Защищая самое ценное

Через три дня Эймонд снова приходит в больницу. Эйгон ходит к сыну по восемь-десять часов в день, Хелейна с мамой приезжают каждое утро, а он был всего один раз. Эймонд занят работой, хоть и с подачи Алис отдал подчиненным несколько случаев. Утром он наконец-то получил запретительный ордер на имя Деймона, что он не смеет приближаться к маме. Очень помогло то, что дядя в гостинной под кучей камер сказал, что «если эта сука еще раз встанет у меня на пути, я вырежу кишки ей и ее ублюдкам». Еще вечером Рейнира с Деймоном уехали на Драконий Камень. Эймонд еще связывает это с открывшимся уголовным делом. Он поручил это лучшим из криминальных следователей, которых знал. Обычно он вызывает их для допроса и поиска несостыковок в их версиях, однако теперь Эймонд находится по другую сторону. За свою практику он успел поработать с разными ублюдками, но никогда не работал с убийцами детей. Было несколько дел о растлении, но там были спорные ситуации, и по итогу дети не пострадали. Принципы, хуле. Эймонд покупает Хелейне кучу тестов и витамины для беременных в киоске у больницы. Вряд ли им удалось зачать так быстро, как хотелось бы Хелейне, всё-таки близнецы превратили её матку в изможденное поле боя. Эймонд все еще не согласен с их дебильным планом, но он заставляет Хелейну улыбаться, а за это можно простить многое. Эйгон не пьет, проводит всё время в больнице, или как сейчас — в септе рядом, вместе с мамой и Хелейной. Он стал религиозен, и это очень забавляет Эймонда. Джейхера сидит в детском уголке с другими больными детьми и рисует на меловой доске цветы, показывая мальчику с перебинтованной головой и одним глазом, как это делать. Она подошла к самому страшному ребенку, сказав, «у моего любимого дяди тоже один глаз». Будь здесь Эйгон, он бы ржал, как ненормальный, доводя до мысли, что из соседней дурки кто-то сбежал. — Как давно вы пытаетесь? — спрашивает аптекарша, когда Эймонд на память перечисляет всё, что Хелейна пила в прошлую беременность. — Если вас интересует, у нас прекрасная консультация на втором этаже. — Это моей сестре, — Эймонд слегка улыбается. Курить хочется до дрожи в пальцах, но местная курилка закрыта без объяснения причин. — А ой. Прошу прощения, — аптекарша краснеет и складывает всё в пакет. Бедная женщина не знает, насколько она права. Эймонд очень хочет, но никогда не скажет Эйгону, что сначала Хейлейна обратилась к нему с таким запросом. Но он бы никогда не смог это сделать. Она слишком мила, невинна, красивая, нежна… Эймонд предпочитает не думать, что делал в дедушкином кабинете с Люком. Это было один раз, и это была ошибка. Он просто перенервничал. Обычно он так не трахается. — Эймонд Таргариен? — зовет врач, неуверенно выговаривая буквы. Джейхера останавливает игру и вопросительно смотрит на него, Эймонд легко кивает ей, и она продолжает играть, как ни в чем не бывало. — Да, — он подходит, оглядываясь. Мама с братом и сестрой еще не вернулась. — Хелейна Таргариен назначила вас медицинским ответственным за сына, — важно заявляет врач. — Она еще не пришла из септы. Я могу ей позвонить, — Эймонд достает телефон, но врач останавливает его руку: — Она назначила вас единственным медицинским ответственным за Джейхериса Таргариена, — мягко поясняет он, а Эймонд понимает, в какую яму его загнали. — Она сказала, что вы рассудительный и рациональный. Вы можете принимать финальное решение, мистер Таргариен. — Я могу его увидеть? — Эймонд подзывает Джейхеру, которая моментально бросает игрушки. — Конечно, — вежливая улыбка врача спадает. — Только… там много хрупкого оборудования, и детям туда нельзя. — Но ее брат там. Почему ей туда нельзя? — Эймонд берет её на руки. Через несколько минут и две смс-ки, врач сдается. Джейхера зажмуривается, держась за него руками и ногами. Палата детской реанимации выглядит тоскливо даже для него. Джейхерис лежит один на огромной для него кровати, из крошечного тельца выходят несколько трубок, две огромные торчат изо рта. Голова запрокинута, глаза закрыты, грудь вздымается. На шее Эймонд видит огромный шрам, будто ему отрезали голову и пришили на место. Он думает, что, вероятно, не так далек от правды. — Можно я пойду? — мямлит Джейхера, на глазах её слезы. Врач грустно мотает головой, давая распоряжение медсестре. — Когда мама и Эйгон вернутся, скажи, что я здесь. Если они назначили меня главным, мне придется им быть, — напоследок Эймонд целует её в лоб. Медсестра уверенно берет шестипалую ручку в свою. — Я еще не до конца ознакомился с историей болезни, — признается он. — Ничего. Я расскажу вам основные тезисы, которые мы имеем, — после этого врач вываливает на Эймонда гору непонятных терминов с очень важным видом. Он чувствует себя так же, как его клиенты-идиоты, и Эймонду это не нравится. Он пытался ночью читать историю болезни, но заснул за компьютером прямо в офисе. Это он ненавидел больше всего. Когда такое случалось, он не успевал на утреннюю тренировку, спина болела, и он нормально не мог поесть. — Если мы его отключим, он умрет? — Эймонд подходит к огромной коробке, в которую ведет добрая часть трубок. — Дело в том, что… мы не знаем, — врач неловко обходит его сзади. — Вероятно, он уже никогда не будет таким, как прежде. Умственное и физическое развитие не сильно уйдет вперед, а ожидаемая продолжительность жизни резко упадет. Однако, мы не знаем, что произойдет, если его отключить сейчас. Может быть, он сможет дышать сам, и тогда шансы на выздоровление высокие. А может быть, в течении двух минут он будет задыхаться, чувствуя всю боль, что упала на его тело… Вы ведь юрист, да? Скажите, что лучше. — Я юрист, а не философ, — Эймонд садится рядом с Джейхерисом. Он маленькое чудо Эйгона, божье благословение мамы, и любовь Хелейны. Эймонд всегда отдавал предпочтение его более умной сестре. — Можно ввести ему какие-нибудь наркотики, чтобы было не так больно? — Можно, но они не успеют подействовать, если не ввести их заранее. А заранее мы не знаем, может, он выживет, и тогда наркотики будут лишними, — врач мнется за его спиной. — А что будет, если оставить его в таком состоянии? — С каждым днем шанс того, что он поправится, ниже и ниже. В какой-то момент произойдет смерть мозга, и тогда это будет просто тело, поддерживаемое силой медицины. — Мне нужно… Мне нужно подумать. Оставьте нас. Эймонд трогает маленькую ручку, в которую вколото две толстые иглы из капельницы. Джейхерис холодный. Трупов он видел много, даже детских, был так близко лишь однажды. Тогда он еще проходил практику у Джейн Аррен. Она редко бралась за случаи, связанные с детьми, но однажды не смогла пройти мимо. Девочке было восемь, когда над ней надругался брат с его друзьями, которым было от тринадцати до пятнадцати лет. У ребенка случились многочисленные разрывы внутренних органов, изуродовано лицо. Джейн хотела поговорить с ней, когда та придет в себя, но стоять над постелью у дорогущей адвоката не было времени и сил, поэтому она оставила Эймонда. Когда она пришла в себя, девочка испугалась, заорала и упала в обморок. Единственные дети, которые когда-либо любили Эймонда, — это его племянники. Джейхера могла эту любовь показать, а вот брат был более скромен. Когда он был совсем маленьким, ему нравилось дергать его за волосы и тащить пальцы в рот. Причем, именно его пальцы. К материнским или отцовским Джейхерис был полностью равнодушен. А еще Джейхерис постоянно ошибался и называл его папой. Как бы часто Эймонд его не поправлял, он продолжал так делать. И что-то внутри злорадно смеялось над Эйгоном, но другая часть — отчаянно желала, чтобы это была правда. Эймонд в том возрасте, когда его коллеги и бывшие однокурсники поголовно женятся, создают семьи. Даже ебанная Марис Баратеон, и та вышла замуж. А у Эймонда никогда не будет собственной семьи, потому что кровная без него пропадет. Малыш не открывает глаза, не реагирует на прикосновения, а экран монитора показывает стабильно низкий пульс и давление, как у трупа. Эймонд никогда себя не простит, если убьет его. И он никогда не простит, если оставит его умирать. Наверняка, эту чертову ловушку придумал Эйгон, лишь бы избежать ответственности. Его будут ненавидеть в любом случае, но так Эймонд хоть попытается. Он нажимает кнопку вызова врача и встает. — Отключайте, — говорит он и подписывает все соответствующие документы. С десяток врачей собираются вокруг, чтобы посмотреть. Эймонд на своей шкуре знает, каково это, когда две минуты боли всего тела растягиваются на часы и дни в твоей голове. Он думал, что боли не будет конца. Часть всё еще внутри него. Поэтому впервые за много лет он молится. Вспоминает всех богов, старых и новых, выдуманных и истинных, ложных и правдивых. Он грозится продать душу любому, кто готов взять то, что от нее осталось. Он не моргает, и даже не дышит. Он готов отдать свое дыхание. Сначала ничего не происходит. Медсестры поспешно вытаскивают трубки из горла. Эймонд опирается руками на изножье кровати, потому что стоять самому так трудно. Если сейчас он умрет в агонии, то всё, что Эймонд сделал в своей жизни, было зря. Он не сможет больше смотреть в глаза Хелейне, маме… Люку. Он больше не сможет даже прикоснуться к нему. Как бы не хотелось выместить всё зло и обиду, впервые в его голове проскакивает мысль, что Люк не виноват. Спустя минуту, что кажется вечностью, Джейхерис делает глубокий вздох, хватая ртом воздух. Эймонд дергается к нему, но врач останавливает. Цифры на приборах скачут вверх. Эймонду кажется, что там изображен его пульс сейчас. Шрам болит, как никогда сильно. Потом Джейхерис делает еще один. Он открывает слезящиеся глаза и пытается кричать. Воздух проходит ему в легкие. Руки и ноги дергаются, как у сломанной марионетки. Он такой маленький, беззащитный, и наедине со своей болью. — Дайте ему насыщенный кислород, — говорит один из врачей. Медсестры подносят маску ко рту и носу Джейхериса, он так сильно дергается к ней, что вырывает из вены капельницу. Несколько капель крови падают на белоснежную простыню. Джейхерис пучит глаза и бешено мотает головой. Но он дышит. Он дышит почти самостоятельно. Насыщенный кислород его успокаивает. Эймонд видит, что его руки трясутся впервые со студенчества. Он не знает, кого из богов благодарить первым. — Все хорошо, — врач кладет ему руку на плечо. — Всё будет хорошо. Он сможет дышать сам. — Позовите сюда его создателей. И сестру. И бабушку. Я пиздец, как хочу курить, — Эймонд вылетает из палаты, отталкивая всех плечами. Его лицо — точно не то, что первым должен увидеть этот ребенок. Пока он курит, мама звонит ему из палаты. Она не говорит ничего внятного, просто плачет от счастья. Когда он родился, она так не плакала. На фоне слышно, что Эйгон смеется, а Хелейна хнычет. Или это звуки Джейхеры. Эймонд не разбирается, просто вешает трубку. Он курит, курит, отвечая на рабочие сообщения. Теперь на одну проблему меньше. Это не сильно помогает общей картине, но значительно разгружает нервы. «Никто кроме тебя не смог бы это сделать. Хелейна» — приходит с маминого телефона. Эймонд закрывает это в верхнем окне. «Спасибо. Хелейна» «Я люблю тебя. Хелейна» Только на последний он отвечает смайликом из двух знаков на клавиатуре, потому что звонит Алис. Нужно работать. Мир не стоит на месте. Он едет к клиенту, потом в офис, потом забрать предоплату у Мартеллов, к которым просто в рамках предостережения нужно взять ствол. Помня ситуацию, когда ему заплатили грибами и порошком, приходится пересчитать деньги на месте. Купюры очень мелкие, от них пахнет детским маслом, а косметические блестки останутся на штанах и руках еще надолго, но Эймонд доволен. Мартеллы — одни из постоянников, которые его не даже радуют. Семья много поколений таскает все, что на глаза попадется, через границу в обе стороны, и Эймонд просто рад, что деньги не в вакуумном пакете со странной липкой субстанцией поверх. Иногда кто-то из курьеров семьи попадался, и Эймонд был тут, как тут. Не каждого можно было спасти, но один раз ему удалось убедить суд, что добропорядочный фермер просто случайно положил в кукурузную муку боевые патроны, датчики военной авиации и антикварный меч четырнадцатого века. С тех пор Мартеллы обращаются к Эймонду каждые три-шесть месяцев и всегда платят щедро. — Все нормально, товарищ адвокат? — спрашивает пожилая женщина в инвалидной коляске, и с черными очками, как у суперагентов в фильмах. — Если не нравится, можем в крипте. Биткоин или Эфириум принимаешь? Или шекели есть, дирхамы. Всё на твой вкус, красавица. — Нормальные деньги, — Эймонд убирает их в сумку. — Но что-то не так, — подмечает старуха. — Как дома? Слышала, твой отец недавно отчалил. О мертвых либо хорошо, либо никак, поэтому я умолчу. — Не в этом дело, — Эймонд поправляет повязку и отряхивает руки. Блестки сыпятся с него так, как будто он заснул в наборе Джейхеры «мой первый макияж». Эйгон подарил его дочери, когда ей было три, и Джейхера большую часть съела, а вторую размазала по всем окружающим. — Я могу по вашим контактам в тюрьме кое-кого пробить? — Обращайся, красавица. — Сэмвелл Блэквуд, сидит на пожизненном за разбой, убийство с особой жестокостью четырех человек, создание организованной преступной группировки, — произнес Эймонд. — Служил с моим дядей Деймоном. — Знаем такого. Разбойник. И что нужно? Чтобы замолчал навсегд? — для своего возраста женщина обладала очень новым телефоном и неплохими навыками им пользоваться. — Чтобы заговорил. Нужен компромат на Деймона, — Эймонд достает заранее подготовленную визитку с урезанным данными. Доверять Блэквудам себе дороже. — Пусть позвонит. Деймон его и сдал, они не очень дружны. Если просто чувства старой неприязни будет мало, то я помогу улучшить условия. — Блэквуды верные, как псы. Но мы попробуем, — женщина пожимает ему руку. — Всё, что угодно душе нашей красавицы. Без тебя мы все сидели рядом с Блэквудом. Эймонд возвращается в офис и поручает подручным заменить купюры на нормальные, пока Алис тщательно заносит их в отчет для налоговой. Потом подъезжает жена клиента поговорить, и как только она уходит, в двери Эймонд видит кудрявую башку Люка. Он смотрит на часы, почти десять. — Чего тебе? — Эймонд только вздыхает, глядя на непаханное поле работы на компьютере. Эту ночь он тоже проведет здесь. Скорей бы Дейрон отучился, и можно было бы положиться хотя на кого-то в этой конторе. Алис шикарна, но она не юрист. Тем более, не юрист высшей категории. — Свидание, — напоминает Люк неловко. — Попроси у Алис мой календарь, зарезервируй там окошко, когда тебе удобно. Я очень занят, — говорит Эймонд раньше, чем успевает подумать. Обычно так он говорит клиентам, явившемся без записи. Люк от неожиданности даже икает. Эймонд отрывает пальцы от клавиатуры и складает их в замок на столе. Поздно давать заднюю. — Что-то не устраивает? Я очень занят, Люк. Вытаскивай язык из задницы и говори через рот. — Я… Не ожидал просто, — Люк мнется в проходе. — Что ты так легко сдашься. — Я должен ломаться, как целка, чтобы удовлетворить твой комплекс спасателя? Или как эта ваша хуйня психологическая называется? — Так и есть целка, дядя, — Люк по-девчачьи хихикает. Эймонд улыбается уголком губ. Он знает, что Алис слышит. И знает, что через секунду последует: — Он не целка, — говорит Алис деловым голосом. — Напиши свою почту, я отправлю тебе его расписание. — А… Ой, — Эймонд наблюдает, как лицо Люка переливается всеми цветами радуги. В конце кажется, что он то ли блеванет, то ли потеряет сознание от нервов. — Было дело. Подарок на Международный женский день, — ему не стыдно говорить. Эймонду не очень-то и понравилось, как и Алис, но опыт был более, чем удовлетворяющим, чтобы понять, как делать не надо. Анальный секс создан для пидоров, вроде Люка. — Я не… Она знает?! — шипит Люк испуганно, заходя внутрь. Он захлопывает дверь и тут же указывает на нее. — В общих красках. В подробностях я никому не говорил, берег твою честь, taoba, — Эймонд откидывается в кресле. — Как… и как она отреагировала? — Люк подходит ближе, краснея полностью. На нем педиковатая футболка, открывающая голое плечо. Не все укусы Эймонда еще зажили полностью. Мальчишка выглядит помеченным, как испорченная вещь. Эймонд в восторге. — Можешь у Алис спросить, — Эймонд смотрит, как копятся непрочитанные письма. — Мне надо работать, Люк. Уходи. — Я никому не говорил. Ты же мой дядя, — мнется Люк. Он обиженно и абсолютно очаровательно надувает губы. На щеках розовые сердечки от стикеров. — Это вроде как… Только между нами? — Можешь хоть всему миру рассказать, я не против, — Эймонд пожимает плечами. Расстаивать Люка ему нравится чуть меньше, чем смущать или пугать, но тоже ничего. — Она догадалась сама, когда ты ушел с моей рубашкой в своей сперме. Не молоко же пролил. — Так ты согласен пойти со мной на свидание? — неожиданно переспрашивает Люк. Эймонд кивает. В глазах племянника загораются какие-то хитрые огоньки, которые он не видел прежде, но Эймонд не придает этому значения. Мало ли, что этим пидорам радость приносит. Морально он готов пообедать в какой-нибудь французской кофейне с приторной выпечкой и миллионами видами молока, кроме нормального, или провести вечер в пидорском клубе, где музыка будет ебашить из каждого угла, бармен согласится отсосать ему за чаевые, а каждый второй будет тыкать в его татуировки. Эймонд в студенчестве заходил в такие места несколько раз. В чем подвох он понимает через два дня, когда в его единственный перерыв длинной в два часа, он видит в навигаторе психологическую клинику. Эймонда это забавляет. Люк думает, что он не придет, но он придет. Чтобы издеваться над Люком до конца его дней, конечно же. Как-нибудь он получит медицинскую карту, а потом ее можно читать, как сборник анекдотов. Бедный мальчик, так настрадался в жизни. На пороге его встречает Люк с электронной сигаретой, который озвучивает очевидную мысль: — Не думал, что ты придешь. — Не мог упустить возможности довести тебя до слез, taoba. Отсосешь мне в туалете после того, как мозгоправ покопается в твоих мозгах? — он шипит, чтобы другие посетители не услышали. Он видит, как от шрама и повязки тут все шатаются, и ожидает, что будет очень весело. — Если ты выдержишь, — Люк улыбается, показывая маленькие зубки. — У нас терапия для пар. Мы же пара? — Ну ты и извращенец, — Эймонд смеется и шлепает его по заднице, перед тем, как сесть. Она приятно ощущается в руке, он жалеет, что делает это не так часто. — Как и ты, — Люк садится рядом, закидывая ногу на ногу. — Я сказал, что я приемный, чтобы… Ну ты понимаешь, вопросы. — То есть, сказал правду? — Эймонд осматривает помещение, напоминающее кабинет детского стоматолога. Люк демонстративно берет его за руку, когда мимо проходит пара средних лет, злобно дышащая друг в друга. — И какие же у нас проблемы, куколка? — Ты конченый, — напоминает Люк. Эймонд не выдерживает и смеется в полный голос. Должно быть, люди вокруг думают, что он сбежал из дурки. — Это проблема? Через шесть минут, за которые Эймонд даже не успевает выйти покурить, их зовет к себе женщина средних лет, с выжженным пепельным блондом, неестественно маленьким носом после пластических операций и явным клеймом «милфа». В подростковом возрасте Эймонду такое нравилось, но когда он познакомился с Алис, он понял настоящее значение этого слова. Это как пить вино из пакета после французского купажа восьмидесятых. А еще Эймонд отметил, что за прием придется отдать тут кругленькую сумму. И если Люк его пригласил, то оплачивать свой фетиш на мозгоправа будет сам. — Присаживайтесь, располагайтесь, — говорит она, показывая кабинет. Эймонд хмыкает, видя несколько пачек салфеток и потасканные плюшевые игрушки на столике. Люк садится на большой бледно-синий диван спокойно. Эймонд засучивает рукава и садится рядом, закидывая ногу на ногу, прямо напротив кресла для мозгоправа. — Вы можете снять повязку, если вам некомфортно. Это свободное пространство, где никому не будет мерзко или неприятно вас видеть. Вы поэтому ее носите? — спрашивает унизительно мягким голосом тетка. Эймонд не знает, что сказать от неожиданности. На губы сам собой напрыгивает знакомый оскал. — А почему вы решили, что мне некомфортно? — он поддевает кожу пальцем и поднимает закрывающую часть наверх. В этом положении ремень правда натирает больше всего, но это стоит произведенного эффекта. Тетка слегка щурится, но ничего не говорит. — Я хочу, чтобы на сегодняшней сессии все были расслаблены и открыты, — продолжает она наигранно нежно. Эймонд не спрашивает, можно ли курить в таком случае, потому что видит за её спиной огромный красный плакат, что обычные сигареты курить нельзя. Они приводят к раку, блять. Скорей бы. — Ваш врач, Люцерис, рассказала мне только в общих чертах, что вас интересует. Не могли бы вы или ваш парень озвучить его? — Парень? — смешок невольно рвется из горла. — Партнер, — Люк неловко улыбается и ерзает. — Я чувствую резкую тревожность по поводу социальной приемлемости наших отношений. И мне кажется, что мы можем войти в созависимость. А учитывая наше сложное прошлое, это будет… не круто. — А у вас, Эймон? — Эймонд. Полное имя, — резко обрывает он. — Я здесь, потому что он не сказал, куда им идем. И я посчитал, что будет забавно за вами понаблюдать, если Люку так хочется. — Вы не против такой позиции Эймонда, Люцерис? — тетка разворачивается к нему корпусу. — Это больше чудо, что он вообще здесь, и еще со мной разговаривает. Так что, наверное, да, — он сглатывает. Тетка сосредотачивается на нем. — Вы сказали, что у вас сложное прошлое. Что именно вы имеете ввиду? Не могли бы вы озвучить. — Ну, э, — Люк нервно смотрит на него, кусая губы в мясо и заламывая пальцы. — Я думал, вам рассказали… — Будучи пиздюком, он выколол мне глаз, — Эймонд указывает на повязку, закатывая единственный. — Я полагаю, он имеет ввиду это. — Оу, — тетка опускает глаза в блокнот. Эймонд вытягивает шею, чтобы заглянуть туда, но он не в силе распознать врачебный почерк. — Вам было девять, Люцерис, а вам, Эймонд, двенадцать? Я правильно помню. Люцерис, вы не хотите это упоминать? — Это в прошлом. Как и мое периферийное зрение, — Эймонд хмыкает. — Зато шея накаченная, девочкам нравится. — А вас волнует, что нравится девочкам? — тетка неожиданно поворачивается к нему. Люк смотрит на него с искринкой во взгляде. — Вы хотели наблюдать, но пока вы ведете диалог, не так ли? — Ну, он мямлит, а я такое не люблю, — Эймонд цокает языком. — Многим людям сложно начать говорить на деликатные темы с незнакомым человеком. Вы не из таких, Эймонд, верно? — Я юрист. Это моя работа. — Это хорошо, что она вам нравится. Вам кажется, что вы всё время на работе? — Моя жизнь — это и есть моя работа. Эймонд ощущает ментальный пинг-понг, который не дает заскучать. После еще нескольких фраз, Люк недовольно кашляет, привлекая к себе внимание. Тетка опять смотрит в блокнот и вежливо улыбается. — О, вы не уделяете ему нужного внимания. Люк недоволен, — Эймонд ухмыляется. — Что такое, детка? — Обычно он так меня не называет, — Люк убирает волосы от лица. — Просто… Я думал, будет по-другому. Но я еще не был на парной терапии, может, так и должно быть. — Что бы вы хотели обсудить, Люцерис? — Эймонд раздражает, когда она называет его полным именем. — Если ты будешь дальше мямлить, я расскажу. Тебя мучает совесть, taoba, за то, что ты сделал, — Эймонд устало вздыхает. — Мы были на похоронах тети Лейны, я остался в зале на подольше, он со своими друзьями и такими же приемышами пришел туда, и они меня избили. Люк не начинал первым, но решил все радикально закончить. Я остался инвалидом, а его даже по головке мамка погладила, потому что я исчадие ада и вообще, так мне и надо. — Ты… ты прав, — Люк смотрит на него и пожимает плечами и резко смотрит на тетку. — Я уже много раз извинился. — Вы приняли эти извинения, Эймонд? — Мне всё равно на них. Глаз они мне не вернут. Не вернут нервы моей матери. Не вернут мне время, которое пришлось потратить на реабилитацию. Даже ходить заново учился. Писать, умываться, читать, и вообще всё, — Эймонд складывает руки на колени. Люк опускает глаза, и это так мило. Он похож на мокрого щенка. — Но я уже вырос, наверное. То есть, я все еще исчадие ада и самый конченый человек на свете по мнению Рейниры, но Люка это не останавливает раздвигать передо мной ноги. — Как думаете, почему мама Люцериса так думает? Вы же родные брат и сестра, — вклинивается в разговор тетка. — Потому что она избалованная толстая пизда, которая считает, что она самая важная в этом мире, потому что папочка так сказал, — Эймонд пожимает плечами. — И я ей не нравлюсь, потому что я не согласен танцевать под её дудку. Как и Эйгон. Или наша мама. — Вы очень категорично говорите… — начинает тетка, но Люк перебивает: — Он прав. Мама… сложная женщина. Она живет в мире собственных фантазий, где всегда права, где она никогда не совершала ошибок, а все остальные перед ней виноваты. Жить с ней было не очень просто, но… Когда мне было тринадцать, она доверила мне машину, потому что я хотел съездить к другу, который жил в пяти минутах. Конечно, я попал в аварию. Но мама не была виновата, был виноват я. И мой друг. И машина. И погода. И даже Деймон, который тоже меня отпустил, но не мама. — Я не знал об этом, — Эймонд слышит об этом впервые. Он сам сел за руль впервые в семнадцать, и за десять лет не попал ни в одну аварию. Возможно потому, что мама через слово припоминала, когда заходила речь, что Рейнира в молодости угрохала целый автопарк. Иногда она была пьяной за рулем, иногда просто веселой, иногда отсасывала Деймону в процессе, но в итоге истории дошли даже до остатков мозгов Эйгона, что бухим он за руль не садился. — Избалованная пизда, как я и сказал, — Эймонд моргает, отводя взгляд. — Вы стали по-другому относится к Люку, когда узнали это? — Я скорее думал, что он будет защищать свою мамку до последнего вздоха, поэтому я скорее удивлен. Ты ничего себе не сломал в аварии? Удар головой бы многое объяснил. — Я… — Люк смотрит на мозгоправа, как будто она ответит за него. Эймонда начинает раздражать третий лишний. — Я чуть не умер, по правде сказать. Сломал обе ноги, получил сотрясение, вывих ключицы… Полгода восстанавливался. Но самым страшным было то, что я врезался в ограждение на трассе, и одна балка пробила стекло и влетела в нескольких миллиметрах от моей головы. От глаза. Она проткнула бы меня насквозь, я бы умер за секунду. — Да? — Эймонд не знает, что сказать. Ему кажется странным, что мать ничего не говорила ему. Должно быть, она хорошо молила богов, раз такое случилось. Хотя здесь вина полностью на идиотке-Рейнире. Удивительно, как она до своего возраста-то дожила. Люк неожиданно берет его за руку. — Лежа в больнице, я долго думал о тебе. Я думал позвонить тебе и рассказать, что со мной случилось. Я думал, ты меня простишь наконец-то. — Почему не позвонил? — Эймонд чувствует знакомое жжение в шраме, и ему это не нравится. Он стягивает повязку, вырывая несколько волосков. Это отрезвляет. — Не смог. Много раз набирал твой номер, но… не смог, — Люк говорит так, что ему хочется верить. Эймонд сглатывает. Если Люку было тринадцать, то ему было шестнадцать, он был погружен в учебу, потрахивал на заднем сиденье отцовской машины симпатичную черлидершу, готовился к вступительным экзаменам и уже тогда перестал отдыхать. Увидев незнакомый номер, он бы его не взял. — Почему вы думали, что это поможет Эймонду вас простить? — спрашивает тетка, разбирая иллюзию, что в этом мире только они двое. Эймонд отстраняется от Люка, но руку его не отпускает. Она хорошо смотрится в его ладони. Почти, как у девчонки, только ногтей, накрашенных дорогим, но облезшим лаком не хватает. — Я просто… Помню, как его мама кричала о возмездии. Что если не накажут люди, то боги, — Люк ерзает, и сжимает пальцы Эймонда. Почему-то это придает уверенности обоим. — Ваши отношения строятся на возмездии и чувстве вины, я полагаю, — тетка что-то деловито записывает. Эймонд закидывает ногу на ногу и выпрямляется. Он кладет повязку в карман брюк и находит там еще одну. Забавно. — Что для вас прощение, Люцерис? — Ну, это… Жить, как будто всё хорошо. Не разговаривать об этом при каждой встрече. Не думать о том, что было так давно. Проработать. Жить дальше? — неуверенно отвечает Люк. — Полагаю, Люцеис, вы говорите о забывании, а не о прощении, — мягко объясняет она. — А для вас, Эймонд? — Что? — Что такое для вас прощение? Он замирает, не зная. Эймонд не знает. Хочется послалать в языковой университет официальное письмо для обозначения этого слова. Один раз сработало же. Потому что сам он не уверен, не знает правильный ответ. Не знает никакой ответ. Перед ним никто никогда не извинялся. Никто и никогда не просил его простить, поэтому Эймонд и не думал, каково это. Люди вокруг него не раскаиваются. Как и он сам. — То же, что он сказал, — Эймонд кивает в сторону Люка. — Нет, — уверенно говорит тетка, и Эймонд посылает её в Пекло мыслями. — Скажите своими словами, пожалуйста. — Прощение — отпустить и жить дальше, — Эймонд вспоминает выебистое слово. — Проработать. Только для этого мне не нужен тот, кто будет копаться в моих мозгах за деньги. У меня для этого бесплатно куча родственников. — Вы обращаетесь к ним за психологической помощью? — Она мне не нужна, — голос звучит отренированно уверенно, как на суде, но Эймонд теперь не может дать однозначный ответ. — О семье я должен заботиться. Рейнира — мне не семья. Она злая, жирная язва, которая только разрушает и портит нашу семью. — Вы хотите сказать, что спите с Люком, чтобы отомстить ей? — внезапно спрашивает тетка. Люк убирает свою руку, и без этого Эймонду становится холодно. Он кашляет и складывает руки на груди. — Нет. Я сплю с ним, потому что он отличная шлюха, — в нем говорит накопленный годами цинизм и садизм, но на удивление, лицо Люка превращается в довольную мордашку. Ну и извращенец. — У меня нет времени, чтобы найти себе нормальные отношения. Да и нет времени, чтобы их поддерживать. А с Люком всё просто, мы трахаемся пару раз в неделю, как мне нравится, он скулит и кончает. Меня такое удовлетворяет. Во всех смыслах. — Люцерис, вам нравятся такие грубые слова? — тетка разворачивается к нему. — Все ваши отношения строились подобным образом? — Мне… Мне нравится, что мы удовлетворяем друг друга. Впервые за десяток лет, — Люк улыбается уголком губ. — И нравится, что он не спит со мной, чтобы отомстить моей матери. Это было бы… нездорово. А другие отношения были… — и хитро так смотрит, чтобы Эймонд ревновал. — Другими. Мягче, добрее, серьезнее. Эймонд может быть очень ревнивым, если будет надо. Он хорошо помнит, как пробрался на выпускной Хелейны и не давал ни одному парню к ней приблизиться. Помнит, как сгорал от злости в детстве, когда Эйгон уделял больше времени чернявым детям Рейниры. Помнит, как был готов прошибить маленькому Дейрону голову, когда он родился, потому что теперь он был любимым малышом мамы. Его никогда не выбирали. Приходилось добиваться этого самому, заставлять. Эймонду это несложно. Он привык держать чужую жизнь на кончиках пальцев. Это приятно. Но Люк всегда был только его. Он мог раздвигать ноги перед сотней мужчин, но Эймонд связан с ним кровью. Он выбран им навечно. Они навсегда друг у друга будут такие одни. — А ваши, Эймонд? У вас были другие отношения? — из собственных мыслей вырывает голос тетки. — Где кто-то с кем-то сюсюкался, не было, — хмыкает он. — А секс без обязательств — конечно. Не один раз. — Он спал со своей секретаршей, которая вдвое старше его и похожа на его мать, — выдает Люк, как будто школьник сдает товарища перед строгим учителем. Эймонд закатывает глаз. — Да. Это были мои последние отношения, если можно их так назвать. И отвечая на ваш вопрос, который должен прозвучать, я всё еще с ней работаю. Потому что Алис универсальный и отличный работник. Такого я больше не найду, — ему в голову не могло прийти, что Люк будет ревновать его к Алис. Алис — единственный человек во всем ебучем мире, который его понимает. Эймонд готов поймать пулю за нее, отдать свою почку и выносить утку, когда она станет немощна от старости. Эймонд ловит себя на мысли, что для Люка он тоже бы всё это сделал. — Ладно, — тетка слегка хихикает. — Вам все равно, Эймонд, если Люку это неприятно? — А почему должно? — он сам не понимает, что подразумевает «должно быть неприятно» или «должно быть не всё равно». — Мне… Мне просто надо привыкнуть, — Люк нервно улыбается и тянет к нему руку. — Всё нормально. У вас же не было никакой любви, да и… — Она действительно похожа на вашу мать? — перебивает тетка. — Все женщины в этом возрасте, если хорошо выглядят, то похожи. У Алис темнее волосы, меньше морщин, она энергичнее, — Эймонд на секунду замирает, проговаривая. — И тело у нее лучше, думаю. Никогда не видел мать такой, но думаю, что на Алис сказалось, что она никогда не была беременна и не кормила грудью. — И часто ты думаешь о голой Алисенте? — Люк краснеет, как целка. — С точки зрения биологии это объяснимо. Беременность меняет тело женщины навсегда, — он пожимает плечами. Внутри немного мерзко, но Эймонд все еще берет его руку. — Хотя это не повод так нажираться, как это делает твоя мать. — Ей комфортно в своем весе! — немного осуждающе и также нервно смеется Люк. — И это не твое дело. — Неужели? Тогда почему вся одежда на два-три размера меньше? Стыдно признать, что пора переходить на пять иксов? — Эймонд, почему вы продолжаете, даже если видите, что Люку неприятны ваши слова? — осторожно вмешивается тетка. Эймонд убирает волосы от лица и поворачивает видящую сторону в ее сторону. — Почему тебе неприятно? — он оборачивается к Люку снова. — А тебе приятно, когда твою мать называют шлюхой? — обиженно проговаривает он. — Да. Потому что это ложь. В жизни моей матери был один мужчина, которого она любила, и чьей женой была, которому родила четверых детей. А этот уебок упомянул её в завещании меньше, чем кузину, которую видел два раза в жизни, — он складывает руки на груди. — А то, что Рейнира — жирная кобыла, это правда. Ты же отрицаешь, что и мать из нее ужасная. — А у тебя лучше что ли? — Нет. Моя мать слабохарактерная, слезливая, крайне религиозная женщина, постоянно строящая из себя жертву. Она вырастила такого же Эйгона, Хелейну спас я, а Дейрона — что его отослали из дома, как только ходить под себя перестал, — спокойно говорит он. — Моя мать — не образец, но она честна. И никогда бы не позволила своим детям в тринадцать лет сесть за руль. — А почему ты вырос тогда нормальным? — вместо ответов Люк только задает вопросы, на глазах у него появляются слезы. — Ожидаешь, что я поблагодарю тебя? Не буду. Лучше бы я был избалованной гадостью, чем одноглазым, — шрам жутко чешется, и Эймонду приходится собрать пальцы в замок, чтобы не трогать. Нижнее веко отсутствующего глаза начинает жечь. Смотреть на слезы Люка таким образом почему-то не заводит. — Но да. Я вырос другим, благодаря тебе. Ты показал мне настоящее отношение мира к людям, забрав мой глаз. Я видел бессилие матери, то, что уебок, зачавший меня, бросился защищать Рейниру, его любимое дитятко. Мир обрел больше черных оттенков. И в целом, за это можно быть благодарным. Я вижу мир таким, какой он есть. Почти единственный в семье, кто может. — Мне жаль, что дедушка тогда был не на твоей стороне, — пищит Люк и жмется к нему. Тетка протягивает салфетки, но Эймонд несильно бьет ее по руке. Люк похож на котенка, которого переехал самосвал. — Скажи, — однако он не спешит его обнимать. — Тебя хоть как-то наказали? В угол поставили, не знаю? — Нет, — Люк закусывает губу. — Нет, и это было хуже любого наказания. Ты снился мне много лет. Я слышал твой крик в своей голове годами. Боялся ложиться спать, потому что знал, что во сне будет много крови. Мне пытались помочь психологи, потом эта авария, потом… Но ничего не помогало полностью это отпустить. Не помогало мне перестать тревожиться, бояться, что я могу причинить другим боль, думать, какое я чудовище. Пока я не встретил тебя снова. Эймонд… — Потому что по сравнению с тобой я чудовище еще хуже? — он подает ему салфетку. Люк осторожно кивает. — Хорошо. Я стараюсь производить такое впечатление. — Вас вообще никогда не наказывали, Люцерис? И ваших братьев тоже? — интересуется тетка. Она пытается выглядеть сочувствующей, но Эймонд видит, как она наслаждается. Они, как тараканы в банке, для нее. Сука. — Да… Мама прочитала в книжке по воспитанию, что наказание не имеет смысла, когда ребенок маленький, потому что дети не умеют строить связи между причиной и следствием… — Ого. Если полоснуть человека по лицу, то останется что-то типа этого. Вот это сложная связь, — Эймонд не может сдержаться. — И мама всегда считала нас детьми, полагаю. Никогда не наказывала и не ругала. Чтобы не случилось, — Люк кивает. — Когда она съехалась с Деймоном, стало намного хуже. Он как будто наоборот, только радовался, когда мы причиняли кому-то боль. Когда Джейс подрался в школе так, что сломал какому-то парню руку, Деймон отвел его в бар. Джейсу было лет пятнадцать по-моему. Он с тех пор не пьет почти… У мамы Деймон тоже никогда не бывает не прав, он всегда делает всё правильно. Джейс начал исчезать из дома лет с шестнадцати, иногда мог месяцами не появляться, мама, конечно, волновалась, но Деймон и его самочувствие заботили больше. И вот Джейс сбежал в другую страну, женился, нашел работу, и кажется, не планирует возвращаться вообще. Джоффри сидит всё время в телефоне, вообще не контактирует с окружающим миром, и часто о нем можно просто забыть, он тихий и замкнутый. Эгг и Визерис… Они особенные дети. — Я недооценивал твоего старшего. Вероятно, когда Рейнира был им беременна, он забрал её последнюю клетку мозга, — Эймонд не то, чтобы приятно, но удивлен. Ему казалось, что всех детей Рейнира держала под каблуком, а когда уродка Бейла подросла, то и она подключилась к эксплуатации мальчишек-Стронгов. А у старшего даже хватило яиц и мозга пересидеть похороны Визериса, и улететь в один конец. Подальше, от ебнутой семьи. Эймонд даже немного завидовал ему. — Да. Когда мама узнала, что он не вернется, она так в трубку орала и за сердце хваталась, что мы думали, что сейчас в больницу с нервным срывом поедем, — Люк невесело хмыкнул, утирая слезы. — А вы никогда не думали, Эймонд, уехать от своей семьи? Вы говорите, что так отличаетесь от нее. Грубо говорите про мать и сиблингов. — Я мог бы. Но они без меня не справляются. Какая из Эйгона глава семейства? Он головку своего члена контролировать не может, что уж говорить о семейном бизнесе. Мать одна с Хелейной и детьми не справится. Дейрон закончит учиться, будет тоже помогать мне, — от мысли, что младший брат не вернется из своей Европы, он начинает злиться. Мать столько в него вложила, он должен иметь уважение вернуть хотя бы часть. Хотя у Дейрона никогда яиц не хватит его бросить. Знает, что Эймонд не побрезгует прилететь за ним, и окунуть головой в европейский унитаз, если тот забудет, как дома каша пахнет. — Люцерис, — спустя несколько минут раздумываний говорит тетка-мозгоправ. — Эймонд показывает себя, как жестокий, но ответственный человек. Это вас привлекает? Вы чувствуете себя защищенным? Вы за это его любите? Люк обмирает и только мямлит, что они это еще не обсуждали. Эймонд внезапно прикасается к своей щеке и замечает, что по ней течет слеза. А вот это уже очень плохо. Он озирается в поисках зеркальной поверхности, чтобы посмотреть, как там шрам, но в кабинете совсем ничего. Наверное, Люк ему скажет, если у него из второго кровь пойдет. — Ты мне не безразличен, — говорит Эймонд, когда вопросительный взгляд мозгоправа падает на него. Нужно держать лицо. Даже если оно плавится, как горящая свеча. — Никогда не был, на самом деле. В детстве я хотел с тобой дружить. Потом я хотел тебя убить. Много фантазировал об этом. Даже мой интерес к криминалистике начался с простого вопроса: «как совершить идеальное убийство?». Если тебе интересно, то надо было подделать то, что ты уехал из страны, а тело растворить в кислоте и вылить на другом конце страны бак с ядерно-активными отходами. Но сейчас это не важно. Сейчас ты не безразличен мне по-другому. Может, я люблю тебя. Не знаю. Не разбираюсь в чувствах, что там люди к своим любовникам чувствуют. Это не значит, что я хочу вылизывать твою задницу, носить завтраки в постель, жениться и завести орду умственно-отсталых детей. Это скорее значит, что меня расстроит, если ты внезапно умрешь, исчезнешь или… или перестанешь быть со мной. — Дело не только в сексе, да? — спрашивает Люк с надеждой. — Конечно, в нем многое. Трахаться с парнем оказалось интереснее, чем я думал. И месячных еще нет, кунилингус делать не надо, всегда понятно, когда ты кончил, — перечисляет Эймонд. Внутри он надеется, что тетке станет противно, но она жадно поглощает каждое слово. — Но спать с тобой без секса было тоже неплохо. Или трахать не так жестко, как я привык. Думаю, проводить время иногда будет не отвратительно. — Я люблю тебя, kepa, — осторожно произносит он. Люк кладет ладонь на его щеку и тут же отстраняется. Эймонд понимает, что он видит до того, как Люк откроет рот. — У тебя кровь! — Извините, сеанс закончен. Мой глаз решил поплакать, только забыл, что у меня он один, — Эймонд резко встает, отстраняясь. Он берет пачку салфеток с собой и быстрым шагом выходит, ища туалет. Крови не так много, как он думал. Он вытаскивает протез, и тот, мокрый и скользкий, выкатывается из рук, и падает в чистую раковину. Эймонд убирает волосы в плотный хвост и начинает умываться. Такого с ним не было очень давно. Так давно, что он и забыл. Люк серьезно повредил ему слезные железы и поддерживающие связки. А после, когда в порыве подростковой дурости Эймонд расцарапал шрам, все стало только хуже. Швы на слезных каналах и тончайших мышцах были слишком маленькими, и естественное восстановление — хоть и было возможно, постоянный стресс и ношение протеза этому не помогло. Было бы неплохо на пару месяцев лечь в клинику, где лицо пересобрали бы заново, поставили достаточно плотные заставки, кожа успела бы срастись, но у Эймонда просто нет на это права. За пару месяцев его отсутствия может произойти слишком многое. Да и ему нравился основной шрам. — Эймонд, ты в порядке? — спрашивает Люк, открывая дверь за ним. Эймонд смочил повязку ледяной водой, завернул в нее мокрые салфетки для веса, и держит эту странную конструкцию у глазницы. Кровь почти останавливается. Когда бесполезные чувства не захватывают, он чувствует всю физическую боль, с которой его тело ненавидит его. — Тебе надо в больницу. — Мне надо работать, — отмахивается он и врет. — Такое иногда бывает, не парься. Полчаса и пройдет. Если поеду так к клиенту, мне даже больше заплатят. Человек вывез жену в лес и отрубил ей все четыре конечности, увез их в собой, а бабу оставил. Кровь ему понравится. — Ты не можешь работать в таком состоянии! — Люк подходит к нему и обнимает за плечи. Эймонд достает второй рукой телефон и проверяет сообщения. Первым он видит короткое сообщение от бабки Мартелл: «Сообщение доставлено. Он согласен». Это резко приподнимает настроение. — Все прошло, — Эймонд убирает компресс и смотрит в зеркало. Всё хуже, чем он привык, но за второй повязкой будет даже не видно. — Будь лапочкой, помой протез и убери куда-нибудь. Дома его надо будет простерилизовать. — Поехали в больницу, Эймонд. Мне это не нравится, — Люк осторожно гладит его по плечам. Эймонд вздыхает. Мальчишка прав. Он фотографирует себя в зеркало и отправляет Алис, сообщая, чтобы она передала это нетерпеливым клиентам. А Мартеллам пишет, что благодарен. — Ты дважды умудрился испортить мне один и тот же глаз, taoba. Как ощущения? — смеется он по дороге к такси. — Хочешь, сделаем селфи и отправим твоей мамке? Или Деймону? Могу поклясться, у него встанет. — Тут ты прав, — Люк берет его за руку в такси. — Я тоже тебя люблю. И ночью у меня встанет просто так. Даже если ты будешь весь покрыт кровью. — Ловлю на слове, засранец, — почему-то Эймонду хочется смеяться, а не отрубить ему голову. То, что Люк просто рядом, действует, как обезболивающее. Вероятно, это тупая любовь. А слова мозгоправа заставят его долго размышлять о неприятных темах, за что Эймонд еще отыграется на Люке. Который будет рядом.