тогда? Откажешься? — А ты бы хотел загадать такое желание? — Я первый спросил. Ну так откажешься? — с какими-то нервными нотками настойчиво спросил Бенчик. — Вань, что случилось? Я тебя обидел? — Как ты меня назвал? — на лице Бенчика будто скользнула гримаса боли. — Ваней, — повторил я. — Ваней меня зовут только очень близкие люди, для остальных я Бенчик. Если когда-нибудь все-таки захочешь стать для меня очень близким человеком, вот тогда и назови меня Ваней, это будет примерно… — Бенчик на секунду задумался и с вызовом закончил: — …как признание в любви. Ок? — Ок, — вздохнул я, — Бенчик так Бенчик. — Ну что, Влад, готов на три желания? Он тоже назвал меня по имени, но прозвучало оно так, словно он видит меня впервые. Уж лучше бы он назвал меня как раньше, Владиком, хоть мне это и не нравилось, но я почему-то его не поправлял, я чувствовал, что он вкладывал в это что-то… личное, а теперь вдруг Влад. — Был готов, но теперь вдруг передумал. С твоими подсказками я теперь и сам смогу найти этого человека, не так уж это и трудно, — вздохнул я, — но последние желание, которое я тебе должен, все еще твое, я от него и не собирался отказываться. — Если не знаешь мотивов, то и не узнаешь кого искать, — возразил Бенчик, — но дело твое, хочешь искать — ищи, сыщик. Сделай приятное своему учителю, пока он на кухонном столе еще кого-нибудь трахает. — Ты ревнуешь? — прямо спросил я. — Вот еще! — фыркнул Бенчик. Он дотянулся до своей футболки, поднялся на ноги и задрал руки, надевая футболку. — Мы уже уходим? — спросил я, любуясь его плоским животом и щурясь от яркого солнца. — Если хочешь, можешь оставаться, а мне пора. — Не уходи, Бэн. Я хочу исполнить твое последнее желание, — упрямо и чуть дурашливо напомнил я, не желая так нелепо ссориться. — Ты все собираешься делать в жизни только по одному разу? Тебя даже на три желания не хватает? Мальчик для проб и экспериментов. — А вот это уже грубо, — улыбаться и любоваться перехотелось, настроение резко испортилось. — Прости, — холодно и без сожаления улыбнулся Бенчик, метнул в меня быстрый презрительный взгляд и зашагал прочь.