ad astra

Пар от двух чашек свежесваренного кофе поднимался вверх и растворялся в воздухе, теплом расплываясь над столиком. Сегодня снова было пасмурно за окном – возможно, как и вчера, пойдет дождь. Оно и не плохо – им все равно предстоит ближайшие только кататься до концертного зала, а о прогулках и речи, наверное, не может быть. Разве что внеплановые джем-сейшны… Но это все равно не то – им с Хайтамом нужно не это. Кавех легонько покачал головой, отгоняя ненужные мысли. Прямо сейчас очень хотелось бы забыться – отвлечься на что-нибудь другое. Ему-то точно не помешает: кашу в голове тоже надо рагребать. Все, что за последние несколько дней накопилось… Разгрести бы надо и разобрать. Все по полочкам. Все проанализировать и понять – а это не совсем его стихия. По крайней мере сейчас точно. Сейчас ему бы размякнуть здесь, сидя за столиком в кафе и жуя круассан – и не перегружая мозг всяким. Надо было понять. Что сделалось с ним? Там, на сцене. Он же нормально играл свою партию, когда они выступали всем бэндом. И практически не был напряжен. Даже наоборот, наверное. Ему так легко было. А тут – одна единственная просьба Леди Фурины – и он уже теряется. Испугался? Но он вот же – только что нормально перед ней исполнял! Нет, это точно не страх перед жюри. А перед кем тогда? А может, и не страх вовсе? Он так фальшивил! Просто ужас – в последний раз у него было такое наверное только на вступительных в консерваторию. И то – это же так глупо. Он трясся там, почти как лист осиновый. Это не страх – у него голова другим была забита. У него ладони вспотели от волнения, подскочил пульс и температура – а волновался-то почему? Почему? Да потому что! Да потому что невозможно было выступать с аль-Хайтамом – да потому что у него ноги подкашивались, а голова шла кругом. Потому что очень внезапно для самого себя он открыл то, чего как-то раньше и не замечал – ему очень нравился вокал Хайтама. Не то, чтобы это было как-то неочевидно… Просто никогда на него не производило такого эффекта. Стоило этого бояться? Возможно – по крайней мере сейчас его это точно пугало. Может, он просто был в состоянии аффекта после вчерашнего – да, вот поэтому в голове у него сплошная каша. Да, дело, наверное, именно в этом. Кавеху надо зациклиться на чем-то другом. Не на разговоре под деревом у речки, не на чаепитии у Фарузан, не на дрожи в ногах на сцене, когда весь бэнд разошелся, и под софитами остались только они с аль-Хайтамом. Не на неловком разговоре после, за кулисами – Кавех все еще чувствует легкое смущение, подкравшееся к щекам. Надо зациклиться на чем-то другом. На круассане. Или на кофе. Или на приятной музыке, игравшей в кафе. Или на машинах на улице, неспешно проезжавших мимо. Или на запахе миндаля в воздухе. Или на аль-Хайтаме, ковырявшем свой десерт с ягодами ежевики. Причем, кажется, уже второй по счету. Кавех невольно улыбнулся. Почему-то он находил это в некоторой степени забавным. Хайтам за все время не произнес ни слова. С максимально сосредоточенным выражением лица, он аккуратно подцепил немного сладкой, воздушной смеси вместе с одной ягодкой и отправил ее себе в рот. Брови его приподнимаются в минутном наслаждении – а язык слизывает с губ остатки крема. Отпивая из чашки свой кофе, аль-Хайтам возвращается к десерту – безе сладко хрустит у него на зубах и буквально тает. На губах чуть остается сок от ежевики – Кавех глубоко вздыхает, подавляя в себе слабость взять и протянуть руку, чтобы стереть его с чужих губ. Глупость такая – а его это умиляет. Аль-Хайтам точно имел в этом плане какую-то слабость. Странно, что Кавех раньше и не замечал. Хайтам потому что даже чай без сахара пить не станет. А еще таскал печенье в Сочельник, когда они все вместе отмечали Рождество. А еще ящиками хранит у себя ту сладючую газировку со вкусом ежевики. А еще быстрее него может съесть сладкие кукурузные палочки. А еще, наверное, скоро закажет третий десерт. — Вкусно? — невзначай спрашивает блондин, продолжая глупо улыбаться. — Да, — кивнул Хайтам в ответ. — Попробовать не хочешь? — Нет, я уже наелся, — Кавех потянулся к своей чашке и отпил немного. — Что-то ты не пользуешься возможностью, пока есть, — усмехнулся тот. — Ха-ха-ха, — он закатил глаза. — Смешно. А хочешь, чтобы воспользовался? — Тебя просто отвлечь хочу. Кавех облизнул губы, сглатывая теплый кофе и искоса поглядывая на него. — В целом, у тебя получилось, — он улыбнулся. Аль-Хайтам помолчал, почти доедая свой десерт и внимательно разглядывая кайму на тарелочке – разговор как-то слишком быстро становился достаточно неловким. Надо было что-то делать. — Ты нехорошо себя чувствуешь? — вдруг поднял взгляд он. — С тобой что-то не то, ты не простыл случайно? А то с ключами так неудобно вышло, да и я… — Да проехали, Хайтам, — махнул рукой тот, нервно поджав губы. — И в норме все со мной. — Просто сегодня… Ну ты сам помнишь. — Я перенервничал. Ну так, бывает же, сам понимаешь. — Я просто все еще думал, чего наговорил, — стыдливо скривился аль-Хайтам. — Не знаю, что нашло, правда. Мне жаль, если я тебя так задел. — Да нет, я могу понять, — тоже с нотками неловкости покивал саксофонист. — Я тоже лишнего сказанул. Я совсем не то имел в виду – мне с тобой нравится работать. Я бы и сам, наверное, расстроился, если бы… Ну, понимаешь. Аль-Хайтам в ответ ничего не сказал – снова слизал с ложки очередной кусочек десерта. Опять разговор перерастал во что-то неловкое – Кавех тоже невольно умолк, отвернувшись куда-то к окну. Ну не стал же он так в лоб спрашивать о его чувствах по отношению к той флейтистке – да вообще по отношению к кому бы то ни было. Не стал бы. Это же… Ну, неправильно как-то. Как будто бы слишком лично. А он – разве он может позволить себе пытаться обсуждать нечто подобное с Хайтамом? Да, они близки, но… Что-то как будто встало между ними невидимой, но непробиваемой стеной. То, что до этого казалось глотком свежего воздуха, не заряженное напряжением пространство – сейчас виделось чем-то сродни минному полю – и идти и щупать дальше Кавех страшится. Как будто касаясь этой темы, он и сам затрагивает для себя что-то жутко интимное и личное – что-то, что зарыто глубоко-глубоко на дне Марианской впадины его души. В том-то и отличие – это не скелеты в шкафу, дверцы которого подпираешь собственной спиной, в надежде, что из него ничего не вывалится. Это то, что не хочется вываливать напоказ – что-то, что нежно хранишь где-то глубоко внутри, думая, что делать с этим дальше. И колеблешься – потому что вариант “скомкать, спрятать, запихать далеко-далеко” – точно не устраивает. Это, наверное, глупая привязанность, подпитанная… смесью недавних событий, вот и все. Вот и все. А про ревность и симпатии Хайтама не ему точно спрашивать. И это вовсе не потому что ему не хочется, чтобы он… С хлюпом Кавех отпивает еще кофе, прерывая череду глупых мыслей, и продолжает втыкать в окно. Светлая прядь его челки очень удобно закрывает ему вид сбоку на аль-Хайтама – еще глоток, от которого уже язык жжет: Кавех закусывает шоколадным круассаном. Он по-прежнему считает, что ему, как своему другу – да хотя бы как близкому (они же близки?) коллеге – аль-Хайтам должен был бы сказать. Если в этом всё дело… Чашка ставится на столик. Кавех старается не просто пялиться в окно – выглядит глупо – хотя и ему как будто бы не привыкать. Взглядом скользит по тротуарам, по витиеватым вывескам на французском – сувенирные лавки, кафе, антикварные, супермаркеты — по снующим мимо прохожим, по клумбам и фонарным столбам. По домам, по прекрасным фасадам, по кованым балконам и свежевыкрашенным ставням, по вымытым окнам и красивым навесам. Вдруг он задерживает взгляд на одном конкретном. Что-то неуловимо знакомое. В голове всплывают воспоминания многолетней давности. Похожее здание – он приезжал к матери, еще когда в консерватории учился. Юным очень был – приехал, а она показывала ему некоторые проекты.. Он больше года ее не навещал – потому что это Рождество провел в джаз-клубе с ребятами. Сейчас есть такая хорошая возможность, на выходных ее можно было бы и посетить… Она-то точно будет рада его видеть. Поддержка семьи ему никогда не помешает уж точно – особенно сейчас. Сейчас, наверное, нужна как никогда. Он так замотался, что как-то и не списывался с ней… Ей отпуск должны были в этом месяце дать… — Кавех, ты слышишь? — из раздумий его вывел голос аль-Хайтама. — А? Да, прости, задумался, — помотал головой блондин, все-таки осмеливаясь взглянуть на него вновь. — Задумался… Слушай, ты на выходные еще ничего не запланировал? — Да нечего особо планировать… — пожал плечами аль-Хайтам, облизывая ложку от крема. У него на тарелке остались последние ягодки – он хотел было уже взяться за них, как вдруг приостановился. Поджав губы, пианист вопросительно взглянул на него. — А что? — Я просто это, — снова взял тот в руки кружку, — у меня мама в пригороде Парижа живет. Она тут востребованный архитектор – я не помню, рассказывал или нет. — Ты мне говорил, да, — закивал Хайтам. — Ты к ней обычно ж на праздники летаешь. — Да-да, летаю, вот, и… — пробормотал Кавех, опять глупо улыбаясь – что-то теплое разлилось в груди от понимания того, что он… Запомнил? Правда? Кавех и сам же не помнил, рассказывал ли подобное ему… А Хайтаму порой лень запомнить время репетиций, что уж тут говорить о.. В этом стоит искать и высматривать что-то? У него предчувствие, что он просто… романтизирует? Нет, Кавех, немедленно выкинь это слово из своей головы! Немедленно! Не может же быть такого, что… Не может и все! — …И я подумал, что, пока есть время, можно было бы и навестить ее, — наконец продолжил он, отгоняя туманные мысли из головы. — Может, хочешь составить мне компанию? Хайтам неловко застыл, едва поднеся ко рту ложку с остатками ежевичного мусса и ягод. Он склонил голову набок, задержав взгляд на Кавехе – разглядывал чуть растрепанные волосы, поблескивавшие от теплого кофе губы, карминовые глаза, где-то в глубине которых сияло что-то ужасно теплое – Хайтам порой удивлялся, как оно продолжало нетленно гореть там. — Вместе съездить к твоей маме? — уточнил он, не отрывая глаз от саксофониста. — А я там.. ну, точно мешать не буду? Просто это же семья, как будто бы чуть-чуть личное. — Да она знает о том, что я в группе играю. И не думаю, что она удивится тому, что я тут на конференции. Тем более, я же собираюсь ее предупредить, — развел руками блондин. — И вообще, она тебя должна знать. — В смысле? Ты что, рассказать успел? — усмехнулся Хайтам. — Ну конечно – она же интересуется, как у меня там дела с работой, — смущенно улыбнулся, покачав головой, тот. — Тем более, она же тоже творческий человек. Будет о чем поговорить. Аль-Хайтам снова притих, погружаясь в собственные мысли. Таким странным, выбивающим из колеи казалось это предложение – ну, как бы… Интимным что ли? Ему казалось, знакомство с родителями это совершенно другой уровень – а он оказался удостоен такой чести? С родителями обычно знакомятся, когда… Ох. Ему стоит перестать тешить себя надеждами – в том, чтобы съездить вместе с ним ничего такого и нету. Нету же? С другой стороны – как будто бы ему не хотелось провести с ним время. — Ну, если ты уверен, что еще один гость ей не будет в тягость… — неуверенно пожал он плечами, наконец съедая мусс с ягодами и запивая кофе. — Ты поедешь? — с надеждой спросил блондин. Аль-Хайтам снова посмотрел на него и едва заметно улыбнулся – а затем точно также аккуратно кивнул. Кавех невольно тоже расплылся в улыбке. — Она будет в восторге, — он тоже взялся за кофе. И продолжая глупо улыбаться в чашку, про себя Кавех даже подумал, что сегодняшний день даже не так уж и плох. И даже сегодняшний провал уплыл куда-то в туманную пелену сознания, растворяясь в ней – и на душе как-то легче. И в груди такой странный эфемерный трепет – думать и понимать, что Хайтам снова будет рядом. Это личное – но чувствуется как никогда правильно.

***

В зале конференц-центра привычный гул: этот день, как и многие остальные был посвящен джему. Причем было видно, что организатором и автором идеи этого всего был никто иной, как сама Фурина Де Фонтейн – в ее стиле было искать везде что-то новое и бесконечно пробовать самые разные комбинации – даже те, которые порой кажутся несочетаемыми. Разные комбинации в самом прямом смысле – и на сцену приглашали исполнителей из самых разных групп и коллективов, что пытались сыграться на импровизации и чистой интуиции. В целом, очень даже интересный опыт – аль-Хайтам уже попробовал себя на сцене и теперь занял свое место в зрительном зале – если это так можно было назвать. Потягивая какой-то коктейль, взятый со столика, он смотрел в сторону сцены, куда уже вышел свежеобразовавшийся бэнд. В этот раз от них пригласили Дэхью – подойдя к стойке с микрофоном, она оправила платье и коротко бросила пару слов своему напарнику по вокалу – тоже высокий, с чуть смуглой кожей и обаятельной ухмылкой. Кажется, тоже европеец. Ударные отсчитывают ритм, а за ним потихоньку подтягивается рояль и монотонная игра контрабаса – про себя аль-Хайтам подмечает, что начало очень даже складное – и Дэхья вступает, начиная свою партию. — Давай, малышка, не подведи! — из толпы прокричал ей Сайно – он тоже успел выступить и, судя по всему, ему было мало. Безо всякого стеснения он ставит бокал из-под своего коктейля на столик и шустро отходит от него, подхватывая под руку ничего не подозревавшего Тигнари. — Ну начало-ось, — закатил глаза тот, беря его за руки и чуть скованно подстраиваясь под ритм танца. — Смотрят же все. — И что? — Сайно крутанул его на месте, джентельменски поймав в руки и ухмыльнувшись. Да, это самый явный знак – Сайно начинал заводиться, и остановить его уже нельзя. Что поделаешь – даже после блистания на сцене не хватало ему еще перфомансов. — When we’re out together dancing cheek to cheek! А музыка набирала ход – в голове Хайтам улавливает каждый свинг и про себя даже хвалит ребят на сцене – действительно отбор на конференцию был что надо. Ударник не жалел тарелок, а мелодия клавиш рояля лилась, заполняя все пробелы и лишь углубляя ритмичность. Это находилось ему воодушевляющим. — Так-то лучше! Давай! — залихватски звучал голос Сайно. И Дэхья блистала – пританцовывала на сцене, игриво поглядывая на партнера и замечая, как в зале начинаются настоящие танцы – и уже не только Сайно с Нари считали шаги и кружили повороты. Аль-Хайтам улыбнулся, отходя подальше и становясь поближе к столикам. Он наблюдал за тем, как хохотал Тигнари, едва успевая за движениями возлюбленного, пока сам Сайно без стеснения напевал ему “Cheek to Cheek” – порой казалось, даже пытался превзойти солистов на сцене – и глупо сжимал губы, как для японского поцелуя. Нари ему все-таки улыбался, едва подставляя щеку и тут же увиливая – игрался, он игрался. Аль-Хайтам тоже невольно улыбнулся. Задумчиво сжав трубочку между губ, он наконец отставляет свой давно уже пустой бокал. Интересно, они бы с Кавехом могли бы так же танцевать? А он бы улыбался ему? А смеялся бы так же? Сейчас – точно нет. Сейчас точно нет, потому что Кавех между прочим пропускает все веселье, торча в гримерке, где Кандакия и Коллеи подправляли ему сценический макияж. А еще потому что он все еще не сказал ему. Потому что они точно не в тех отношениях. Потому что партнеры в музыке не могут так просто взять и… Он в некоторой степени завидовал Сайно. Завидовал, что тот так беспрепятственно мог взять и закружить в танце того, к кому испытывает пылкие чувства – может крепко обнимать, шептать нежности и не только на ухо – к кому может эти самые чувства проявлять без стеснения и не думать о том, насколько это правильно. Сайно говорит, что надо просто быть рядом. Хайтам рядом – но что-то ему как будто бы становится лишь хуже. Это часть процесса? Сайно что-то не предупреждал о таком… Это что-то более хрупкое. Уязвимое. И ему точно надо что-то… — Je vois que la fête bat son plein, — вдруг раздалось у него за спиной. Обернувшись, он увидел подошедшую Леди Фурину – на ней было платье морской волны с аккуратной меховой накидкой – со своими белоснежными голубыми прядками волосами и синеватыми глазами с выразительными ресницами она чем-то напоминала принцессу. Окинув взглядом развеселившуюся толпу, она сложила руки вместе и взглянула аль-Хайтаму в лицо: — Monsieur, не откажете мне в минуте внимания? Тет-а-тет? — À votre service, madame, — кивнул пианист, следуя за ней. Они отходят подальше, за стены концертного зала – в коридор с высокими арочными окнами. Свет садившегося солнца пробивался сквозь стекло, падая лучами на портреты и афиши на стенах – Фурина подходит поближе к одному из окон, бросая задумчивый взгляд на улицу. — Снова о вашем дуэте, — без лишних предисловий начала она, повернув голову в его сторону – однако ее проницательный взгляд по-прежнему был задумчиво направлен куда-то вдаль. — Вы и месье Кавех. Это… Я солгу, если скажу, что не оставляет следа. Даже когда звучит таким несобранным. Это тот уровень передачи эмоций через поток звуков и нот, достойный восхищения. Она сделала паузу – аль-Хайтам невольно напрягся. Она недовольна их недавним фейлом на прослушиваниях? Что они не оправдали ее ожиданий? Невольно он ощутил, как под рубашкой по самой коже пробежал жар. — Откуда вы черпаете вдохновение, monsieur? Столько красок в вашем исполнении, столько пылкости… Аль-Хайтам так и застыл. А что ему ей сказать? Сказать, что он сам не понимает? Сказать, что у него просто ноги подкашиваются от мыслей о Кавехе – и слава богу, что за роялем можно сидеть? Сказать, что их исполнение сейчас такое же непонятное, держащее в напряжении, манящее – как и их отношения? Сказать, что он просто без ума, и пустил все на самотек? Ну конечно… Сказать о Кавехе? О том, что от искрит энергией, источает ее, как всевозможные источники света? О том, что он – истинное его воплощение – воплощение света и… И вдохновения? — Это тяжело, мадемуазель, — тихо вздыхает он, пытаясь подобрать нужные слова. Не рассказывать же ему о том, насколько он успел сойти с ума за несчастные полгода – даже чуть больше. — Тяжело объяснить… и тяжело в целом. Нам бывает непросто понять друг друга. Иногда очень непросто. Фурина многозначительно помолчала, а затем вновь посмотрела на него. Во взгляде ее будто таилось что-то – хитрость? Мудрость? Может, знание какой-то несомненно важной истины? Наставление? Аль-Хайтаму бы не помешало… — Путь к звездам, месье аль-Хайтам, — вдруг заговорила она, поднимая взгляд куда-то на еще не поглощенное сумерками небо, — лежит через тернии. Он никогда не бывает легок. Преодолевая непонимания, сомнения, собственные тайны и страхи… Мы открываем путь, что рождает свет издалека. Аль-Хайтам посмотрел ей в глаза, а затем тоже на небо. Ему не всегда было понятно. — Знаете, в музыке мы тоже ищем свет – это вдохновение, — продолжила Леди Фурина, украдкой поглядывая на него. — Нет ничего такого в том, что вы его еще не нашли. А может, просто пока не развидели. Это происходит далеко не сразу – на все надо время. Я люблю бывать в непривычных мне обстановках – и что-то новое приходит мне само. Новые идеи – новые мысли касательно тех или иных вещей. Она снова делает паузу, разворачиваясь спиной к окну и обращаясь уже непосредственно к аль-Хайтаму: — В ближайший выходной я бы хотела со всеми музыкантами вместе отправиться на Монмартр. Величие Сакре-Кёр, романтика аллей – в казалось бы простых вещах несомненно найдется что-то, что может вдохновить. Помочь найти искру. Вы же составите компанию? Я была бы рада увидеть ваш коллектив на прогулке. Монмартр открывает сердца – и развязывает языки. Предложение так и повисло перед аль-Хайтамом в воздухе. Провести выходной, общаясь с другими талантами и критиками; ища, как выразилась Леди Фурина, вдохновение и пытаясь забыться в новых эмоциях и впечатлениях. И это было бы славно на первый взгляд. Перед глазами Хайтама видение другое. Дом в пригороде, небольшой и аккуратный. Женщина, уже будучи в возрасте, с объятиями их встречающая. Интересно, а они с Кавехом похожи? За чаем она, может, будет расспрашивать их о чем-то – или рассказывать что-то сама. И наверняка с интересом будет разглядывать его – аль-Хайтаму почему-то казалось, что так оно и будет. А еще перед глазами улыбка Кавеха. Он снова встретил взгляд Фурины. Она не давила, но выглядела заинтересованной. — Savez-vous, madame, — начал пианист аккуратно, — я благодарен вам за личное приглашение, это честь для меня… Но у нас… У меня на выходные уже есть свои планы. Очень важные. Она в ответ не выразила ни недовольства, ни разочарования. Лишь кивнув, Фурина просто улыбнулась ему – невольно Хайтаму показалось, будто бы она и без слов все поняла. — Что-ж, месье аль-Хайтам, — леди протянула ему руку, и тот аккуратно пожал кончики ее аккуратных наманикюренных пальцев. — Тогда я надеюсь, что и в ваших планах найдутся искры света. Bonne chance. — Je vous remercie, madame, — кивнул Хайтам. — Вам и вашему дуэту, — уточнила Фурина, уже разворачиваясь и собираясь вернуться в зал. — Я буду ждать от вас новых созвездий. И так же неожиданно, как появилась, она растворилась в толпе – а аль-Хайтам так и остался стоять у окна. Путь к звездам – ему еще предстоит преодолеть тернии. Он все-таки пока еще не понимал – где на самом деле ищется вдохновение?

***

— Ты все еще уверен, что это хорошая идея? — аль-Хайтам оторвал взгляд от окна и покосился на Кавеха. — Почти приехали – тебе не кажется, что поздновато ты спохватился? — неловко усмехнулся ему тот, а затем легонько коснулся его плеча рукой в успокаивающем жесте. — Не паникуй так. Во-первых, я ее предупредил, что буду не один. А во-вторых, я же ей про тебя рассказывал – ты же сам знаешь. Ей наоборот будет интересней узнать тебя ближе. Ты-то ей точно понравишься. Аль-Хайтам неуверенно поджал губы, опять отворачиваясь к окну и пытаясь отвлечься. Очень иронично – он пытался отвлечься от поездки на встречу на которой планировал отвлечься от всей каши в голове – гениально, браво. И в голову невольно закрадывается мысль о том, что он неоправданно сильно усложняет свою жизнь последние… Дни? Недели? Месяцы? С учётом того, что его жизненным кредо всегда была уверенность в том, что усложнять собственную жизнь как раз-таки глупо – и что с ним сейчас? Глупо всё это вот – он старается сосредоточиться на видах из окна, каждые полсекунды мелькавших перед глазами. Дома в провансальском стиле и коттеджи, садики рядом с ними, мостик через речку – местность чем-то даже напоминала ему ту, куда они ездили в прошлый выходной; единственное отличие – сейчас они ехали в южную часть. И все-таки, он чуть страшился – это всё было как-то странно. Не то чтобы он первоначально не хотел составлять Кавеху компанию – нет-нет, он не настолько дурак. Просто таким непривычным был для него концепт подобных гуляний – как будто знакомство с родителями значило о том, что отношения между ними могли бы быть куда теснее, чем просто дружеские. Но это лишь его химера. Ему бы, может, и хотелось. Такси останавливается у одного из провансальских коттеджей – не сказать, что они сильно между собой отличались, если только не планировкой и некоторыми архитектурными нюансами. Кавех благодарит таксиста по-французски и расплачивается за поездку, шустро выходя из машины и вдыхая приятный деревенский воздух. Пахло лавандой и свежескошенной травой. Аль-Хайтам с непривычки чешет нос, тоже оглядываясь. Признаться честно, то коттедж у матери Кавеха был очень даже приличного состояния – и достаточно миловиден. Аль-Хайтам пробегается взглядом по изгороди обросшей плющом, по беленьким намытым окнам и обилию зелени на участке. Калитка была открыта – сразу видно, что ждали гостей. На террасе, почти в тени от солнца за мольбертом с металлическими вензелями стояла женщина преклонного возраста. Её светлые почти белокурые волосы были аккуратно собраны в типичный пучок, только пряди челки чуть выбивались и лезли в глаза – она время от времени убирала их за уши, так сосредоточившись на полотне. Рубашка с короткими рукавами-фонариками и клетчатая юбка по колено – на ногах светленькие босоножки на небольшом каблучке. Аль-Хайтам ловит себя на том, что невольно улыбается. Они с Кавехом казались безумно похожими. В ней прямо-таки угадывался образ сына. Яркий. Светлый. — Maman! — подаёт голос Кавех, подходя к приоткрытой калитке и касаясь ее одной рукой. Аль-Хайтам с некоторой робостью следует за ним, теребя лямку сумки через плечо. — Кавех, mon chéri! — женщина отвлекается от мольберта и откладывает палитру и кисть на столик с необходимыми инструментами. Быстренько обтерев руки о рабочий фартук, она спускается с террасы и спешит к ним по выложенной плиткой дорожке. Стискивая сына в крепких объятиях, она не стесняется чмокнуть его в обе щеки – Кавех смущенно что-то бормочет, не сдерживая улыбки. Аль-Хайтам невольно тоже улыбается. — Рада, что ты приехал, — женщина наконец отстранилась от него, нежно улыбнувшись – у глаз её и губ можно было заметить несколько мелких морщинок. Тут же она смотрит и на аль-Хайтама, с интересом его разглядывая: — Так это вы, мистер аль-Хайтам? Я Фаранак, очень рада наконец увидеть вас вживую. — Рад знакомству, мэм, — Хайтам кивает ей в знак приветствия. — Кавех мне о вас тоже рассказывал – думаю, нам найдется, о чём поговорить. — Тогда пройдемте, — Фаранак жестом поманила их за собой и направилась к террасе. — Я как раз поставлю чайник и приберу тут – попьём чай на свежем воздухе. Бернард, arrête de traîner, on a des invités! В саду послышалась возня и какой-то грохот – к террасе вышел темноволосый мужчина, примерно того же возраста, что и сама Фаранак. Он был в садовом костюме и рабочих перчатках, чуть перепачканных в земле. — Кавех, рад тебя видеть! — Бернард стянул с рук перчатки и пожал сыну ладонь, поглядывая на аль-Хайтама. По-английски он говорил с явным французским акцентом – это даже забавляло. — Мама говорила, ты тут по каким-то мероприятиям ездишь. Как успехи хоть? — Все путем, — лучезарно улыбнулся ему блондин. — У нас как раз в Париже конференция, вот на выходные смогли выбраться. Кстати, знакомься – это аль-Хайтам, пианист в нашем джаз-бэнде. Очень талантливый. — Ravi de te rencontrer, аль-Хайтам, — мужчина пожал ему руку. — Moi aussi, monsieur, — смущенно кивнул Хайтам. — Я так понимаю, вы супруг мадам… — Да, мы с Фаранак женаты – без малого десять лет, — Бернард убрал грязные перчатки в карман садового комбинезона. — Дайте мне несколько минут, я переоденусь в чистое – а за чаем мы и поболтаем. С этими словами он спустился с террасы в сторону небольшого строения на участке – что-то вроде сарая, только в разы облагороженного и ухоженного: там и инструменты, и садовые принадлежности, и куча всякой всячины. Аль-Хайтам, оставшись наедине с Кавехом, даже невольно расслабился. — Так это твой отчим? — аккуратно спрашивает он блондина. — Да, — кивает Кавех в ответ. — Бернард француз, они с мамой познакомились, когда она сюда по работе переехала. Тут и поженились. Где-то должны были фото со свадьбы остаться… Аль-Хайтам прикусил губу, замечая, будто в чужом голосе звучат нотки тоски – наверное, не стоило так в лоб спрашивать. Невольно вспоминается ему их поход в планетарий в январе – да, Кавех же говорил об отце… Он хочет извиниться, но почему-то все же молчит, так и стоя на месте. — Тебе некомфортно? — вдруг доносится до него обеспокоенный голос саксофониста. — Нет, задумался просто, — он жмет плечами. — Ты, если что, скажи мне, — Кавех покосился на него и чуть улыбнулся. — Пойдем за стол; поздней весной и летом тут частенько ужинают. Я покажу тебе свое место – хочешь, сядешь рядом? Аль-Хайтам ему тоже улыбнулся – и так и ничего не ответив, последовал за ним. И вправду, сидя рядом с Кавехом за красивым плетеным столом, ему все-таки было как-то спокойнее. Наблюдая за тем, как Фаранак приносит чашки с блюдечками, горячий чай со свежей заваркой, Бернард возвращается на террасу уже в чистом, а Кавех помогает матери принести все приборы и вазочку с зефиром и макарунами, он всё же ощущает какое-то давно позабытое им тепло. То, как Кавех перебрасывается с семьей парочкой слов то по-французски, то по-английски, как Фаранак украдкой спрашивает у него, будет ли аль-Хайтам лакрицу, Бернард интересуется, как дела в Йорке – вызывает необычайную смесь эмоций. Теплых эмоций. — Аль-Хайтам, у тебя очень неплохой французский, — замечает Фаранак, протягивая ему чашку на блюдечке. — Приходилось специально для поездок учить, или как? — Спасибо мэм, — кивает тот, отпивая немного чая. — Я в школе был в лингвистическом классе, можно было выбрать второй язык для изучения. Мне всегда это было интересно. — А мне ты об этом не рассказывал, — с наигранной обидой прокомментировал блондин, покрутив ложкой в воздухе. — Я и не знал, что в тебе лингвист живет. — Что-ж, теперь знаешь, — тихо хмыкнул пианист в ответ. — Ну, Кавех, ты и сам-то не сразу в детстве на музыканта тянул, вспомни, — улыбнулась ему Фаранак. — Целыми днями у телескопа, це-елыми. — Ма-ам… — простонал блондин в ответ. — А вот Кавех мне как раз рассказывал об этом, — неловко проговорил Хайтам, улыбнувшись. — У него правда столько знаний по астрономии. Я, честно, столько узнал после того, как мы с ним в планетарий Хейдена сходили. — А про это Кавех и нам не рассказывал, — Бернард потянулся за зефиром. — Я вам и о работе не всегда успеваю рассказать, — пожал плечами блондин, стараясь отвлечься на чай. — Ну и ладненько, — тактично кивнула его мать и повернулась к пианисту. — Аль-Хайтам, может ты расскажешь, как там у вас в группе? — Да тоже все хорошо. У нас до Кавеха не было саксофониста, так что можно сказать, что сейчас даже лучше, — тот взял из вазочки макарун и, надкусив его, едва слышно добавил: — Мы с ним в дуэте играем. — В дуэте? — удивленно переспросила Фаранак. — Очень даже неплохо, — задумчиво произнес Бернард. — Ну, это вообще так случайно вышло, — стесненно посмеялся Кавех, поглядывая на мать. — Там интересная история… За столом повисла неловкая тишина – супруги смотрели то на Кавеха, то на Хайтама. Аль-Хайтам пытался проанализировать – но что-то все равно не понимал. Это слишком лично – слишком интимно. — Кстати, Кавех, милый, — вдруг подала голос женщина. — Я как раз недавно занималась эскизами, мне бы очень хотелось тебе показать. Вы же не против, если мы отойдем? Она взглянула на аль-Хайтама – тот лишь пожал плечами. — Вот и замечательно, — улыбнулась Фаранак. — Если хочешь, то Бернард может пока показать тебе наш сад – сколько он в нем времени проводит, даже подсчитать сложно. Тебе там понравится. — Благодарю, мэм, — слабо улыбнулся аль-Хайтам и приподнялся из-за стола, наблюдая за тем, как два до безумия схожих силуэта скрылись в дверях в коттедж. — Мам, ты что-то хотела? — негромко переспрашивает блондин, проходя по знакомым коридорам. Они почему-то идут на кухню, а не в кабинет Фаранак – а это говорит само за себя. — Он симпатичный, да? — В смысле? Ты о чем? — Ну, ты же не просто так его позвал с собой? — женщина зашла за кухонный островок, ставя на него уже подостывший чайник. — Да? И то, что вы с ним играете вместе… А еще он про планетарий проболтался… — Мам, подожди! — заливаясь краской, помахал в воздухе руками Кавех. — Это вообще-то… — Очень очевидно, милый, я все сразу поняла. — Мам, мам! — блондин судорожно вздохнул, несколько возмущенный ее спокойствием. — Милый, ну я же не могла не поинтересоваться! — поджала губы Фаранак. — Как бы… Тебе не кажется нормальным, что я предполагаю подобное? — Но он же мой коллега, мам, — простонал блондин. — Как будто бы это что-то меняет. Разве искра между музыкантами – редкость? — Он парень! — А я лет десять живу во Франции, Кавех, — женщина закатила глаза, сдувая светлую прядку с лица. — А ты вообще родился в стране, где на каждом углу о свободах кричат. Что тебя удивляет? — Ну почему сразу вот так… — смущенно пробормотал блондин, потирая уши и стараясь угомониться. — Почему бы тебе не подумать, что он мой друг? — Мне почему-то так не показалось, — многозначительно улыбнулась она и тут же отвернулась за сахаром, снова слыша за спиной отчаянное пыхтение. — Смотрит на тебя так. И ты весь такой тоже… Но, ты скажи же – он симпатичен, м? — Это да… Этого у него не отнимешь… — обреченно вздохнул Кавех, успокаивая самого себя и опираясь на кухонный островок – щеки его по-прежнему горели от непонятного смущения. — Мам, но ты ничего не… — Ну пойдем, эскизы-то покажу, — тактично кивнула она, наконец уводя сына в кабинет. Погруженный в свои мысли, Кавех случайно взглянул в окно и невольно улыбнулся – в саду аль-Хайтам внимательно слушал про какой-то новый сорт маргариток, посаженных Бернардом. Конечно – как Хайтам может быть не симпатичен?

***

Хотя Фаранак спрашивала, не нужно ли готовить гостевые спальни, Кавех все равно заявил ей, что на ночь они наверное не останутся. Но так удивительно – весь день пролетел, как один миг; и вот, уже поздний вечер, а они до сих пор даже не думали заказывать такси обратно до города. Бернард принес им старый телескоп, перевезенный матерью еще лет десять назад из их прошлого дома. Он принадлежал его отцу – Кавех чуть ли не дрожащими руками настраивал фокус. — Вот, гляди… — бормочет он, чуть отходя и давая аль-Хайтаму пройти. — Найдешь какие-нибудь звезды или созвездия сам? — Ну, не мне с тобой тягаться, — хмыкнул Хайтам, протягивая руки к окуляру и случайно касаясь подушечками пальцев тыльной стороной кавеховых ладоней – робко поджимает губы, вздрагивая, но не отрываясь. Просто аккуратно, может, даже нехотя, перемещает руку обратно на окуляр, уже глядя в него. — Я нашел Луну – это достижение? — Еще какое, — смущенно посмеялся в кулак блондин. — Я, кажется, вижу Полярную… — тянет аль-Хайтам, чуть поворачивая телескоп. — Это же она? — Да-а… Ты пока очень даже хорошо идешь. Горжусь. Хайтам едва заметно улыбнулся – и даже не смутился этого. Пусть Кавех знает. Они стоят в полумраке в саду у коттеджа – вечноцветущего, наполненного лавандовым ароматом, стрекотом сверчков и тихим гулом деревеньки. И это точно было идиллией – самой настоящей, наполненной спокойствием и умиротворением – а еще немного романтикой. Аль-Хайтам правда находил это романтичным. И чем сильнее укоренялась эта мысль в его голове, тем быстрее билось сердце в его грудной клетке, так и угрожая вот-вот выпрыгнуть – он как будто бы и не сильно был против. И несмотря на бурю уже накопленных за день впечатлений, чувствовал он себя необычайно легко. И то ли это звезды и цветы – то ли Кавех. Кавех. — Честно, больше не знаю, — обреченно вздохнул он, отлипая от окуляра. — Покажешь мне? — Ты не нашел? — невольно блондин усмехнулся, уже занимая место перед телескопом и с точностью профессионала перемещая трубу. — Ты не подумай, ничего такого в этом нет. Мне вспомнилось просто… — Что-то смешное? — аль-Хайтам невольно тоже хмыкнул. — Можно и так сказать. Вот, — он останавливается на одном конкретном куске неба и рукой показывает в его сторону, не отходя от окуляра. — Если присмотришься, то увидишь ее. Эта яркая точка – звезда Вега. Она – ярчайшая в созвездии Лиры – не знаю, видишь или нет… Аль-Хайтам угукает под нос – на самом деле он правда не видел, но какое это имело сейчас значение? Кавех говорит ему что-то о звездах – а сердце из хайтамовой груди уже давно куда-то исчезло – наверное, не выдержало, разорвалось от натиска чувств. — …повезло сегодня. Самая яркая, кстати, на конце, Вега, — его возвращает в реальность чужой голос. — Ты знаешь, это, между прочим, моя первая звезда. — Что значит “твоя самая первая”? — переспросил в некотором недоумении Хайтам. — Самая первая, которую я нашел сам. Мне лет семь было – отец поручил мне это важное задание. Потом в качестве вознаграждения купил мороженое – мама тогда еще ругалась, — ностальгически вздохнул саксофонист. — Ей не нравилось, когда я ел сладкое на ночь. Но то мороженое было самым вкусным в моей жизни, клянусь. Вафельный рожок за доллар и двадцать центов. — Тебе с детства нравилось смотреть на звездное небо? — Мне нравилось наблюдать за работой отца. Ну, и самому смотреть, конечно. Это все было так интересно для меня – ты вот, например, знал, что эта вот туманность, — он указал куда-то в небо – аль-Хайтам опять не понял, — возле Стрельца – центр нашей Галактики? — Никогда не знал, — пробормотал тот. — А живи мы ближе – звездное небо было бы яснее, — улыбнулся блондин. — Я читал это в каком-то толстенном справочнике отца – или не помню, что именно это было. Он постоянно сидел за картами, сам составлял их. Это было… воодушевляюще. — Ты не думал все-таки стать астрономом? — Ну… Кавех как-то замялся, приумолкнув. Он набрал воздуха в легкие, неловко сцепив руки в замок и глядя куда-то в небо – в звездную даль. — Думал, вообще. У меня был отличный склад ума, чтобы пойти по стопам как отца, так и матери – в смысле, и сейчас он таков, — невольно саксофонист улыбнулся. — Я просто… Подумал, что это напрасно. Звезды не каждую ночь светят в небе, сколько ты не ищи. Я хотел быть как он – просто… Аль-Хайтам взглянул на него, замечая некую печаль, отражавшуюся в карминах его глаз – боже, каких же красивых глаз. Он робко касается пальцами чужой ладони, не давая забыть о своем присутствии: — Он ушел потом? — тихо проговорил Хайтам. — У него была экспедиция куда-то за полярный круг. Я просил сфотографировать мне северное сияние, прямо-таки упрашивал его поехать ради этого – у него был выбор согласиться или отказаться от этого. Мама за него все равно переживала, — губы его невольно поджались, а голос стал тише. — Не вернулся. Я все гадаю – а если б не уговаривал? Аль-Хайтам так и застыл, молча стоя рядом – глядя куда-то в небо. — Это не твоя вина, — тихо произносит он, вздыхая. — Знаю. И оба затихли. Кавех положил руку на оптическую трубу, опуская взгляд куда-то в траву – Хайтаму хочется накрыть его ладонь своею. Кавех ему не рассказывал никогда. Это осело где-то внутри, пропитывая чем-то колючим и немного горьким. Ему хочется взять за руку – так ведь обычно делают в кино в подобные моменты тишины? — Меня бабушка растила, — вдруг выдает он, невольно потупив взгляд. Периферийным зрением замечает, как на него поглядывает Кавех. Кавех смотрит, затаив дыхание. Он Хайтаму рассказывал и об отце, и о матери – Хайтам ему обо всем молчал. И что-то трепещущее просыпается в его собственной груди – он в ожидании глядит на аль-Хайтама. Он еще послушать хочет. Аль-Хайтам никогда ему не рассказывал о себе. — У нас дома была огромная библиотека, я в детстве пытался там все книги перечитать, — аль-Хайтам невольно улыбается. — Ей это очень нравилось. Меня особенно интересовали учебные материалы по филологии и всеобщей истории. Но больше по филологии все-таки. Это был мой самый большой интерес – правда, обсудить его я мог только с ней. Я даже тогда подумывал поступать именно на эту специальность. — То есть, — блондин склоняет голову набок, отчего его челка снова чуть-чуть загородила ему обзор, — ты правда мог стать ученым, вместо музыканта? Филологом? — Или лингвистом, — хмыкнул аль-Хайтам, пожимая плечами. — Ну да, мог бы. — И почему тогда?... — В школе я не мог найти друзей по интересу – бабуля решила, что их можно будет найти на какой-нибудь секции или кружке. Почему-то я выбрал музыкальную школу – ну, мне вообще частенько говорили о моих музыкальных данных, поэтому… — аль-Хайтам поджал губы, переводя дыхание – кажется, становилось холоднее. — Ну а мне там как-то даже понравилось – слишком понравилось. Вот все мои мечты о науке и посыпались, как карточный домик. В целом, я и не жалею – это как будто бы даже проще. — А что сказала твоя бабушка? — удивился Кавех. — Она не знала, — аль-Хайтам наконец тоже положил руку на оптическую трубу. — Я остался один, когда поступал в консерваторию. Тишина на мгновение – Кавех тихо бормочет: — Ох… Мне жаль. — С другой стороны, — аль-Хайтам наконец смотрит на него в ответ, — я все равно не один. А Кавех ему улыбается – Хайтам думает, что, наверное, это был бы идеальный момент, чтобы показать ему все то, что таилось за завесой. — Могу представить тебя ученым, — посмеялся блондин. — Мне даже самому интересно – что, если бы я тоже… ну… — Мне кажется, — Кавех снова отворачивается, лишь искоса на него поглядывая. — Ты бы был замечательным астрономом. — Да? — Да, — робко кивает пианист. — Мне нравится, как ты рассказываешь обо всем, что знаешь. Кавех сцепляет руки в замок. — Теперь я даже не знаю, что еще тебе рассказать. Аль-Хайтам поджимает губы – в голове его прокручивается куча мыслей. — Может, ты что-нибудь мне расскажешь? — Кавех невольно сглатывает. — Ну… В целом, могу, — тихо усмехнулся тот. — Бабуля, когда я был маленький, в своем садике выращивала ежевику – я обожал есть ее прямо с кустов. Вот только мне всегда казалось, что ягоды ежевики называются черникой – ну, я честно не знаю, почему так… Я как-то бабуле сказал, что хочу черники – я-то ежевику имел в виду. Она принесла ягоды – а это ну… Не то было… Я сам пошел и отвел ее к кустам в ее саду, показал на те ягоды. Бабуля потом весь день смеялась – даже когда я подрос, она это частенько припоминала мне. Кавех тоже посмеялся – он не стал сейчас уточнять, что вообще-то имел в виду филологию. Он снова становится к телескопу ближе, глядя в окуляр – аль-Хайтам снова заглядывается. А как ему бороться с этим? Да никак. Сердце его снова трепещет. Глаза Кавеха в полумраке вечера как будто бы сияют, отражая в себе свет всех самых ярких звезд. Как аккуратные, но сильные руки, обычно сжимавшие саксофон, сейчас точно настраивали фокус телескопа. Как губы приоткрыты в раздумьях; как тень от выразительных ресниц, которые он каждое выступление подкрашивал коричневой тушью, падала ему на глаза и щеки, размываясь в свете Луны. Как красив он был – и Хайтаму кажется, что голову ему правда кружит. Ему хочется запомнить каждый миг, каждое колыхание – он никогда так никого не разглядывал. Вот, что вдохновляет. — Чего смотришь? — хихикнул блондин, выводя его из раздумий. — Я на звезды смотрю, — мотает головой тот. Кавех в ответ опять смеется. — Эй, гляди! — вдруг он указывает вверх. Усыпанное яркими точками небо рассекала с затухающим хвостом маленькая звездочка – аль-Хайтам дыхание затаил. — Это метеор? — шепчет он. — Да-а! Удивлен, что ты знаешь, — улыбнулся ему блондин. — Ты сам как-то рассказывал, что падающих звезд не бывает. Аль-Хайтам тоже улыбается. Кавех искоса на него поглядывает – губы его приоткрыты, будто он собирался что-то сказать – Хайтам подавил в себе желание: — А ты знаешь, в чем отличие метеора от кометы? — Нет. В чем? — Вообще, метеор – это лишь явление, а не объект. Он сгорает в атмосфере Земли и исчезает, лишь на несколько секунд оставляя за собой светящийся хвост, — саксофонист указал на небо, где уже скрылась “падающая звезда”. — А вот кометы – это небесные тела, которые движутся вокруг Солнца. Могут быть как близко, так и далеко от него – некоторые даже дальше самого Плутона. А вот когда приближаются к Солнцу, то оставляют за собой такой вот хвост. Аль-Хайтам, кажется, опять проваливался в глубины своих раздумий. Кавех не метеор – потому что не исчезает никуда. Потому что он – не явление. Кавех, очевидно, комета – он ярок. Он несется сквозь тьму, расплескивая свет вокруг. Кавех точно комета – в этот раз без сомнений. От влюбленных созерцаний Хайтама отвлекает возня позади – пока Кавех остался увлечен настройкой фокуса, он невольно оглядывается и замечает на террасе две фигуры. Бернард отвел взгляд куда-то в сторону – Фаранак лишь улыбнулась Хайтаму и понимающе кивнула. Хайтам тоже улыбнулся. — О, а это Юпитер, да? Та рыжая светящаяся точка. — Не-ет, это Арктур! Это звезда спектрального типа – ты знаешь о таких? — Нет. Расскажи мне, пожалуйста. Аль-Хайтаму кажется, что вдохновение в терниях все-таки находится – вдохновение это Кавех.

***

Честно, одного выходного аль-Хайтаму все же мало. Вернувшись в отель очень поздно, они сразу же завалились спать – а на следующий день у них опять были поставлены репетиции. Они даже сообщения в чате не проверяли – оба отключили телефоны еще в сам выходной, а остальное не волновало. Он все утро клевал носом, даже под действием свежезаваренного кофе – и все знаки в нотной тетради у него расплывались. Сжав карандаш в руке, Хайтам тяжело вздохнул. Вдохновение это штука, которая приходила к нему несколько невовремя. — …А еще уличные художники! — восторженно кивнула Коллеи, поддерживая разговор – обсуждался вчерашний поход в Монмартр. — Да, мне они тоже понравились, — кивнула пришедшая в лаунж зону Кандакия – кажется, по пути сюда из гримерки она успела где-то прихватить себе лимонад. — Почему вы не говорите о том, какие там прикольные магазинчики? — лениво протянул Сайно. Он сидел на диване рядом с Тигнари, положив свою голову ему на плечо. — Тебя от них пришлось силой оттаскивать, — фыркнул контрабасист. — Ну конечно! Я, между прочим, хотел Нахиде сувенир купить! И-и-и… кому там еще… — он почесал затылок. — Хайтаму вот! Видишь, он, бедный, не высыпается – потому что у него нет… — Хорош чушь нести. — Кстати! — вдруг подал голос Сетос, хитро ухмыльнувшись и покосившись на аль-Хайтама – он сидел на другом диванчике вместе со Скарамуччей, залипшим в телефон, совсем рядом с тем креслом-мешком, на котором устроился сам Хайтам. — А где ты, Хайтам, шастал? Тебе вроде чуть ли не личное приглашение было. — У меня были свои дела, — закатил глаза в ответ пианист. — И Кавех туда тоже включен, да? — подлил масла в огонь менеджер. — Потому что он как бы тоже вчера отсутствовал. — Да? — удивленно приподнял брови вверх. — Ну, получается, у него тоже какие-то свои дела были – с чего вы вообще взяли, что мы с ним именно вместе где-то были? — Ну потому что… — Сетос, а вас с ним так-то тоже в Монмартре не было, — ехидно подметила Кандакия – аль-Хайтам благодарно кивнул ей. — У вас что, тоже со Скарой какие-то важные планы были? — Были, — покосился на нее тот. Сайно лишь присвистнул, а Коллеи неловко поерзала на диванчике и отлучилась, чтобы и себе взять коктейль. Аль-Хайтам снова ткнулся в нотную тетрадь. Композиция какая-то сырая и мутная – минусы вдохновения определенно были в том, что с первого раза зачастую ничего структурированного и не получается. Мелодия упрямо не складывалась. Он сильнее сжимает карандаш – ничего не понимает, хотя отчего-то кажется ему, что он точно на верном пути. Или… — Что пишешь? — спрашивает вдруг Нари. Аль-Хайтам поджимает губы – надо было быстро сообразить. — Реквием, — он пожимает плечами, рисуя вверху страницы звездочку. — Мне на похороны – сыграете? А то я чувствую – еще один вопрос, и у меня мозг откажет. — Такое бывает? — фыркнул Сайно. — Вот и проверим. У него даже заглавия нет – это, наверное, проблема. А, может, стоит пока просто оставить. В любом случае, он никуда… — Народ! — в лаунж зону прибегает запыхавшийся и отчасти растрепанный Кавех – его глаза буквально горели азартом, пока он пытался на ходу нацепить вторую сережку. — Там скоро наша очередь, идем? — О, я за! — Сайно поднялся с диванчика. — Сек, я только галстук надену… Хайтам, давай-ка тоже поднимай свой мягкий зад – нам аккомпанемент нужен. — Ты же пойдешь? — Кавех наклоняется к нему, пока остальные участники бэнда в спешке покидали лаунж зону. Аль-Хайтам потупил взгляд, закрывая нотную тетрадь и убирая ее в свою сумку вместе с карандашом. — А куда я денусь? — наблюдая за тем, как улыбка расплывается на кавеховом лице, он и сам невольно улыбнулся. — Ну и отлично, — кивнул блондин. — Тогда давай скорее – Леди Фурина говорила, нам придется немало выступать следующие пару недель… Практика, знаешь, лишней не будет. — Да? — Хайтам поднялся с кресла-мешка. — Она говорила, что потом объявит об этом и объяснит всё, — развёл руками саксофонист в ответ. — Давай, а то времени немного – тебя бы привести в порядок чуть-чуть. — Иду, уже иду. Аль-Хайтам всё так же думает – Кавех есть вдохновение. Но еще кусочка пазла ему как будто бы не хватало.