ad astra

Первые лучи солнца окрашивали небо в нежно-розовый – а облака кляксами стекались куда-то к линии горизонта. Кавех воодушевленно вздохнул, глядя куда-то вдаль – парижские улицы уже давно сменил пригород и его поля. Иногда он думал, что если бы вдруг решил последовать за матерью, то наверняка бы писал подобные пейзажи, живя где-нибудь в провинции – вполне романтично. Правда, он все еще клевал носом, не проснувшись до конца – вчерашний день принес такую бурю эмоций и новых впечатлений, что переварить это все было непросто. А тут еще и резкое предложение от Хайтама – выехать в пригород? На пикник у речки? За творческим вдохновением? Ужасно странно – но ему почему-то очень даже нравилось. — Ты не спишь там еще? — он тихо усмехнулся, переключая радиостанцию и поглядывая на аль-Хайтама. — Вообще нет, — тот демонстративно зевнул в ответ, стараясь отогнать навеянную сонливость. — Неубедительно – я могу тебя подменить, если нужно. — Не думаю, что это необходимо. Ехать осталось меньше получаса, да и тем более машина на меня – мало ли что? — Мне не доверяешь? — фыркнул блондин, ухмыльнувшись. — И только поэтому ты встал в такую рань в наш единственный на неделе выходной? — Как будто мы едем просто прохлаждаться, — театрально закатил глаза Хайтам. — М-м-м… — Кавех покосился на заднее сиденье, куда они положили типичное клетчатое покрывало и пакет с продуктами – они заезжали в супермаркет, чтобы было чем перекусить в дороге. — А зачем еще? — Я имею в виду… — Хайтам неопределенно покрутил правой рукой в воздухе, пытаясь подобрать слова. Не скажет же он, что просто хочет провести с ним время – нет, точно не скажет. Странно ли это? О, конечно нет, ни капельки – да, странно. Для него самого так точно. — Это поможет расслабиться; может, натолкнет на вдохновение. В конце концов, нам есть, что обсудить по поводу конференции – хотелось бы сделать это в непринужденной обстановке. — Что-ж, тогда я все понял, — невольно улыбнулся блондин. — В целом, согласен с тобой. Тем более, завтра прослушивания, хотелось бы настроиться. Думаю, может спросить у Нахиды по поводу нашего дуо? — Мне нравится эта идея, — уголки хайтамовых губ дрогнули в улыбке. Кавех снова подпер щеку рукой и уставился в окно – и все-таки, виды в пригороде были вдохновляющими. В голове крутились те же французские композиции, что шли по включенному радио, и он прямо-таки чувствовал себя героем какого-то легкого романа. И была в этом какая-то своя романтика – в утренней прохладе, от которой хотелось завернуться в толстовку; в зелени деревьев и кустов за окном, подсвечиваемых теплыми лучиками солнца; в тишине на шоссе, потому что кому вообще могло приспичить ехать в такую рань куда-либо; в иногда барахлившем радио, по-французски что-то бормотавшем; в стоявшей вдалеке церкви в романском стиле; в апельсиновом рассвете – а Кавех уже щурится. В конце концов, даже в их спонтанной поездке было что-то особенное. А в непринужденных разговорах, может, даже романтичное. Ох. Он судорожно вздохнул, замечая, как жар прилил к его щекам. Ну и глупость. Кавех отлип от окна, косясь на аль-Хайтама, что все так же неспешно вел машину. Время от времени он переключал радиостанцию – Кавеху тяжело было понять такую переменчивость. Все равно на каждой из них доносилась французская речь – создавалось ощущение, что Хайтам скорее всего заскучал вечно смотреть на несущуюся вдаль лентой дорогу. Невольно блондин хмыкнул и тоже потянулся к кнопке переключения станции – всякие подкасты на французском ему слушать было не слишком интересно, а вот если бы попалась волна с какой-нибудь музыкой на репите… Его рука случайно дрогнула, и подушечки пальцев скользнули по тыльной стороне ладони аль-Хайтама, что лежала на рычаге коробки передач. И тишина – и шипение по радио. Кавех торопливо убрал руку, смущенно поджав губы и отведя взгляд. Хайтам как будто бы и не увидел в этом ничего такого – только если присмотреться, то можно было заметить, как слегка покраснели кончики его ушей. — Упс, извини, — помотал головой Кавех, снова нажимая на кнопку на панели. — Ничего, — кивнул тот в ответ, слушая, как снова из динамиков доносится приятная мелодия – кажется, даже знакомая. Текст по крайней мере был на английском – это, считай, отдушина, пусть французский и не сказать, что ему надоел за пару дней пребывания тут. И в целом, здесь не было плохо – Хайтам обычно не сильно жаловал перемену обстановки, но сейчас это почему-то ему даже нравилось. Вполне возможно, потому что нравилось Кавеху – он не хотел сознаваться, но этого оказалось вполне достаточно. И это ужасно странно – и страшно. Аль-Хайтам пока сам себе не сознался. Но во времени он-то не ограничен, так ведь? Из этих раздумий его вывела резко всплывшая мысль о том, что он сам замерз. Кажется, стоило бы получше позаботиться о наличии хотя бы толстовки – он мельком взглянул на блондина, кутавшегося в свою. — Включить обогрев? — бросил Хайтам в его сторону, по-прежнему стараясь следить за дорогой и аккуратно входя в очередной поворот. — Да нет, нормально… А ты что, замерз? — Кавех вопросительно приподнял бровь, с некоторым беспокойством поглядывая на пианиста. — Ну так-то да, — пожал плечами тот в ответ. — Я думал, будет теплее. Сколько градусов на улице, посмотри, пожалуйста. — Вообще, люди обычно интересуются этим до того, как выезжают из дома, — шутливо упрекнул его Кавех, доставая телефон и открывая погоду. — Пишут, что четырнадцать градусов… — Сколько-сколько? — зеленые глаза Хайтама удивлённо расширились. — Ты точно то… — Это Цельсий, — хмыкнул блондин в ответ. — Ох, — аль-Хайтам поджал губы и стыдливо потупил взгляд. — Да. Совсем забыл. — Это нормально для утра, — украдкой улыбнувшись, Кавех снова перевел взгляд на экран и полистал прогноз чуть дальше. — Сейчас солнце поднимется, и будет теплее. По мере того, как тянулось время в дороге, аль-Хайтам невольно сам начал скучать – Кавех сначала залип в телефоне, а затем и вовсе устроился дремать в кресле – Хайтам почему-то нисколько не удивился тому. В целом, какая ему разница – пусть лучше сейчас отдохнёт, чем потом будет клевать носом; ему всё ещё помнится, как Кавех буквально валился с ног от усталости на каком-то очередном выступлении на чьём-то корпоративе (потом пришлось на несколько дней усилить контроль за его режимом сна). Но больше Хайтама беспокоило то, что они до сих пор не позавтракали – на завтрак в отеле они по понятным причинам не попадали, а посреди сборов мысли как-то не доходили до пустоты в желудке. Конечно, на задних сиденьях был пакет с едой для пикника, но… Его опять отвлёк шум – проспав не так долго, Кавех проснулся и продолжил развлекать себя чем только мог. Он снова позалипал в телефоне, посмотрел в окно, где уже заметно посветлело. Даже сделал несколько фотографий – “на память”, как он всегда объяснялся. Хайтам изредка поглядывал на него, невольно улыбаясь. Кавех был забавным, и наверное потому так нравился. Он бормотал что-то под нос, восторженно смотрел в окно, одновременно напевая знакомые композиции – кто-то сказал бы, что он просто сходит с ума. Аль-Хайтам бы точно согласился – но никак бы не отрицал, что ему это нравится. И по мере его “не отрицания”, всё больше ему казалось, что он приподнимает завесу над чем-то куда большим, чем ему могло казаться. — And no-ow… the end is near… — в очередной раз затянул Кавех, искоса поглядывая на аль-Хайтама. — Ну давай, не молчи как рыба! — Я на голодный желудок концертов не даю, — хмыкнул аль-Хайтам, хитро покосившись на него в ответ. Кавех лишь закатил глаза, цокнув языком, и потянулся на задние сиденьем за сэндвичем в упаковке. Он аккуратно открыл его и протянул пианисту. И пока тот все так же был занят вождением и завтраком одновременно, Кавех от скуки решил в очередной раз посмотреть, где они вообще едут. — Скоро? — он уменьшил карту в навигаторе, чтобы взглянуть на оставшийся отрезок пути. В то же время саксофонист не прекращал бормотать под нос и заново затянул все ту же песню. — And now the end is near… — And so I face the final curtain, — наконец протянул аль-Хайтам, сам невольно улыбаясь. Выдержав пару мгновений молчания, он выдохнул: — Доволен? Кавех лишь тихо хихикнул: — Ну… В целом, да, — он улыбнулся. — Но ты все равно чуть-чуть поспешил. — О-ой, — тоже не в силах сдержать улыбку, закатил глаза Хайтам. — Приехали почти.

***

Кавех отщипывает от свежего хрустящего батона еще один кусочек и кидает в реку, где уже так громко крякали местные утки – он невольно хихикает и кидает еще. Вода была холодная, совсем не для купания, но теплый ветерок все равно не давал замерзнуть. А он еще переживал, что погода вдруг испортится, и заботливо захватил с собой одежду потеплее. Прогнозам, как известно, верить порой себе дороже – а простыть прямо посреди конференции, так еще и в чужой стране – не совсем то, чего ему бы хотелось. Он ведь, в конце концов, приехал отдыхать. Солнце уже светило выше и ярче, а ветер трепал волосы на макушке и его рубашку-поло. Было слышно, как вода в небольшой речушке плещется о камни на берегах, слышно, как местные жители уже тоже понемногу просыпались. Кавеху очень нравились здешние домики в стиле прованс – почти деревня, хотя он был уверен, что несколько коттеджей каких-нибудь влиятельных людей с необходимым бюджетом в кармане здесь все-таки найдется. И в целом, он бы понял – ему, может, и самому бы хотелось на старости лет жить во французской провинции, заниматься своим цветочным садиком на заднем дворе и заведовать собственным скромным винным погребом. В целом, именно этот вариант выбрала его мать – но Кавеху пока и менять в собственной жизни ничего не хочется. Все шло замечательно, а он считал себя счастливым как никогда. — Эй, un par un, — рассмеялся блондин, кидая еще несколько кусочков хлеба уткам и тут же бросая взгляд на аль-Хайтама, уютно расположившегося под деревом на покрывале для пикника. Держа на коленях скрепленные листы партитур и какую-то книгу, он, кажется, уже принялся за трапезу – да, неплохо было бы подкрепиться… Ветерок колыхал его пепельную челку, хотя сам Хайтам так и сохранял невозмутимое спокойствие – почти что безмятежное. Уже больше полугода Кавеху порой доводилось наблюдать подобное – моменты, когда пианист был молчалив и совершенно сосредоточен на чём-то. Скорее всего на чтении – вряд ли Хайтам будет работать, когда есть такая замечательная возможность побездельничать. Кавех едва слышно смеётся и облокачивается на перила моста через речку, подперев щеку ладонью. И, мечтательно вздыхая, невольно он засматривается. Ему нравилось глядеть на аль-Хайтама. Он возвышался, был овеян чем-то непонятно изящным и безусловно привлекательным – он безупречно играл на фо-но и пел, безупречно держался на сцене – выглядел тоже безупречно. В целом, был безупречен во всём. У Кавеха невольно поползли мурашки по спине и рукам – и вряд ли это ветер – а сердце будто затрепетало в груди, хотя он минут пятнадцать простоял на мостике, никуда не бегая. В голове подобно кинопленке закрутились мгновения воспоминаний с самого августа. Его первый триумф перед аль-Хайтамом; первые репетиции вдвоём, которые поначалу не давали результата; его дебют в группе на фестивале и мимолетная улыбка от аль-Хайтама. Пижамная вечеринка, где впервые Кавех побыл со всеми в неформальной обстановке – и понял, что аль-Хайтам это не высокомерный виноград, а мягкая, с лёгкой кислинкой, ежевика. И то, как он налажал на вечере у Фурины, и как они потом бесконечно много раз выступали в их клубе – как на Рождество выступали в последний раз в году, а потом, во время отпуска вместе ходили в планетарий. Планетарий Хейдена – они вдвоём, почти как на свидании. Как февральским вечером, едва закончив с выступлениями в клубе, он спешил по запорошенным снегом улицам по направлению к его дому – чтобы проведать Хайтама. И как по пути из аэропорта на автобусе он беззаботно уснул, припав к чужому боку. И – ему надо было обдумать все хорошенько. Вчерашний разговор с Фарузан и сегодняшний пикник. Они с аль-Хайтамом могут казаться кем-то больше, чем просто коллеги – это правда? Ужасно странно. Но страшнее Кавеху от того, что на подобные мысли его тело реагирует не совсем так, как ожидалось бы – и отчего-то жар приливает к щекам, а сам он понимает, что витает в облаках, когда батон чуть было не выскальзывает из его рук. Блондин судорожно вздыхает, надеясь, что это лишь перемены в жизни так странно на него влияют. У него так странно учащается пульс, а сам он глупо улыбается. Дурак дураком. Покрошив ещё немного хлеба уткам, он босыми ногами сбегает вниз по мосту и чуть ли не влетает в дерево, под которым всё так же и читал книгу аль-Хайтам. — Я тебя умоляю – завтра выступать, и если ты что-то сделаешь со своим… — Всё в норме! — заверил его Кавех, глупо смеясь. — Мило, что ты беспокоишься. Он улегся на покрывало под деревом и раскинул руки, специально издав довольный вздох. — Как водичка? — Хайтам выглянул на него из-за книги. — Для купания пока прохладненько. — Смотри не застынь. — Уточкам всё равно нравится, — хмыкнул блондин, указывая на частично покусанный батон. — Да уж, — пробормотал Хайтам. — Ты сам-то не голодный? — Ну так. Эй, а ты пробовал макаруны, которые я брал? — он перевернулся на живот и подпер щеки руками. — Я хотел подождать тебя – очень надеялся, что ты не променяешь меня на уток, — хмыкнул тот в ответ. — Ах, посмотрите на него… — драматично вздохнул. — Как он беспокоится, что я его оставлю… Ну конечно, в мире больше не найдётся саксофониста лучше и харизматичней меня… — Именно так, — пианист уже нетерпеливо открывал упаковку с макарунами. — Но мы уже пару часов так-то тут сидим – я кстати думал насчёт наших с тобой партитур. — Наших? — Кавех помог ему открыть коробку со сладостью и протянул макарун ко губам Хайтама – а после и сам потянулся за следующим, отправляя его себе в рот и аппетитно мыча под нос. — Да, эти, — он покосился на блондина и легонько стряхнул крошки с его губ. — Очень вкусные, кстати. — А то! Меня вчера дама из номера по соседству угостила – рассказала, где брала. — Забавно. — Есть немного… — посмеялся блондин, вспоминая разговор с мадам Фарузан. — Кстати, нашим бэндом восхищалась. Она, вроде как, приехала к подруге, которая тоже участвует в конференции. Наш дуэт ей… тоже понравился. — Правда? — аль-Хайтам невольно усмехнулся. — Да-а, — закивал блондин, ощущая, как снова его захлестывает волной какой-то пока ещё ему не понятной легкости. — Так, что там с партитурами, кстати? С партитурами? — Ну… с бэндом будем исполнять “Sh-Boom”… — аль-Хайтам полистал партитуры, стараясь удержать их на месте, чтобы они не оказались подхвачены потоком ветра. — А вот мы с тобой… — Life could be a dream? — уточнил Кавех, отправляя в рот очередной макарун. — Да-да, она, — кивнул в ответ аль-Хайтам и, найдя нужную партитуру, перестал листать. — Не уверен, что сможем исполнить на самих прослушиваниях, но вот после них вполне можно будет попробовать… Что думаешь насчет “I Say a Little Prayer”? — Оу!. — восторженно воскликнул блондин, невольно улыбаясь и чувствуя, как жар снова приливает к щекам – на этот раз немного невовремя. — Моя любимая. — Ага. Вот ее и можно будет как-нибудь обыграть… Мой вокал, еще найдутся партии для твоего соло… — М, кстати! — вдруг тот приподнялся и сел на покрывале. — Я как раз вчера немного обсуждал с Нилу наш с тобой репертуар, она к некоторым композициям оттуда даже предложила свои аранжировки и… — Ты уже с ней и наш дуэт обсудить успел? — аль-Хайтам закатил глаза, раздраженно поджав губы и сжав в руке край листа партитуры. — Слушай, я не мог не похвастаться нашими с тобой успехами, — беззаботно хихикнул Кавех в ответ. — Или ты переживаешь, что я могу забрать всю славу себе? Нет-нет, не волнуйся – без тебя-то я точно не куда. — Ну конечно, кому ж еще про это трындеть. — Ну… Она вообще была даже рада нашим успехам. — Замечательно – но я не думаю, что нам сейчас как-то нужны чужие советы. — Да брось – она считай наша коллега. И, между прочим, аранжировка действительно… — А у Нилу не исчезла привычка предлагать помощь везде, где только можно и нельзя, да? — Вообще-то, я сам спросил ее мнение насчет… — пробормотал блондин растерянно. — Эй, чего ты так взъелся? Она же вроде как твоя подруга. — Слушай, — аль-Хайтам попытался ослабить хватку на бумаге. Он сделал глубокий вздох, надеясь, что это хоть как-то поможет. И правда, что это с ним? О-ох, нет-нет – он не может так злиться только из-за… — Давай-ка обратно к работе. — Ну что опять такое? — отчаянно нахмурил брови Кавех, легонько касаясь его плеча. — Или я чего-то не знаю? Аль-Хайтам взглянул на него и вновь едва перевел дыхание. Не знает? Конечно он не знает – Кавех, черт его дери, не знает самого ключевого! И в этом вся проблема. А проблема покрупнее заключается в том, что сам Хайтам не знает, как все ему донести – и это замкнутый круг. — Вернемся к партитуре. — Хайтам. — Что ты так прицепился к этой аранжировке? — стиснул зубы аль-Хайтам. — Это ты к ней прицепился! Я просто предложил – а ты вспыхнул как… — Кавех поджал губы, не зная, какое слово подобрать. — Как по мне, то я наоборот позаботился о том, чтобы как-то улучшить нашу игру, а ты мне высказываешь какие-то недовольства! — Меня беспокоит то, что ты делаешь это с первой встречной тебе флейтисткой, а не со мной. — Я всего раз с ней поделился! С ней-то вещи обсуждать оказалось полегче, чем с тобой. Или мне опять угадывать, что на этот раз не так? — С ней легче? — Хайтам склонил голову набок, прищурившись. — Если дело все в этом, то зачем тебе ограничиваться – почему только обсуждать? Возьми, попробуй с ней сыграть – флейта и саксофон ведь так по-новому зазвучат. С ее-то аранжировками. Кавех так и замер. Искреннее непонимание окутало его – Хайтам был сложным – нет, непростым человеком в плане общения, но уж точно не истеричкой. И редко его беспокоил кто-то помимо него самого – Кавех это еще давно понял. И в чем была проблема? В том, что Нилу девушка? Так аль-Хайтам вроде и не сексист. И к Дэхье, Кандакии, Коллеи и даже Нахиде нормально относится. Хотя с ними Кавех общается еще теснее. Может, это просто профессиональная ревность? Ну, как бы, может и было что-то обидное в том, что Кавех обсуждал это с кем-то другим. Хотя, с другой стороны, в этом тоже ничего такого нет… А может, у Хайтама были какие-то свои контры с Нилу? Нет, это вряд ли – Хайтам не держит масок, и если ему кто-то не нравится, то он уж точно даст об этом знать. А может… — Эй, спокойно… — в мирном жесте поднял руки вверх Кавех. — Слушай, ты что, ревнуешь? И глядя на то, как меняется в лице пианист, как ослабляет хватку на бумаге и выпрямляется, как делает глубокий вдох и отводит взгляд куда-то вдаль, Кавех невольно чувствовал что-то неправильное. Как будто бы ответ лежал на поверхности, но что-то заставляло сомневаться в его истинности. Хайтам просто ревновал Нилу к нему, да? Кавех никак не мог смириться с мыслью о том, что его это как-то разочаровало. — Это, Хайтам… — уже было начал он. — Довольно, Кавех, — отрезал тот в ответ. — К партитурам. — Нет, ты же знаешь, так оставлять нельзя, — блондин поджал губы. — Хватит с меня, — аль-Хайтам поднялся откидывая бумаги на покрывало, к коленям Кавеха. Ветер подхватил некоторые из них, унося прочь. Какие-то попадали в речку, мгновенно намокая и утопая в воде. Кавех расстроенно вздохнул и поднялся на ноги, поспешив за Хайтамом – даже обуться не успел.

***

Наверное, сегодня он мог считать себя проигравшим. Он предпочел выйти из авто, когда они подъехали к отелю – ехать обратно в абсолютной тишине ему и так было невыносимо. Хайтам и сам сможет сдать машину – а себя мучить Кавеху не хочется. Он все еще пытался переварить то, что произошло днем. Хайтам безусловно был непростым в общении – этот урок Кавех-то уже давно усвоил. Но сегодня всплыло нечто совсем другое – что-то, что пока даже не поддавалось нормальному анализу. У Кавеха в голове тысячи мыслей – и ни одна из них не подталкивает его к истине. Он доходит до двери их номера, стягивая с себя чуть намокшую толстовку – незадолго до въезда в город пошел дождь, и до отеля Кавех шел быстрым шагом. Сейчас хорошо бы переодеться в что-нибудь сухое, чай бы тоже не помешал… Да, чай. За чаем, может, и получится что-нибудь обсудить. Кавех, в конце концов, точно не хотел с Хайтамом ссориться – даже если это уже произошло. Оставлять так просто нельзя – а Кавех точно знает, что поймет, если они все обсудят. Он как раз сходит в душ, переоденется, поставит чайник – у них еще и макаруны остаться должны были. И Хайтам тоже успеет остыть наверняка, как приедет… Он слишком долго мнется у двери – никак не может найти ключ-карту. Да уж, стоило бы разгрести бардак в сумке: там и ключи, и блокнот со списком дел, и рабочий ноутбук, и кейс с наушниками, и штуки три ручки, и клипсы для волос, и ключи от своей квартиры, и бумажник, и упаковки от жевательных резинок, и… Ключ-карты нет. Он пересмотрел все снова. Нету. Сегодня… Нет, вряд ли он мог ее потерять. Он ведь даже не доставал ее нигде. Может, когда выходил из номера, то положил ее… Точно. Сегодня из номера последним выходил аль-Хайтам – он еще до выхода сказал, что возьмет свой ключ для них двоих. — О-ох, нет… — простонал блондин, ударившись лбом о дверь. Он закрыл глаза руками, тяжело вздохнув. Точно не такое окончание дня ему было нужно. Как ему теперь придется смотреть на аль-Хайтама, когда тот наконец вернется? Никак, конечно же! Позвонить, может? Нет-нет, он не может. Наверно, придется тогда идти… — Mon Dieu! — вдруг раздался знакомый голос у него за спиной. — Qu'est-ce qui t'est passé? — Мадам, — слабо улыбнулся блондин, глядя на Фарузан, что стряхивала с зонта капли дождевой воды. — Кавех, дорогуша, — она окинула его обеспокоенным взглядом. — Извини уж за прямоту, но ты выглядишь скорее как кот, упавший в Сену, чем как талантливый саксофонист. — Ой, брось, — грустно вздыхая, махнул рукой тот. — Почти не промок. — Ну да, — согласно кивнула Фарузан в ответ. — Но что-то точно не так, я вижу, да? — Ну… — поджал губы блондин. — Я ключ просто в номере оставил, жду аль-Хайтама.. Она в ответ многозначительно помолчала и вздохнула, вновь поглядывая на него. — Мне кажется, ждать придется долго – а тебе сейчас точно нужен чай, плед и упаковка макарунов, — она скрестила руки на груди, — и собеседник. Идем, mon chéri. Наверное, она все-таки права. — …И я даже не могу понять, в чем дело… — растерянно заканчивает свой пересказ Кавех, отпивая из кружки чай. — Ничего ж такого не сказал! И никогда вот такого его и не видел… Он всегда ко всему спокойно относился – да даже не так: его вообще редко когда что-то настолько волнует. А тут он прям… — Да-а, ситуация, — пробормотала Фарузан. — Даже не знаю, что сказать. А эту… кхм… Так скажем, прогулку – он сам предложил? — Ну вот да! Я как раз у тебя сидел, он мне и написал. Я так рад был, что все вроде как нормально, что я его вроде и не задел.. А тут оказывается… — блондин многозначительно вздохнул. — Ну… — Фарузан прищурилась. — А у тебя нет никаких догадок? Возможных объяснений? — Ну, я… Может, его правда задело, что я с коллегой это обсудил – но ты скажи сама, это же абсурд! Я с ребятами из бэнда чаще общаюсь, он и не говорил ничего… — А еще? — многозначительно продолжила она. — Ну, может его задело, что я сказал, что с ним тяжело обсуждать что-то? — с ноткой сомнения предположил Кавех. — Но это тоже странно! Хайтам же не девчонка, с которой играть на площадке не захотели… Как бы… Он сам по себе вроде никогда слишком в близкую работу с кем-то не рвался. У нас же изначально все так забавно сложилось. Я когда только пришел в бэнд, то мы с ним почти как кошка с собакой были… А потом, представляешь, нас критик заметил. Именно нас с ним, вдвоем. Так вот как-то и начали именно дуэтом работать. И то, его порой уговаривать приходилось! Он заметил, как на лице Фарузан потихоньку расцветала улыбка. Она снова окинула его взглядом: — Слушай, а вы точно не… — она многозначительно покосилась на левую руку Кавеха. — Что? — Кавех в непонимании склонил голову набок. — On passe, — махнула она рукой, чтобы Кавех продолжал. — Ну а еще что? — Ну вообще, я думал… — он поджал губы, — что он ревнует просто. — Да неужели! — как-то слишком громко воскликнула Фарузан. — Вот видишь… — Но это тоже странно, — продолжил саксофонист. — Как бы… В целом, я мог бы понять, что он ревнует Нилу ко мне. Но странно тогда то, что он ведет себя так именно спустя столько лет… Они же вроде на конференции встретились случайно, и, видимо, до этого связь не держали… Он помолчал, поджав губы и как-то, почти разочарованно, добавил: — Может, она ему давно нравилась? Ну типа, как еще со времен консерватории… — Что-то тебе не легчает, — вздохнула ему в ответ девушка, заплетая светло-бирюзовые волосы в косичку и снова наливая им по чашке чая. — Ты точно больше ничего не думаешь? Кавех прикусил внутреннюю часть щеки. Что он думает? Он в растерянности. И, может, совсем чуть-чуть расстроен. Ему как бы хотелось провести время с аль-Хайтамом — по-нормальному. А тут все так неприятно накрылось. Да, он наверное расстроен. И почему аль-Хайтаму не сказать ему прямо? Как будто бы они не друзья! Как будто бы он не поймет. А он поймет, вообще-то. И поддержит. Ему же Хайтам небезразличен. Ох. В смысле. В смысле, небезразлично, что он думает и чувствует. Да. Они же дуэт, в конце-концов. — Не думаю, Фару… — отчаянно протянул он наконец, обеспокоенно хмуря светлые брови. Ему небезразлично. Небезразличен. Нет, небезразлично. Тяжело, короче. Не готов он пока ни о чем разговаривать. — Ты будешь против, если я, ну… — начал саксофонист. — Я знаю, глупо, но можно я у тебя тут посижу? Я не думаю, что мы с Хайтамом сейчас бы… — О, а я кстати сериал новый недавно начала смотреть, — понимающе кивнула Фарузан и тактично кивнула в сторону телевизора. — Буду рада, если составишь мне компанию, mon chéri. — Avec plaisir, — улыбнулся ей блондин. — Я же могу у тебя телефон на подзарядку поставить? А то я даже его включить не могу, а завтра вставать рано… — Без проблем. Кавех снова улыбнулся, про себя по-прежнему чувствуя, что что-то было определенно точно не так.

***

Аль-Хайтам искренне надеялся, что час в полной тишине за рулём и путь домой в некоторой степени смогли охладить ему голову. В целом, так оно, наверное, и было – потому что, прикладывая ключ-карту к двери в номер, в голове он прокручивал слова, которые мог сказать. Всё ещё не был уверен в составленной речи. Если её можно было так назвать. Как будто бы он в этом был мастер. Нет, надо думать не об этом. Им сейчас надо было поговорить. Серьезнейше поговорить. Он же должен как-то объяснить ему свою выходку – да, должен же? Конечно должен. Ему бы неплохо хотя бы самому себе все объяснить. Потому что, к его ужасу, чем дольше он пытается все отложить в дальний ящик, тем крупнее всплывают последствия. А там, может, и до конца света недалеко. Он проходит в номер и закрывает за собой дверь, кидая ключ-карту на тумбочку и включая настенный светильник. Собирался с мыслями – думал, с чего начать. — Кавех, — позвал пианист в полумрак номера, чуть щурясь и пытаясь увидеть где-нибудь блондина. — Давай поговорим. Пожалуйста. И тишина. Обиделся? Было бы странно, если бы нет. Но в ответ ему звучит совершенное ничего – и это напрягает. Кровать Кавеха не тронута – как тот ее с утра заправил, так она и осталась. На столике вещи лежали в том же порядке – Кавех сложил партитуры и материалы по стопкам. Вещи в его чемодане тоже лежали на своем месте. Телевизор выключен, и даже из душа не доносилось шума воды. — Кавех? — еще раз пробует аль-Хайтам, но очевидно тщетно. Его просто не было – и снова какая-то злость вскипает у него внутри. Он ушел? И куда только в такую погоду? В бар? Или просто по улицам шастать? Да ну, нет – Кавех же не идиот, все-таки. И вряд ли бы стал так уходить от разговора – хотя, могло ли у него остаться желание с ним разговаривать после того, как Хайтам повел себя как настоящий идиот? Ладно. Сейчас ему стоило хотя бы попытаться все исправить. Он достал из кармана джинс телефон, уже открывая список контактов и тут замечая, что осталось мало заряда. Тяжело вздыхая, Хайтам проходит к их кроватям, садится на свою и тянется к тумбочке, на которой оставил свою зарядку. И невольно замирает, глядя на ключ-карту, лежавшую на стеклянной столешнице. Он откидывает телефон и зарядку на кровать и почти бегом возвращается к столику у двери в номер. Смотрит на свой ключ. Оглядывается. Смотрит на другой. На другой. Ключ Кавеха – это был ключ Кавеха. Хайтам чуть ли не стонет от отчаяния – и лбом бьется о холодную дверь номера. Он просто физически не смог зайти. И от этого все еще хуже. Раздражение от недавней ссоры сменилось каким-то беспокойством – он раза два или три безуспешно пытался дозвониться до него, но каждый раз слышал лишь гудки. — Кавех не у тебя? — даже не поздоровавшись, спрашивает он, как только Сайно взял трубку. — Если ты его потерял, то попробуй посмотреть в своем номере – если ты вдруг забыл, что он с тобой вместе живет, — сонно прозвучал голос солиста, за которым последовал протяжный зевок. — Или под кровать загляни – а то вдруг он там от тебя пря… Хайтам положил трубку. Не у Сайно и Нари. Тогда, наверное, бесполезно было обзванивать других ребят. Ресепшн? Туда за ключами так долго не ходят. Может, он правда ушел куда-то еще? У него будто грудь чем-то сжало. И почему только все вечно так сложно? Хайтам выключил светильник и вслепую добрался до своей кровати, на которую рухнул без сил. И глядя в потолок, задумался о чем-то своем. Почему вообще Кавех? Ему вспоминается их первая встреча. Как Кавех, весь такой воодушевленный, с довольной ухмылкой смотрел на него снизу вверх, протягивая ладонь для рукопожатия. Хайтам тогда стоял на сцене и, кажется, был просто ослеплен. Сам тогда не понимал, чем именно. Сайно он жаловался, что Кавех другой породы. Что не вписывается, как Солнце в ночное небо. Он считал Кавеха Солнцем – и не верил, что их “затмение” придет к чему-то хорошему. Он честно чуть-чуть растерялся, когда заметили их вдвоем. Когда пригласительные на вечер выдали только ему и Кавеху. Когда на том фестивале у них странно хорошо получилось сыграть – и это такая маленькая победа. Когда на пижамной вечеринке он неправильно много времени провел именно с Кавехом. Когда на вечере по-настоящему смутился, слушая его партию. Когда выслушивал явно двусмысленный комментарий от самой Леди Фурины – а потом слушал, как над ним смеялся Кавех. И Кавех в эту смесь эмоций, которую успел испытать аль-Хайтам за первые три месяца, вписывался слишком хорошо. И Солнцем, значит, не был. Кавех говорил про падающие звезды, назвав их метеорами. Хайтам подумал, что наверное, Кавех есть метеор. И это вполне логично – потому что еще три месяца для него пролетели как несколько секунд. И в каждой из них есть частичка Кавеха. И все совместные халтурки, и часы репетиций, и сияющие глаза, когда они были в планетарии. То, что, наверное, поразило его в самое сердце в моменте. Кавех принесся к нему февральским вечером, когда он слег с температурой и насморком. Кавех тогда ворчал, что Хайтам даже не сказал про свой день рождения. Кавех приехал, даже не переодевшись – даже не смыв сценический макияж. Кавех метеор – точно ли оно так было? И после зимы все как-то слишком стремительно начало таять – и Хайтам сам в шоке. Кавех точно не просто коллега. Не просто напарник или партнер. Сайно он снова жаловался – жаловался на то, что Кавех так нагло вызывал у него симпатию – сам того не зная. И мучился – потому что чувствовал страшную уязвимость. Перед чем? Перед самим собой? И сегодня – чего он испугался? Он так глупо вышел из себя – ведь раньше бы и ухом не повел. Чего он хотел? Чего ждал? Да, может ему и хотелось, чтобы Кавех только с ним обсуждал их репертуар. Может ему и хотелось провести с ним побольше времени. Может, ему и хотелось, чтобы на их вылазке они не просто кормили уток и совали друг другу макаруны. Может, ему и хотелось, чтобы ничто не сковывало его. А что его сковывает сейчас? Сайно вчера говорил, что ему нужно развеяться. Вместе выехать за город. Чтобы дать себе время еще раз все обдумать. И понять. Он обдумал. Но не понял. А что еще? “Может, откроешь для себя что-то новое”. Сердце сделало кульбит – и страшное осознание пришло к нему. Это точно не дружба. Даже не симпатия. Вообще не симпатия. Это самое страшное – он просто влюбился, и все на этом. И его будто снова ослепило. Кавех метеор? Нет. Метеор – вспышка и исчезновение. Кавех... Кавех был чем-то постоянным, что изменило саму траекторию. Он лежит в позе морской звезды, глядя в потолок — в абсолютную темноту. Влюбиться в Кавеха. — Это глупо, — он закрывает лицо руками. — Но это правда. Говорит то ли себе, то ли пустоте в номере. И былой шок сменяется простой волной необычного тепла. И на душе даже как будто становится легче. И лучше он себя, наверное, еще никогда не чувствовал. Сердце бешено забилось, вытесняя воздух из легких. Кавех ему голову кружил. Не помнил, сколько еще он так пролежал. Все так лежал и думал об одном и том же. Наконец поднялся. Кавеха стоило найти. Он уже взял ключ-карту и телефон с прикроватной тумбочки, как вдруг в дверь номера постучали. И открыв ее, пианист на пороге увидел Кавеха. Он казался более расслабленным, чем Хайтам его видел в последний раз. Даже сухой весь. Не бледный. Это не могло не радовать. — Bonne nuit, Фарузан, — кивнул саксофонист даме сзади него. — Спасибо еще раз. — De rien, — мягко улыбнулась она в ответ, покосившись на аль-Хайтама, а затем снова взглянула на блондина. — À bientôt, Кавех. Саксофонист слабо улыбается и заходит в номер, закрывая за собой дверь и разуваясь. Он ничего не говорил и даже на Хайтама не смотрел – уставился в пол, будто нашкодивший щенок перед хозяином. И у Хайтама тоже как будто все мысли из головы улетучились. И вспоминая открытие, совершенное им буквально полчаса назад, невольно он ощутил, как ноги лишь стали ватными, а сам он оказался не в силах произнести ни слова. Наблюдая за тем, как блондин скрылся за дверью ванной комнаты, заранее захватив из шкафчика домашнюю футболку и штаны, Хайтам отошел к своей кровати, наконец удосужившись переодеться в пижаму. Сейчас Кавех, наверное, сам не спешит говорить – ну и ладно. Хорошо было то, что это время он провел в тепле – и, судя по всему, в хорошей компании. Это его в некоторой степени успокоило. Он ложится в кровать и даже берет книгу, открывая ее на первой попавшейся странице. Но не может сосредоточиться на тексте – лежит и слушает шум воды из ванной. Слушает, как наконец дверь оттуда открывается, и Кавех выходит, уже переодетый в пижаму и с влажными волосами. Устало плюхается на кровать и залазит поскорее под одеяло, облегченно вздыхая. И Хайтам тоже тихо вздыхает с облегчением. Он лежит и чувствует, как медленно что-то теплом расплывается у него внутри. От самой грудной клетки до рук и ног, до подушечек пальцев. К щекам снова приливает жар – Хайтам кладет книгу себе на грудь и наблюдает, как та в такт пульсу едва заметно подскакивает. Но это чувство было ему одиозно необходимым – осознавать и понимать, что он не обманут. И, ерзая и ворочаясь на месте, он все не отводит взгляда от Кавеха, лежавшего к нему спиной. Ему кажется, сказать все-таки стоит. — Кавех, — шепчет он в темноту. — Прости меня. В ответ ему ночная тишина, которую нарушает лишь чужое сопение. Кавех перевернулся на другой бок ,продолжая пускать слюни на подушку. Книжка с хайтамовой груди свалилась – он успел ее схватить до того, как она с шумом упала бы. Пусть не сегодня. Но завтра-то они точно поговорят. И все-таки, кто же Кавех?

***

Утром Хайтам наверное с полчаса простоял под горячим душем, привалившись к стенке душевой кабинки и думая всё о своем. Вода смывала остатки сна – спал он все равно неспокойно. Конечно, а как иначе, когда накануне он для самого себя приоткрыл завесу великой тайны? Вопрос сейчас стоит перед ним другой – останется ли эта завеса открытой лишь для него, или ему все-таки стоит рискнуть? Его окутывает смятение – он в сотый раз умывает лицо, как будто бы это могло помочь собраться с мыслями, избавиться ото всей сонливости. С самого утра он не смог придумать, как поговорить с Кавехом – а еще усомнился в том, стоит ли сообщать так сразу. Прямо в номере? Нет, у них времени не так-то много, а разговор тогда все равно обещает быть долгим. За завтраком или по пути на прослушивания? Тоже сомнительно. Да и в целом – куда ему спешить? Кавех вряд ли куда-то денется. А Хайтаму еще нужно время привыкнуть к пониманию всего. То, что точно было необходимо сейчас – извиниться за вчерашнее. Он пока не знал, правда, как объяснить это, не говоря напрямую. Ну… Он был не в духе? Соврать, что у них с Нилу какие-то контры? Нет, это ж бессмысленно. Сказать, что ему... Ох. Уже скоро они вместе спустились вниз на завтрак. Кавех достаточно быстро выбрал себе еду и пошел к столу, за которым уже собрался их бэнд – все обсуждали конкурентов и критиков на прослушиваниях. Хайтам в свою очередь опять потонул в раздумьях – и застыл на месте, выбирая между шестью вариантами салатов. — Pardon, monsieur, — он услышал в свой адрес незнакомый женский голос и тут же обернулся. Рядом стояла невысокая дама – уже не юная девушка, но все еще достаточно молодая. Хайтам вспоминает – да, вчера с ней прощался Кавех, когда вернулся в номер. — Вас зовут аль-Хайтам? — Oui, madame, — кивнул он в ответ и поджал губы в непонимании. — Меня зовут Фарузан, я как раз живу в соседнем с вашим номере. Пазл в голове у Хайтама сложился. Кавех же о ней ему уже говорил – что именно она посоветовала ему те макаруны. Видимо, и вчера именно она о нем позаботилась. — Кавех говорил о вас, — ответил пианист и чуть наклонился, понизив голос. — Спасибо вам, мадам. — Ты знаешь, я же все понимаю, — она проницательно взглянула на него. — Я тоже не идиот. Фарузан многозначительно промолчала, но тут же произнесла: — La communication, — она пододвинула в его сторону парочку макарунов, — это ключ, знаете ли. — Я думаю, мы сами разберемся, — растерянно пробормотал Хайтам. — Он много думает о тебе. Аль-Хайтам застыл, потупив взгляд и уставившись на эти несчастные макаруны. Думает? Как будто бы Хайтам сам о нем не думает. И как будто бы тут все так неочевидно. Очевидно, конечно очевидно – но Хайтам страшится, что его предположение окажется слишком уж смелым. Даже если бы ему хотелось, чтобы оно было правдиво. — Но ты все равно же понимаешь, что надеяться на то, что все само разрешится, глупо? — продолжила она. — Parle-lui. Vraiment. — Мадам, я… — судорожно вздохнул пианист. — Хорошо. Я постараюсь. Фарузан промолчала, улыбнувшись ему: — Bon courage. На прощание бросив ему заботливый взгляд, она ушла в сторону своего столика. Аль-Хайтам судорожно вздохнул, пытаясь осмыслить дальнейшие действия – макаруны все-таки взял и направился к столу, где уже сидел их бэнд. Он подсаживается к Кавеху и пододвигает ему тарелочку с макарунами так, чтобы она стояла ровно посередине между ними. Тот казался куда более оживленным и вовлеченным в обсуждение – кажется, разговор был о догадках, кто будет в жюри на прослушиваниях, а также повторном разборе партитур. На душе даже полегче стало – аль-Хайтам сделал глоток кофе и легонько толкнул саксофониста в бок, привлекая его внимание. — Кавех, слушай, — он наклонился к чужому уху, понизив тон – кажется, немного перестарался, и блондин невольно дрогнул, ощутив, как хайтамово дыхание опалило кожу. — Извини меня еще раз за вчерашнее. Не знаю, что на меня нашло. Кавех в ответ молчал – он сидел, не в силах пошевелиться, и уставился на принесенные макаруны – в горле у него пересохло, а его самого как назло бросило в жар. Он сидел, глядя то на тарелку, то снова на бэнд, увлеченный обсуждениями. И в голове у него каша – бред, но он не мог сосредоточиться на словах аль-Хайтама. Не тогда, когда Хайтам был так непозволительно близко. Боже, он еще не покраснел? Или все уже видно? Может, сделать вид, что нехорошо, и ему нужно отойти в уборную?.. Ну нет же, Кавех, не занимайся ерундой… Признавать не хочется, но факт – его смарт-часы зафиксировали скачок пульса – и это было… Что это было? Он пока не придумал. — Не переживай, — наконец кивнул саксофонист, будто очнувшись от собственных мыслей. — Я понимаю, что Нилу и ты… — Дело не в ней, — как можно мягче возразил Хайтам. — Мне просто важно… с тобой работать важно. Это, знаешь ли, считай честь для меня. Щеки Кавеха невольно охватил румянец – он отвернулся от Хайтама, чувствуя себя максимально неловко и пытаясь отвлечься на завтрак. — Спасибо, — бормочет он, искоса поглядывая на пианиста. И в итоге тоже слабо улыбается. — Ладно уж – проехали. Меня бы на твоем месте, наверное, тоже бы задело. Он наблюдает за тем, как Хайтам наконец принимается завтракать, а сам все думает. А правда – будь он на месте Хайтама, что бы он сказал? Конечно, он не стал бы устраивать истерик, конечно нет. Но он точно соврет, если скажет, что его бы это никак не тронуло. Его, наверное, задело бы подобное даже посильнее, чем самого Хайтама. Ему точно не было бы безразлично. Нет, в смысле, Хайтам имел все права общаться с кем хочет, но… Ну нет. Нет, Кавех, не неси ерунды. Это исключительно профессиональное… Так он думал за завтраком; по дороге до концертного зала; пока стоял вместе с бэндом за кулисами и ждал их выхода. Он поглядывал на аль-Хайтама, что напоследок поправлял галстук с лого и воротник рубашки. Оправлял белоснежные манжеты, разминал пальцы. Кавеху тесно в жилетке становилось. Нет, это не паника, не та-самая-чертова-ненужная-паника. Кавех пытался сам себя в этом убедить. — Bon courage, — бросает он Хайтаму в момент, когда их приглашают на сцену. Кавех старается отогнать лишние мысли из головы и настроиться на мотив. Его ладони чуть вспотели от волнения – но это нормально, когда тело берет мандраж перед выступлением. Стоять под софитами, держаться естественно, видеть перед собой часть публики и жюри в зале. Там сидели уже выступившие группы и те, которым все только предстоит. Какие-то уже ушли за кулисы в соответствии со своей очередью, кто-то еще волнительно перешептывался между собой. Кто-то сидел по двое или вообще в одиночку и делал пометки в планшете. На пару минут их выступлений Кавеха будто снова вернуло в привычную ему обстановку. Все получалось отлично. Сетос четко отбивал ритм, Нари поддерживал мелодию, заменяя бэк вокал, на них с аль-Хайтамом лежала мелодия. Сайно так привычно разыгрывал на сцене целый перфоманс, заигрывая с Дэхьей и игриво перемещая микрофон из руки в руку. За кулисами стояла Нахида, гордо наблюдавшая за ними – а вместе с ней и Скара, и Кандакия, и Коллеи. Покачиваясь на месте, Кавех то и дело поглядывал на Хайтама, замечая, как чужие губы едва заметно двигаются, проговаривая текст песни. На проигрыше Сайно улюлюкает себе под нос что-то в ритм, передавая эстафету ему и Хайтаму. Им снова выделили совместную партию – Кавех выкладывался по полной. Видел явное восхищение на лицах членов жюри – и едва заметное одобрение Леди Фурины. Едва последний инструмент затих, а Сайно взял финальную ноту, зал одарил их бурными аплодисментами, чуть было не оглушив. Фурина встала со своего места, поднимая руку вверх и жестом прося тишины, а после взяла микрофон, чтобы по традиции поблагодарить группу и пригласить следующую: — Merci, c'était magnifique! — восторженно кивнула она, поглядывая на членов жюри. Она обвела взглядом группу, участники которой сделали финальный поклон и уже ожидали разрешение на то, чтобы уйти со сцены, как вдруг задержала взгляд на аль-Хайтаме, стоявшем у рояля. Улыбнувшись, Леди Де Фонтейн вдруг продолжила. — Mais... permettez-moi une petite indulgence. Мне еще давно приглянулась эта штучка, и я была бы очень признательна, если вы согласитесь доставить мне и всем присутствующим это удовольствие еще раз – фо-но и саксофон, messieurs. Прошу. Снова послышались аплодисменты – от растерянности у Кавеха в горле пересохло. Он взглянул то на хлопавшую Леди Фурину, то на Нахиду за кулисами, что ободряюще ему улыбнулась. Сайно, уходя со сцены, похлопал Хайтама по плечу. — Любую вещицу из вашего репертуара, какую пожелаете, — Де Фонтейн снова села на свое кресло и кивнула им. Аль-Хайтам покосился на Кавеха, невольно замечая мандраж, охвативший чужое тело. Он кивнул, будто самому себе, и снова сел за инструмент, начиная играть вступление. Видя, что Кавех тут же распознает мелодию, он чуть успокаивается – в нем-то пианист сейчас точно не собирался сомневаться. Он доходит до момента, где должен вступать Кавех, и не понимает такой тишины с его стороны. Опять? Опять! Почему Кавех не вступает вовремя? Кавех стоит, опять покачиваясь в такт мелодии, и слушает, как Хайтам поет – поет ему о страстной и смазливой любви и… Ох, нет, у него голова закружится. Кавех вступает поздно – слишком поздно, чтобы подумать “так было задумано”. Ему опять кажется, что лицо его горит – в этот раз от стыда – а ладони потеют еще сильнее, будто ему назло. И пару раз точно он фальшивит – все вспоминаются ему прошедшие два дня в Париже – и фотопленка перед глазами прокручивается под аккомпанемент такого безупречного (почему он раньше этого не замечал?) вокала. И сосредоточиться не может – а как ему, когда все мысли забиты только вчерашним? Хайтам исполняет лишь первый куплет и припев, оставляя им в финале проигрыш на двоих. И пусть Кавех берет себя в руки, но подсознательно Хайтамом все чувствуется – и невольно он пытается понять, в чем же дело. Forever, and ever, you'll stay in my heart And I will love you. Forever, and ever, we never will part, Oh, how I love you. Утром они говорили. Together, together That's how it must be to live without you… В последний раз он протягивает припев, не переставая прожимать клавиши на рояле, и неосознанно задерживая взгляд на партнере. — Would only mean heartbreak for me-e… — тянет пианист в конце и делает акцент еще парой нот в завершение. И все затихает. Он встает для поклона, слушая аплодисменты в очередной раз, и замечает, как на лице Фурины показывается нечто непонятное – будто такая же растерянность, но точно не недовольство. “Да уж,” — думает про себя Кавех, поскорее уходя за кулисы, и слыша шаги за собой. Это было даже больше, чем просто позор, наверное. Перед глазами по-прежнему зал; по-прежнему жюри; по-прежнему Леди Фурина. Ох, она явно недовольна. И где тут удовольствие? Не то, чтобы блекло, но… Дрожащими руками он убирает саксофон в чехол и бьется лбом о холодную стену за кулисами. Он же идиот, раз не может взять себя в руки. Раз так беспардонно растаял лишь из-за выступления с предметом своих обожаний. Нет, с ним же такого раньше никогда не… Предметом обожаний? Вот так теперь, да? Напряжение застыло в конечностях, посылая импульс по всему телу. Он закрыл лицо руками, готовый снова размазать весь сценический макияж и сползти по стенке вниз, как бесформенное желе. И как так можно было? Конечно, Кавех, музыка это эмоции – а вступать вовремя это что-то, чему тебя в консерватории не потрудились научить? Ну или банальный навык вовремя сконцентрироваться? Ай молодца, Кавех – теперь-то Леди Фурина точно засомневается на их счет – а все почему? Да потому что он!.. Идиот он потому что. А чужой вокал, от которого мурашки по спине и тахикардия – ему приговор. За спиной слышатся шаги – кто-то кладет руку ему на плечо. — Еще хочешь послушать других? — спрашивает аль-Хайтам, наблюдая за тем, как медленно саксофонист разворачивается к нему лицом. — Я, конечно, не уверен, но, может, мне и удастся уговорить Нахиду дать нам посидеть где-нибудь подальше отсюда. — Я облажался, — вместо ответа констатирует блондин. — Ну да, так оно и есть, — пожимает плечами Хайтам, обрушивая всю реальность на Кавеха во второй раз. — Неужели тебе это в новинку? — Нет, но… — тот осекся. — В смысле… — Ты второй Чарли Паркер? — пианист склонил голову набок. — Или каждый день выступаешь перед Леди Фуриной? Может, уже десятилетиями даешь концерты в нашем дуэте? Кавех смотрел на него, прикусив губу. — Ты облажался, да, — аль-Хайтам развел руками. Тут его губы тронула улыбка. — Но я, знаешь ли, все-таки насладился процессом. — Да? — переспросил тот. Хайтам лишь кивнул в ответ: — Так пойдем слушать дальше? — Да, — закивал Кавех, — да, пойдем. — Если вдруг тебя это как-то ободрит, — пианист едва заметно ухмыльнулся. — Тут поблизости есть хорошее кафе, можно сходить после прослушиваний. Отвлечься и поговорить. Я угощаю. — Вот с этого и надо было начинать, — слабо улыбнулся блондин ему в ответ.