Уроки нежности

Вечером позвонила Костюшкина, староста класса Бенчика. Я не сохранил ее номера, когда сам ей звонил, в виду его полной бесполезности, но три пятерки на конце сложно было забыть. Поэтому, когда на экране телефона высветились эти самые цифры, я удивился. — Здравствуй, Самсонов, — без всякого волнения, бодро поздоровалась Костюшкина, будто я ее старый приятель или подчиненный. — Привет, Иуда, — так же просто поздоровался я в ответ. Она на секунду обиженно замолчала, но все же акцентировать внимание или оспаривать мое утверждение не стала. Вместо этого официальным тоном продолжила: — Меня зовут Марина, я староста десятого «А» класса, и мне поступило задание собрать характеристику на ученика Сабинского. — А я Самсонов, сижу, скучаю и совсем не догоняю, зачем ты мне звонишь? — Завуч сказала, что сегодня общалась с тобой и ты заинтересован в том, чтобы хорошо закончить школу, — говорила староста сухо и без смущения. Видимо, подобные задания ей приходилось выполнять регулярно, и ничего странного или недостойного она в этом не видела. — Да, заинтересован, — усмехнулся я. — Будешь подписывать? — без эмоций спросила она. — Что подписывать? — изображая самое слабое звено эволюции, уточнил я. Мне стало интересно, сможет ли она произнести вслух просьбу целиком. Я почему-то был уверен, что она станет юлить или подбирать обтекаемые синонимы, а может даже заговорит о высшей справедливости, но староста спокойно сказала: — Мы составили развернутую характеристику и к ней требуется приложить несколько объяснительных. Ты будешь их подписывать? — А тридцать сребреников дадут? — Дадут, — так же просто ответила староста, — ты их в аттестате получишь. Это прозвучало так спокойно и равнодушно, что шутить дальше перехотелось. — Прости, Костюшкина, я в этом не участвую. — Ну и зря, — вдруг послышались человеческие нотки в ее голосе, — эти характеристики все равно ни на что не влияют, мы их постоянно собираем, а толку от них никакого, а так ты хотя бы экзамены нормально сдал бы. — Зачем же ты тогда их собираешь? — Работа такая, — вздохнула староста, — а ты что подумал, что я по зову души такой ерундой занимаюсь? — А ты считаешь, что есть разница в том, как этим заниматься, по работе или по зову души? — не удержался я. — Есть, — устало вздохнула Костюшкина, — но перед тобой я оправдываться не стану и перед Сабинским тоже. Пока, Самсонов. — Подожди, Костюшкина, мне правда интересно, почему ты это делаешь? — Что, это? Характеристики на всех пишут, просто на кого-то хорошие, а на кого-то не очень. Хорошие — написали и забыли, а с плохими доказательства нужны, свидетели, очевидцы. Моя то вина в чем? Так что, врать даже почти не требуется… — Почти? — зацепился я за слово. — А ты что, никогда не врешь? — ничуть не смутившись, усмехнулась староста, — если хочешь знать, то сотрудничать с нами соглашаются гораздо чаще, чем отказываются. Так что, я только ставлю галочки, а подписи на этих галочках люди ставят сами. — Ты, чудовище, Костюшкина, — печально выдохнул я. — Сам ты чудовище, — так же беззлобно отозвалась староста, — против хороших людей никто ничего писать не будет. — А кто определяет хороших, тоже ты? — Не я, а поступки, Самсонов, исключительно ваши дурацкие поступки. — «Ваши?» То есть, ты уже не с нами, не с людьми, ты считаешь, что на тебя никто и никогда не донесет? — Ну почему же… Если хочешь, донеси, Самсонов. Иди завтра к завучу и донеси. Сказать на это мне было нечего. — У меня есть две собаки, — неожиданно радостно сообщила Костюшкина, — одну я завела сама, а другую взяла из приюта, а знаешь почему? — Почему? — Потому что, люди — полное говно! Рада была поболтать, Самсонов. Ни пуха, ни пера на экзаменах. — К черту, — машинально произнес я, но на том конце уже положили трубку. Звонить Бенчику я не стал. Ничего нового Костюшкина не сказала, а сам Бенчик не особо удивился моему разговору с завучем. Видимо, действительно, ничего экстраординарного не происходило. Законы детектива, один убегает — другой догоняет и все. И кроме меня это никого не удивляет, все привыкли. Ну, если всем все равно, то почему мне должно быть больше всех надо. Мне за сегодня хватило забот с Константином Борисовичем и с его документами. Девчушка с татуировкой дракона действительно встретила меня перед служебным входом, озираясь, вручила толстый конверт с документами. Посмотрела на меня как-то настороженно, уж не знаю даже, что про меня ей наплел Константин Борисович, но, наверное, тоже что-то жалостливое, но вдохновенное. — Куда теперь Костик поедет? — спросила она сочувственно. До меня не сразу дошло, что Костиком она назвала моего учителя. — Я пока не знаю, — честно ответил я. Она улыбнулась и закивала, дескать, понимает, что это тайна и не осуждает меня за молчание. И бровки у нее и правда оказались белые, и веснушки на щечках. Так что, в наличии дракона на попе сомневаться не приходилось. — Ладно, Костику привет. Нам будет его очень не хватать, но года три ему лучше на глаза нашим не попадаться. Глеб обещал его мошонку на солнце высушить и сделать из нее маракасы. А Валерий Михайлович сказал, что лучше ее на бонго натянуть. Вроде взрослые люди, а мысли плоские как у мальчишек. — Хорошо, я ему передам, — пообещал я и не стал уточнять кто такой Глеб и кто такой Валерий Михайлович. — Да он и сам знает, иначе тебя не прислал бы, — махнула рукой добрая девчушка с татуировкой дракона и, видимо, расчувствовавшись, добавила: — Какой талант загубили! А какие пальцы у него! Это же не пальцы, а настоящее произведение искусства. Что бы он не делал, это всегда полный катарсис… — И базис в бонус, — привычно вставил я. — Что? — Это у нас шутка такая общая… — я запнулся, — …с Костиком. — А вы ему кем приходитесь? — все-таки не удержалась от вопроса девушка. — Костик не любит об этом говорить, — многозначительно вздохнул я. У бедняги белые бровки поползли на лоб, а рот приоткрылся. Она сделала шаг назад и критично оглядела меня с ног до головы. — Ну Костик, ну талант! — почти шепотом восхитилась она, — куда там нашей арфе и виолончели! — Спасибо, — я вежливо улыбнулся и вдруг почувствовал какое-то облегчение, будто совершил маленькую, но желанную месть, — мне пора, спасибо вам за документы. Не забывайте Костика. — Его забудешь! — кокетливо махнула рукой девчушка с татуировкой дракона и покраснела. Я понимающе кивнул и откланялся. На душе было как-то пусто. И чем ближе я подъезжал к дому Константина Борисовича, тем хуже становилось настроение. Поднимаясь по лестнице, я намеревался просто отдать документы и даже порога не переступать, настолько было паршиво. Но когда Константин Борисович открыл дверь, я мгновенно передумал. Теперь вместо домашнего халата на нем был привычный элегантный костюм, волосы идеально уложены, лицо сияет, в глазах огонь и страсть. И я сразу вспомнил, за что любил его без памяти целый год. — Вы куда-то собираетесь? — Да, Влад, меня уговорили поработать в культурной столице, — небрежно сообщил учитель, — и надо успеть подписать контракт, пока до них не дошли сплетни обо мне. Ты принес мои документы? — Да, — я протянул конверт, — девушка сказала, что будет по вам скучать, упоминала какого-то Глеба и Валерия Михайловича, кажется. Они специализируются на барабанах из кожи, если я правильно понял. Константин Борисович криво усмехнулся и покачал головой, если бы эти пьяницы меньше смотрели в бутылку и больше трудились, их женщины бы не смотрели налево. Я улыбнулся, а сам все еще не мог отвести глаз от его галстука и ослепительно-белой сорочки. — Еще о чем-нибудь говорили? — заметив мой восхищенный взгляд, улыбнулся учитель. — Нет, но кажется, девушка подумала, что я ваш любовник. — Ты? — изумился Константин Борисович и даже присел на подлокотник дивана, — это ты ей так сказал? — Нет, что вы, я вообще почти ничего не говорил, только кивал и загадочно улыбался. Константин Борисович разочаровано усмехнулся. — Это, конечно, бросает тень на мою репутацию… хотя… пусть будет для них новой интригой, чтобы нескучно жилось им в своем террариуме. А меня ждет новая яркая глава жизни! — Константин Борисович встал, прошелся по комнате, словно в нетерпении. — Не люблю вечерние рейсы, после них почему-то устаешь гораздо больше. Еще и на следующий день чувствуешь себя разбитым. Правда, публика более солидная. Чай не предлагаю, прости, времени до вылета совсем мало. — Я понимаю, — кивнул я. Я и правда все понимал. Понимал лучше, чем когда-либо. Сейчас я отчетливо увидел разницу между нами, он весь такой холеный джентльмен в лаковых туфлях и с клетчатым чемоданом на колесиках. Тот самый Константин Борисович почти звезда большой сцены, за которого, несмотря ни на что, бьются лучшие оркестры, и я… не знаю даже, что сказать о себе, еще даже не мужчина, и даже не бедный студент, а влюбленный подневольный школьник, который кое-как успел освоить начальный курс гитары и с трепетом ожидающий аттестата, не то, что с пятерками, а хотя бы без троек. Обычный подросток, которого разве что за документами можно отправить. Мне вдруг стало так стыдно за свою выходку с признанием и раздеванием. На что я рассчитывал? Было бы у меня мозгов хотя бы на столовую ложку, я бы понял сразу, что шансов не было никаких. — Ну что, давай прощаться, Влад, — Константин Борисович стоял посреди комнаты и обворожительно улыбался. — Давайте, — я поднялся со стула. — Обнимемся? — Константин Борисович распахнул объятия. Я подошел к нему и осторожно обнял, боясь помять его пиджак. Мы замерли. — Твои волосы вкусно пахнут, — заметил Константин Борисович. А у меня вдруг встал комок в горле, и я ничего не ответил. — Поцелуемся? — тихо и как-то легко предложил учитель. — Боюсь, это бросит тень на вашу репутацию, — ответил я. — Ты что, обиделся? — Нет, но должен признать, что учитель из вас гораздо лучше, чем друг или… Константин Борисович вдруг сжал объятия сильнее, будто пытаясь удержать меня и с жаром зашептал почти в ухо. — Прости, Влад, прости родной… И я уже даже намеревался то ли разреветься, то ли сказать, что не так уж сильно я обижен. К счастью, я не успел ни того ни другого, потому что Константин Борисович продолжил: — Влад, прости, мне сейчас правда уже пора ехать, но я тебя обязательно найду. Ты мне веришь? — Нет, — с досадой честно ответил я. Константин Борисович засмеялся: — Ну и зря! — Он по-свойски потрепал меня по волосам. — Ладно, я должен похвалить тебя, за год ты проявил столько усердия, что мне остается только гордиться тобой. Надеюсь, ты не забросишь обучение. Не скажу, что у тебя большой талант, но упорства тебе не занимать! А это не мало! Профессионал — это всегда огромный труд, вот в этом и есть весь секрет успеха. Так что, все у тебя получится, если захочешь! Нежданная слеза все-таки сорвалась по моей щеке. Я даже не понимал причину этой слезы, отчего-то было ужасно больно, тесно, тоскливо, неотвратимо и… как-то безвыходно. Коротко пиликнул телефон. — Такси приехало, — взглянув на экран, со в вздохом сообщил Константин Борисович и наконец выпустил меня из своих объятий, — я через пару недель вернусь за остальными вещами, так что может еще увидимся. — Не увидимся, — я незаметно утер плечом мокрую щеку, — меня уже тоже не будет здесь, уеду поступать. Я вышел раньше, таксист скучал, из приоткрытого окна играл джаз, а не привычный и вездесущий шансон. «Даже в этом Константину Борисовичу везет» — усмехнулся я про себя и зашагал домой. Пока шел, я еще не раз вытирал щеки рукавом толстовки. Необъяснимая печаль накатывала какими-то внезапными волнами, и так же быстро отступала. Я не мог понять ее. Нет, у меня не было иллюзий или ожиданий, и уж тем более, я не чувствовал себя брошенным или обманутым. Я был даже искренне рад за Константина Борисовича, за то, что ему вдруг так повезло обрести новую работу, но никогда в жизни эта привычная дорога от дома Константина Борисовича до моего не была такой длинной и трудной. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким одиноким, никчёмным и ненужным. Казалось, испарись я сейчас, и никто даже не вспомнит обо мне. Домой не хотелось, там меня ждали учебники, тетради и десяток неудобных вопросов от мамы, которая как всегда все прекрасно чувствует, кроме одного — когда меня надо просто оставить в покое. К счастью, я оказался не прав, мама уехала опять на свою дачу, оставив записку на столе. За что я ей был благодарен. А потом позвонила Костюшкина со своими тремя пятерками в телефоне и безумными характеристиками. Как контрольный выстрел в мою еле живую душу. В общем, после разговора с ней я прошелся по пустой тихой квартире и пожалел, что не уехал на дачу вместе с мамой. Хотелось, чтобы рядом был хоть кто-то живой. Я повертел телефон в руках, но так и не позвонил Бенчику. Он тоже не позвонил, и что-то мне подсказывало, что больше и не позвонит. Хотя, он вроде обещал длинное письмо. Несмотря на нашу ссору, я думаю, он бы меня понял… если бы захотел, конечно. Я чувствовал, что в его душе мне хватило бы места с головой, но он меня туда не приглашал. Захотелось сварить себе чашечку кофе, завернуться в плед и забраться на подоконник. Взглянуть на вечерний город, мечтательно сделать глоток и придумать себе новую далекую и прекрасную мечту. Так кажется учат поступать в подобных ситуациях на просторах интернета. Неприятности с воплощением этой идеи начались сразу же. Сначала я просыпал смолотый кофе на пол, потом в холодильнике не оказалось молока, а черный кофе… простите эстеты, но это горькое несъедобное дерьмо, которым можно травить глистов. Я малодушно поискал пачку какао, но потом подумал, что без молока и какао тоже так себе. Потом я стал искать подходящий плед, единственный трушный плед оказался узким, как коврик для йоги, им мы накрывали кресло на балконе, под таким не спрячешься. Покрывало на кровати, хоть убей, на плед не походило. Тогда я взял свое одеяло, оно большое — хватит с головой. Но забраться с ним и чашкой горячего кофе на подоконник было непросто: если поставить чашку на край, то я бы, без сомнения, сбил бы ее одеялом. А одной рукой расправить все складки была задача не из легких. Но я проявил настойчивость, мне очень хотелось новую яркую мечту. Наконец, я уселся, полностью обмотавшись одеялом в два слоя и сжимая чашку с кофе. Осталось совсем чуть-чуть, расфокусировать взгляд и глядя на городские огни капельку пожалеть себя и намечтать нового счастья. Но чашка нещадно жгла ладони, а в одеяле мое тело мгновенно вспотело как в бане, включая все его интимные выпуклости и складки. И все чего хотелось, это вылить этот горький кипяток на пол или в окно, а самому бежать под прохладный душ. Слезать с подоконника с полной горячей чашкой в начальные планы не входило, и это оказалось еще труднее, чем влезть на него. В общем, когда мне это все-таки удалось, ничего не пролив, не спрашивайте как, у меня все равно не получится это повторить, я уже был почти счастлив. А когда ополоснулся в душе, то практически родился заново. Так что, вся эта затея с чашкой и подоконником очень помогает от печали и светлой грусти, рекомендую, лайфхак рабочий, но, как говорится, есть нюансы. В интернете фигни не посоветуют! С удовольствием походил голым по квартире, еще часок полистал учебник и без всяких мечтаний, без страданий и без трусов завалился спать.