Зеркало

***

Сынмин ушел весь шикарный, эффектный и пахнущий дорогими духами. Феликс, идущий на кухню и учуявший аромат парфюма Сынмина, повел носом, закатил глаза и сказал, что почти влюбился. Чанбин горестно вздохнул и пошел плакаться Минхо. — Потому что ты идиот, Чанбин-а, — припечатал Минхо, выслушав слезную историю. — Да почему? Ты же сейчас знаешь, почему я все это сказал, почему ты продолжаешь считать меня идиотом? — Да потому что тебе надо было просто выдумать какую-нибудь нелицеприятную дичь про Сынмина, а не приукрашивать его реальные черты, понимаешь? — Нет, — честно ответил Чанбин. — Ну вот смотри, — вздохнул Минхо, — ты подходишь к этой девчонке и говоришь: Сынмин трахается с Джупом, ест щеночков на обед и по общаге может разгуливать в женском нижнем белье. Все это — нелицеприятные и отталкивающие факты, но, если бы Сынмин вас услышал, он сразу бы просек, для чего ты эту чушь несешь. И не обиделся бы. Потому что это ложь от первого до последнего слова. Ты же взял реальные черты его характера — непослушание, эгоизм, ну и богатых родителей приплел. Про тайные шашни с Джупом Сынмин поржал бы, но твои слова про его характер он воспринял болезненно, потому что не знает наверняка — правда ли ты так думаешь. Потому что все сказанное о нем частично имеет место, а значит, ты и правда можешь так думать. Тебе понятно? — Если бы я сказал про щеночков и нижнее белье, она бы хрен мне поверила и уже она бы просекла, что я вру, пытаясь ее отвадить, — насупился Чанбин. — Верно, но неужели ты не понял концепцию? Надо было брать правдоподобные отрицательные черты, но не присущие Сынмину. И расписывать их во всех подробностях. Тогда у Сынмина не было бы и шанса думать, что ты плохо к нему относишься. — Но я не понимаю — да, я сказал про эгоизм и все остальное, но я же не считаю, что он правда такой. Да только слепой идиот не заметит, что я ношусь с ним как с сокровищем, потому что он мне вполне симпатичен. Минхо вздохнул, покачал головой и посмотрел на Чанбина с сочувствием. — Скажем так, симпатия кружит нам голову и мешает нормально соображать. Мы все команда, семья и лучшие друзяшки на свете, но у каждого из нас есть любимчики. И в то же время каждый из нас является чьим-то любимчиком. В большом коллективе это неизбежно. Для примера, кто любимчик Феликса? — Хенджин, — не задумываясь ответил Чанбин. — Верно. А как ты думаешь, кто мой любимчик? — Что тут думать, конечно же, Хан-и, — притворно сладко протянул Чанбин, слегка скривившись. — В точку. А теперь, внимание вопрос, кто любимчик Сынмина? На кого он смотрит с открытым ртом, за кем бегает хвостиком, кто является неиссякаемым источником его ехидного вдохновения и объектом для непрекращающихся шуток, игрищ и прочих забав? Чанбин моргнул. — Ты на меня намекаешь? — А есть другие варианты? — Минхо изогнул бровь, усмехнулся и выжидающе уставился на Чанбина. Тот серьезно задумался. Нет, ну конечно, Сынмин был очень близок с Чонином, потому что они, как самые младшие, держались вместе, но с каждым годом они как будто становились взрослее и все меньше нуждались друг в друге. Сынмин был близок с Ханом, потому что последний был главной фанаткой его певческих способностей и строчил для Сынмина песни как ненормальный. Сынмин дружил с Феликсом (а кто с ним не дружил?), да и с остальными был в хороших отношениях. Выделялся ли на их фоне Чанбин? Минхо считает, что да, но Чанбину было сложно самому ответить на этот вопрос, не проанализировав всю доступную ему информацию. — Если тебе сложно ответить на этот вопрос, — словно бы подслушал его метания Минхо, — то тогда вот тебе вопрос полегче: если бы то же самое, слово в слово, этой девчонке сказал бы я и Сынмин бы нас услышал — на меня бы он обиделся? — Нет, — твердо ответил Чанбин быстрее, чем успел подумать. И поразился. — Дело не только в словах, которые ты неудачно подобрал, — тихо вздохнул Минхо, похлопывая его по плечу, — дело в том, что чем ближе к нам человек, тем болезненнее мы воспринимаем сказанное им. Если бы любой из нас сказал что-то нехорошее про Феликса, он обиделся бы, но, если бы то же самое сказал Хенджин — он впал бы в отчаяние. Меня не трогают слова остальных, но ты не представляешь, сколько раз я в одиночестве плакал в подушку от неосторожных слов Джисона. — Минхо… Чанбин тут же прижал его к себе, обнимая и успокаивая. — Все в порядке. Сейчас я в порядке. Я знаю, что он не думает, а просто говорит. А потом не может извиниться, даже если осознает, что сказал что-то лишнее или обидное. Теперь я знаю, как себя вести, чтобы не провоцировать конфликт, чтобы между нами было равновесие, но в самом начале было тяжело и я понятия не имел, что чьи-то слова могут из меня душу вытаскивать и рвать в клочья. Вот что такое дружба и привязанность. Сынмин привязан к тебе, и эти чувства слепят его и мешают ему думать рационально. Мешают понять, что нужный эффект достигнут — девчонка больше не лезет. Мешают осознать, что ты так не думаешь на самом деле, потому что продолжаешь очень тепло к нему относиться и терпеть все пять тысяч шуточек в минуту. И он наверняка был бы рад таким не быть — а быть проницательным, взвешенным и вдумчивым. Но эмоции и чувства туманят его разум, что вкупе с довольно жестким характером заставляет его вести себя так, как он себя ведет, — отчаиваться, злиться и ругаться. — Я не знаю, что мне делать, Минхо. — Попытайся поговорить. Не наехать, не заставить оправдываться, а именно поговорить. И начни с себя, расскажи, что чувствуешь, объясни, что тебе больно и, возможно, стыдно за свои слова. Что ты не знал, что они могут значить для самого Сынмина. В общем, скажи правду. — Он пошел к Вонпилю, и мне кажется, что это… ну, понимаешь, как будто бы он… Чанбину иногда казалось, будто Сынмин… отталкивает от себя всех девушек и обходит их по широкой дуге вовсе не потому, что он считает, что рядом просто нет достойной. А вчера Сынмин его поцеловал, и кажется, паззл сложился окончательно. — Пошел на свидание с тем, кто готов обратить на него внимание в том смысле, в каком он хочет? — фыркнул Минхо, отрываясь наконец от плеча Чанбина, — разве это плохо? Я имею в виду, что не осуждаю его чувства и желания, но прекрасно понимаю, что ты вероятно ничего подобного не чувствуешь. Разве плохо, что у Сынмина будет кто-то, кто сможет дать ему то, что он хочет на самом деле? Да и в вашем конфликте это скорее плюс — он придет довольный и обласканный кем-то и быстрее сможет тебя простить. Разве это плохо? — Нет, конечно, нет.

***

Чанбин вернулся в комнату Сынмина и провалялся там до вечера, барахтаясь в собственных мыслях. Здесь в темноте легко было вспоминать жесткие губы Сынмина и впивающиеся в Чанбина сильные пальцы. Сынмин взял свое, взял то, что хотел на самом деле, а потом ушел к Вонпилю. Минхо, конечно же, не знал, что произошло ночью между ними, но даже так видимо попал в точку. Сынмину нравились парни. И Чанбин нравился Сынмину в том самом смысле. Странно было это осознать. Чанбин лежал и пялился в потолок, не способный придумать ни один разумный вариант исхода этой ситуации. Что он должен сделать? Что должен сказать? Что он вообще думает об этом всем? Чанбин, как и многие на его месте, попал в ловушку собственных амбиций. Он раньше и не задумывался о чем-то подобном, а теперь злился, что Сынмин где-то сидит в ресторане с другим, наверняка флиртует, а потом еще и на ночь с ним может остаться. Зная, что он является истинной симпатией Сынмина, Чанбин не мог допустить, чтобы тот смотрел на кого-то другого. Но тут включился голос разума. А если Сынмин не будет смотреть на других, что будет делать сам Чанбин? Что он может дать Сынмину? Что он будет делать с влюбленным в него парнем? Он же не может просто взять и… Чанбин тряхнул головой. В памяти моментально всплыл ночной поцелуй. Поразительно, но он не был каким-то необычным. В том смысле, что обстановка была из ряда вон — Сынмин был пьян и лез без особого согласия, но сам поцелуй был обычным. Ничем не отличался от поцелуя с девчонкой. Разве что тем, что Сынмин был в разы сильнее, чем любая, с кем Чанбин был до этого, и вел именно он. В остальном — просто губы, язык и слюна. Тепло, запах кожи и хриплое дыхание. Чанбин мог бы сделать это снова. Но что потом? На этих размышлениях его прервал зашедший в комнату Сынмин. — Что ты здесь делаешь? — удивленно спросил он, уставившись на растянувшееся на его кровати тело. Рубашка Сынмина была застегнута не на все пуговицы, волосы были слегка растрепаны, а на щеках был румянец. — Вы ведь и правда очень похожи, — скучающим тоном протянул Чанбин, — каково это быть с самим собой? Сынмин изогнул бровь, прокашлялся и подошел к шкафу, начиная раздеваться. — Минхо сказал, что мне надо было сказать твоей поклоннице, что ты тайный молодой любовник Джупа и что ты носишь женское белье. — Чего? — Сынмин ошарашенно обернулся и уставился на Чанбина, приоткрыв рот. — Если бы я сказал ей это, ты бы на меня обиделся? Считал бы, что я плохо к тебе отношусь? — Это же полный бред и вранье. — Именно. Минхо считает, что я должен был выдумать полный бред, который никак не может к тебе относиться. Вместо этого я выдумал что-то правдоподобное и все в это поверили. Даже ты. — Что ты имеешь в виду? — голос Сынмина понизился, а тон стал жестким. — Что я выдумал свою речь для нее. Написал на листочке, несколько раз исправлял, а потом еще и репетировал. Что я выдумал каждое слово. Что если бы я сказал правду о тебе, ту, которую я вижу сам, то эта девчонка вцепилась бы в тебя клещами и не отстала бы уже никогда. Я знаю, почему ты обиделся, понимаю, почему разочаровался во мне. Мне очень жаль, Сынмин-а. Я не знаю, что еще сказать, чтобы успокоить тебя и убедить, что ты ошибся. Помоги мне, скажи, что ты хочешь услышать. Чанбину легко дались эти слова. Потому что, как Минхо и советовал, он сказал правду. Теперь дело было за Сынмином. Тот лишь смотрел вниз и жевал губу. Его рубашка была расстегнута полностью, обнажая гладкую кожу живота и груди. Сынмин не был накачанным как Чанбин, у него не проступали кубики и грудные мышцы не были сильно развиты, но он был стройным и подтянутым, и его было приятно трогать. Чанбин знал это, потому что мацал Сынмина бесчисленное количество раз. Он был упругим и гибким под одеждой, сжимать его и гладить было сплошным удовольствием. И сейчас Чанбин подумал, что ему намного легче было бы показать, что он чувствует объятиями и прикосновениями, но начиная с сегодняшнего дня, а точнее со вчерашней ночи, каждое прикосновение между ними могло что-то значить. Чанбин не решался просто схватить Сынмина и прижать к себе. Поэтому приходилось смиренно ждать, пока тот обдумает чужие слова и примет какое-то решение. — Я нравлюсь Вонпилю, — неожиданно произнес Сынмин, — и он предложил мне… по сути он предложил начать с ним отношения. — И что ты ответил? Чанбин не узнал собственный тихий хриплый голос. В комнате повисла тишина, которая была оборвана резким невеселым смешком Сынмина. — Он охренительный, он был моим кумиром, и я на них на всех ронял слюни, когда был подростком. Он головокружительно целуется. — То есть ты согласился? Сынмин покачал головой. — Надо было. Но… на самом деле слюни в том смысле, в котором хотел от меня Вонпиль, я ронял совсем на другого человека. Сынмин наконец поднял на него глаза. Большие, злые, беспощадные глаза. В них не было и тени надежды, не было никакой радости. Лицо Сынмина застыло как каменная маска, и он просто молча смотрел на Чанбина, даже не пытаясь прервать повисшую тягостную тишину. А в голове Чанбина в этот момент оглушительно вопили голоса, мысли словно бы метались и ударялись в черепную коробку. Сынмин, красивый, накрашенный и разодетый, уехал с другим в ресторан. Сынмин, сладко пахнущий, мягко улыбающийся и чарующе смеющийся, провел с другим время, разговаривая, получая удовольствие и чувствуя себя нужным. Сынмин, так по-глупому влюбленный в Чанбина, позволил другому целовать себя и, судя по его внешнему виду, полностью растворился в этом поцелуе. Сынмин, самый забавный, остроумный и ехидный парень, которого Чанбин знает, получил от другого предложение быть с ним, быть любимым им. И отказался. Ради чего? Ради принципов? Ради Чанбина? Ради веры в любовь и в то, что чувства не предают, какими бы безответными они ни были? Сынмин стоял сейчас перед ним, в этой расстегнутой рубашке, со следами макияжа и с легким шлейфом почти выветрившегося парфюма. Со следами другого человека на губах. Красивый, яркий, невероятный. Возможно, Чанбин об этом тысячу раз пожалеет. — Поцелуй меня, — прорычал он, подползая к краю кровати. Он в любом случае ниже Сынмина, так что даже не попытался встать, просто придвинулся как можно ближе, ожидая ответа. Сынмин смотрел неверяще. Всего пару секунд. А потом сорвался с места, обвил шею Чанбина руками, прижался всем телом и порывисто коснулся чужих губ. Сегодня он был нежнее, чем вчера ночью, но все еще оставался напористым и страстным. Раздвинул губы Чанбина языком, проникая внутрь, беря инициативу на себя. Прошелся языком по кромке зубов, а потом сплелся с языком Чанбина, танцуя, лаская. Он оторвался лишь на секунду, глотнул воздуха, заглянул в глаза и поцеловал снова. Он облизывал губы Чанбина, всасывая поочередно то верхнюю, то нижнюю, легко царапал зубами, улыбаясь в поцелуй в ответ на протестующий стон. Их поцелуй был горячим и влажным, и когда Чанбин наконец осмелился крепко обнять Сынмина, прижимая его к себе, то мгновенно оказался опрокинутым на кровать и прижатым тяжелым телом. Рука Сынмина свободно гуляла по телу Чанбина, пробираясь вниз, оглаживая все выпуклости. Чанбин попытался свести ноги и уйти от прикосновения, но внимательный Сынмин тут же оторвался от него и хохотнул. Секунда — и он с силой развел ноги Чанбина в разные стороны, оказываясь между ними. — Что ты хочешь сделать? — задыхаясь, спросил Чанбин. Он не думал так далеко наперед, не предполагал, что поцелуи с Сынмином будут его возбуждать и что сам Сынмин так резво начнет его лапать. — Слишком быстро? — уточнил Сынмин. Голос его стал участливым, а хищное лицо вдруг смягчилось. Он тряхнул головой и перестал давить на бедра Чанбина, разводя их в стороны. — Ну не знаю, я никогда не спал с парнем. А о том, что я тебе нравлюсь, узнал ммм… дай-ка подумать. Сегодня! Чанбин смотрел возмущенно, все еще находясь в крайне уязвимом положении. Доминирующий над ним, властный Сынмин был, конечно, горяч, но Чанбин был не готов ни к чему из того, что тот мог сделать. Глаза Сынмина округлились, а потом забегали. До предстоящей паники — 3, 2… — Да стой ты! Чанбин быстро поднялся и схватил Сынмина за ворот расстегнутой рубашки. — Я не сказал «нет». Просто давай думать мозгами, а не тем, за что ты меня пару секунд назад схватил. И мы не поговорили. Ты все еще маленькое непослушное хамье и у тебя все еще на горизонте офигенный поклонник. А я в шоке, в смятении и, кажется, у меня на тебя стоит. Сынмин молча выслушал эту тираду. Несколько раз поморгал, будто переваривая информацию, а потом кивнул. Он отцепил пальцы Чанбина от своей рубашки и быстро снял ее, отшвыривая в сторону. Чанбин задохнулся от возмущения. — Я не буду приставать, не бойся, — тихо проговорил Сынмин, вновь целуя его и роняя его на кровать. Чанбин хотел расхохотаться. Его младшенький обещает, что будет вести себя прилично, а он, как чертов девственник, стонет, извивается и краснеет. Хотя, собственно, в этом плане он и есть девственник, а Сынмин, судя по всему, нет. В их паре именно Сынмин выглядел как дорогая капризная бэйбигерла, а Чанбин — как грозный решала-альфач, но в темноте спальни все почему-то было иначе. Чанбин подставлялся под ласки, томно дышал и постанывал. Сынмин ласкал, целовал, кусал и тихо шептал то, от чего у Чанбина пальцы на ногах поджимались. И яйца. Он чувствовал дичайшее возбуждение и впервые в жизни был согласен уже просто потереться об что-нибудь, чтобы почувствовать такую нужную сейчас стимуляцию. — Я могу подрочить тебе, — будто поняв его мысленные метания, предложил Сынмин. — А ты? — глупо моргая, спросил Чанбин. — И себе подрочу. Не беспокойся, я не заставляю тебя что-то делать. Чанбин нервно облизнулся и быстро затараторил: — Нет, нет. Я имел в виду, я не знаю, как у вас там положено, но что мне делать, чтобы тоже участвовать? — У кого, у нас? — мило хихикнул Сынмин. — Ну, эээ… Действительно. Но Сынмин же гей? И Вонпиль? Или просто мальчики балуются и это ничего не значит? А кто тогда сам Чанбин? — Подожди Сынмин-а, — Чанбин уперся ему в грудь ладонью, в очередной раз пытаясь подняться, — вот об этом я и говорю. Я даже не знаю, что делать. Что надо делать, и я не понимаю… — Бин, расслабься, — выдохнул Сынмин, вдруг наклоняясь и облизывая ухо Чанбина, отчего тот издал что-то слишком похожее на скулеж. — Не думай, кто, что, куда и как называется. Я доставлю тебе удовольствие. Я хочу это сделать. И это бесплатно, от тебя ничего не требуется. — Не люблю бесплатное, — проворчал Чанбин, тем не менее даже не пытаясь остановить лезущую ему под резинку штанов руку. Сынмин спустил с него одежду, освобождая крепко стоящий член, демонстративно улыбаясь, облизал собственные пальцы и наконец коснулся Чанбина. Было горячо. Горячо, влажно и очень стыдно. Так стыдно, что Чанбин повернул голову набок, закрывая лицо локтем и просто тихо стонал куда-то себе в руку, пока Сынмин ласкал его. Чужие губы проходились влажными поцелуями по его шее и ключицам, одна рука гладила грудь и пресс, а вторая с хлюпающими смущающими звуками дрочила. Чанбин мог бы сосредоточиться и потерпеть, но вместо этого хрипло взмолился: — Я хочу кончить, Сынмин-а. — Я тоже. Можно я возьму нас обоих? Чанбин не понял, что это значит, но просто кивнул Сынмину, так и не открывая лицо. Горячие длинные пальцы Сынмина на несколько мгновений исчезли с его члена, чтобы вскоре вернуться вместе… с другим членом. Сынмин обхватил их обоих и громко мелодично застонал, заставляя Чанбина сжаться и дернуться, моля Сынмина о том, чтобы он наконец начал двигаться. Чанбину еще никогда не дрочили так. Он еще никогда не чувствовал собой чужой твердый член, его головка прижималась к головке Сынмина, он сжимал их, пальцем размазывал естественную смазку, мешая ее, делая их обоих грязными. Чанбин сосредоточился на этом ощущении, а потом понял, что чего-то не хватает. Он наконец оторвал руку от лица и, щурясь, уставился на Сынмина. — Поцелуй меня, — снова попросил он. Влажный скользкий язык внутри, горячая крепкая рука на его члене, хрипы, стоны и слишком откровенные звуки. Чанбин кончил, выгибаясь, обхватывая Сынмина за шею и прижимая ближе к себе. — Не останавливайся, — прошептал он, чувствуя, как Сынмин выпускает их обоих и собирается отстраниться. — Я могу, — Сынмин замялся и шумно сглотнул, — кончить тебе на живот? Чанбин молча кивнул и стащил с себя футболку. Он наблюдал за тем, как Сынмин ласкает себя, как быстро двигается его рука, как вздуваются на ней вены. Сынмин смотрел на него темными, жаждущими глазами, а когда из его члена выстрелила белесая жидкость, застонал гортанно и так красиво. — Черт, Сынмин-а, почему любой звук, который ты издаешь, идеален? Чанбин прижал упавшего на него Сынмина и погладил по мягким волосам. Они мирно лежали, легко поглаживая друг друга, и Чанбина даже не смущало то, что они оба вымазаны в сперме. И тут Сынмин решил заговорить: — Я не спал с Вонпилем, если тебе интересно. Мы поужинали, прогулялись, он меня поцеловал, но я не стал оставаться у него. — Все нормально. Я понял, что ты не спал с ним. Понял, что ты не стал бы этого делать. — Как раз нет, — Сынмин оторвался от его плеча и заглянул в глаза, — я собирался. Просто решил отложить это на следующий раз. Неприятное чувство, как будто холодеют внутренности, захватило Чанбина. — И ты все еще собираешься? — Я не знаю. Я… не знаю. — Тогда зачем это все? — Чанбин моргнул. Он сейчас что, серьезно? Чанбин правда не понимал. Он скинул с себя Сынмина и, игнорируя неприятное липкое чувство от засыхающей спермы, уставился на него. — Потому что ты не был против? Какой ответ ты ждешь? Он знает, чего хочет, а ты нет. И у нас не может быть отношений. — Почему нет? — Чанбин искренне не понимал Сынмина. — А ты разве можешь мне это предложить? — Нет, но ты ведь можешь? Для меня это в новинку, но не для тебя. Почему ты не можешь предложить мне что-то такое? — А ты готов к этому? Или точнее — ты хочешь этого? Если вынести за скобки то, что я все еще чувствую себя дерьмово после слов, которые, хоть и не предназначались мне и, вроде как, не были твоим настоящим мнением обо мне, но все равно глубоко ранили меня, то что остается? Хочешь сказать, ты готов к этому? Спать со мной? Быть подо мной? Чанбин вздрогнул. Об этом он вообще не думал, особенно о том, что Сынмин окажется претендентом на лидерство даже в этом вопросе. Но все-таки. — Зачем ты тогда вообще это начал? — возмущенно спросил Чанбин, вскакивая, хватая со стола салфетки и начиная яростно оттирать с себя следы их, судя по всему, разовой страсти. — Я не начинал. — Да неужели? Ты поцеловал меня, если ты вдруг забыл. Ты сделал слишком очевидный намек на то, что тебе не все равно. Ты за каким-то хером рассказал мне про свиданку с Вонпилем, растрепав, что он тебе встречаться предложил. А потом, глядя оленьими глазами, сказал, что ты не согласился и что хотел бы этого, но с другим, тем самым еще раз подтвердив, что тебе не все равно. А потом ты накинулся на меня и за малым не трахнул, а теперь говоришь, что это так сложно и ты вообще не то имел в виду. А что ты имел в виду? Если Вонпиль тебе так удобен, ну так и шел бы к нему. Молча. Молча бы поехал на свиданку, молча бы остался на ее продолжение. А потом так же молча бы вернулся домой и молчал бы дальше! Последнее Чанбин рявкнул во весь голос, схватил свою футболку и, злобно пыхтя, натянул ее на себя. — Ты мне нравишься, — буднично сообщил Сынмин. — Я, блять, понял, но если ты с этим не собираешься ничего делать, то мог бы намеками не раскидываться и в штаны ко мне не лезть. А теперь получается, что ты переложил с больной головы на здоровую, пощекотал себе нервишки и приятно кончил. А дальше пойдешь к более подходящему тебе чуваку. А меня как использованную вещь можно выкинуть. — Ты все неправильно понял... — начал было Сынмин, но Чанбин яростно взревел: — Пошел нахуй! Ты реально эгоистичный, не видящий дальше своего носа идиот. Это была разовая акция. Не подходи ко мне больше! И, грохнув дверью, ушел.

***