We are the champions

Погрузившись в тёплую воду, Дин закрыл глаза. Аромат лаванды с лёгкими нотками мелиссы расслаблял, прогоняя тревоги уходящего дня и возвращая способность рационально мыслить. Дом Кастиэля — приятное, гостеприимное место. Место, где царят покой и умиротворенность. То самое, чего сейчас так отчаянно не хватало. Но самое главное — рядом был Он. Тот, кто готов помочь справиться с любой бедой, истинный Ангел-хранитель, не боящийся ничего, готовый встать на пути у любых бед, чтобы прикрыть собой его, сейчас такого растерянного и попросту разбитого. Дин верил в него. Верил свято и безоговорочно, как в действительно высшее существо, ниспосланное ему свыше, чтобы открыть больное, покрытое страшными ранами сердце, едва-едва научившееся жить и верить. Верить людям, времени, жизни и… Самому себе. Больше всего напугала паническая атака. Винчестер прекрасно помнил это состояние — боязнь одиночества, ночные кошмары, необъяснимое чувство тревоги, надвигающаяся волна страха. Стараясь не думать о встрече в ангаре, парень взял пузырёк с гелем и нанеся его на мочалку, провёл по разгорячённой коже. Пальцы сжали мягкость ткани, выдавливая пушистую пену. Дин сжался и с силой начал тереть кожу. Докрасна, до боли. Раздирая её на груди в области сердца, которое ныло и стонало, содрогаясь в охватывающей ненависти. Да, ненависти! Чёрт, он научился. Давно научился усмирять её, прекратив винить и ненавидеть себя. За тот вечер. За отказ. За собственный страх. Вот только чувство это, трансформировавшись, мутировав как гибрид в лаборатории, стало совсем иным. Дин ненавидел всех, кто был не таким. Будто пытаясь доказать себе, что виной всему не он, а эта самая «ненормальность», он возвел в ранг злейших врагов любого, кто отличался по цвету от нормы. Дин ненавидел геев. Всей душой. И лишь Кас с его чуткостью, нежным отношением и таким трепетным подходом, будто Дин был величайшей для него драгоценностью, смог разбить эту ненависть, приняв, наконец, себя. Лишь с ним Дин понял, что дело было не в Тревесе, не в отказе и даже не в его гибели. Дело было в нём самом. Он просто не мог принять себя, принять истину, единственно для него верную. Рука остановилась, перестав яростно тереть кожу. Внезапный приступ ненависти, накативший так странно, растворился, как пена в воде, едва стоило подумать о Касе. Дин больше не хотел ненавидеть. Он хотел любить. Он сможет это сделать. Уже сможет. Самое главное сейчас — их отношения с Касом. До сегодняшнего вечера Дин ещё не был уверен. Но теперь он точно знал, что окончательно и бесповоротно влюбился в Кастиэля Новака. И эта любовь была взаимна. Значит, главное не потерять настоящее из-за ошибок прошлого.

***

«ТРАГЕДИЯ НА ШОССЕ 47: ПОГИБ МОЛОДОЙ СТУДЕНТ УНИВЕРСИТЕТА». Вчера, поздно вечером, на загородном участке шоссе №47 произошла серьёзная авария, унёсшая жизнь 22-летнего студента Университета Брайтона, Тревиса Миллера. По информации полиции, происшествие произошло около 23:40. Очевидцы сообщили, что мотоцикл на высокой скорости выехал на встречную полосу, где столкнулся с грузовиком, перевозившим строительные материалы. Водитель фуры, 52-летний Дуглас Харпер, не пострадал, но находится в состоянии шока. Тревис Миллер скончался на месте. Спасатели и медики прибыли на вызов в течение 12 минут, однако травмы оказались смертельными. Мотоцикл, на котором ехал молодой человек, был полностью разбит. По словам представителя дорожной полиции, на момент аварии шёл дождь, дорожное покрытие было мокрым. Ведётся расследование причин происшествия. Экспертиза должна установить, находился ли погибший в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. По предварительным данным, тормозной путь указывает на резкое торможение незадолго до удара. Тревис Миллер был студентом первого курса, изучал международные отношения. Преподаватели и одногруппники характеризовали его как «умного, внимательного, невероятно доброго и скромного юношу с большим будущим». О его гибели университет узнал утром, и на кампусе был объявлен траур. Молодой человек рос без родителей, и несмотря на сложное детство, смог поступить в один из престижных ВУЗов благодаря гранту за выдающиеся академические успехи. Администрация университета принесла соболезнования его приёмной матери, Деборе Браун. По неподтверждённой информации, незадолго до трагедии он находился за городом в компании друга, с которым, по словам знакомых, у него была напряжённая ссора. Полиция не рассматривает гибель как криминальный инцидент, но запросила записи с камер наблюдения с близлежащих участков дороги.

***

Узнав про аварию, Дин долго не мог в это поверить. Нет, это была чья-то злая шутка. Тревис не мог погибнуть, просто не мог. Что теперь делать? Как Дину жить дальше? Кое-как найдя в себе силы, он прибыл на похороны, но так и не осмелился подойти к просто утонувшей в слезах Деборе, боясь посмотреть ей в глаза. Он чувствовал себя виноватым в том, что отобрал у матери сына. И лишь когда Дебору, держа под руки, увели, он осмелился подойти к наглухо закрытому гробу. Да, он даже не мог в последний раз увидеть любимое лицо — Тревиса хоронили в запечатанной домовине. Слишком сильны были повреждения и травмы. Так говорили люди, стоявшие неподалёку и грустно вздыхающие о кончине молодого парня. — Его практически размазало о грузовик и завалило выпавшими досками, — тихо вещал стоящий совсем близко офицер Ситли, первым прибывший на место аварии. — Спасать и опознавать было нечего, сплошное месиво. — Но, как же так? — стоявшая рядом с ним женщина утерла влажные глаза платком. — А если это не он? — Он. Его мотоцикл, документы в бардачке. Больше некому, — Стив Ситли вздохнул, покосившись на стоящего возле гроба Дина. — Записи с камер наблюдения подтверждают, что его мотоцикл вылетел с поворота на шоссе 47. Они ещё немного пошептались и направились к выходу. Дин остался совсем один, молча наблюдая как куски земли наглухо засыпают гроб. Он не мог даже плакать. Слёз не было. Он будто застыл, умер сейчас вместе с любимым. И это его, а не Тревиса, сейчас закапывали в землю. В тот вечер он просто свалился без сил. Хотелось нажраться, но организм, измотанный болью, отказывался принять алкоголь. И первая же стопка найденного в баре отца виски, благополучно вывалилась в раковину. Джон и Мэри в это время, как и сейчас, были в Европе, налаживая международные контакты. И рядом с Дином постоянно находился Сэм. Первые две недели он с большим трудом справлялся с истериками и ночными кошмарами брата. Но когда Дин начал каждый вечер пить виски и ситуация вышла из-под контроля, Сэм позвонил Бобби.

***

Бобби Сингер был другом и партнёром Джона всю жизнь. Раньше их семьи отмечали праздники и проводили выходные вместе. Но когда жена Бобби заболела, эти встречи постепенно прекратились. Карен умерла через полгода упорной борьбы с лейкемией. Сингер ушёл в продолжительный запой и, одно время, даже баловался наркотиками. Джон прикладывал огромные усилия, чтобы вытащить друга из этого состояния. Но получалось очень плохо. Бобби просто не видел смысла жить дальше. Знаменитый американский психолог Джеффри Бити, к которому Винчестер обратился за помощью, посоветовал Бобби усыновить маленького ребенка. Это даст мужчине возможность найти причины жить дальше. Джон понимал, что из этой идеи ничего хорошего не получиться. Дело в том, что Карен не могла иметь детей. Бобби очень переживал по этому поводу и всю свою нерастраченную любовь дарил сыновьям Винчестеров. Мэри, переживая за Бобби и видя многочисленные бесполезные попытки Джона помочь, предложила рискованный, но действенный план. Для этого нужно было, как минимум, поговорить с Бобби, который категорически отказывался общаться с кем-бы то ни было. Теперь они ждали день рождение младшего сына, которое Сингер никогда не пропускал. Второго мая, ровно в 12.00, Бобби появился на пороге дома с огромной подарочной коробкой в руках. Праздник прошёл великолепно. Проводив гостей, Винчестеры пригласили друга в кабинет для важного разговора. — Ещё раз поздравляю вас с днем рождения сына, но мне пора идти, — отстранённо произнес Бобби, вставая с кресла. — Мы позвали тебя не для того, чтобы услышать «спасибо», — строго сказал Джон, буквально пригвождая мужчину к месту. — Нам срочно нужна твоя помощь. Взгляд Сингера моментально сменился с равнодушного на обеспокоенный. Да, он был очень благодарен друзьям за попытки вернуть его в этот мир. Просто не желал помогать им в этом. Бобби мечтал прожить всю жизнь с любимой женщиной и детьми. Но видимо Бога этот план не устроил. И когда умерла Карен, он просто не видел смысла жить дальше. Семья Винчестеров, особенно Дин и Сэм, были единственной причиной, которая могла заставить его выйти из полузабытья, вызванного алкоголем. — Что случилось? — Дело в том, что Мэри не очень хорошо себя чувствует и ей посоветовали сменить климат на более влажный. Мы хотим уехать на полгода в Италию, — тихо ответил Джон. — Точный диагноз пока не поставили, но врачи подозревают рак лёгких. Удар был рассчитан верно. Бобби резко побледнел и закрыл глаза. Карен умирала долго и мучительно. Никакие деньги и связи не могли ей помочь. Лейкемию обнаружили на четвертой стадии. И делать что-то было слишком поздно. А представить, что семилетний Дин и трехлетний Сэм останутся без матери… — Что от меня требуется? — Мы не хотим брать с собой Дина и Сэма, — вздохнула Мэри, внимательно наблюдая за мужчиной. — Неизвестно, что будет дальше. Хотели тебя попросить взять мальчиков к себе и оформить над ними временную опеку. — Конечно, я всё сделаю, — серьёзно кивнул Бобби. — Не переживай. За две недели, которые требовались на оформление документов, Сингер сделал в доме ремонт. Две комнаты на втором этаже, с помощью приглашённого дизайнера, были превращены в личные комнаты братьев Винчестеров. Пока Бобби лежал в больнице, окончательно избавляясь от следов алкоголя в организме, Джон нанял целый штат квалифицированной прислуги, готовой обеспечить комфорт и безопасность. И купил милого пушистого щенка, который, со временем, превратился в огромную сторожевую собаку по имени Рамсфилд. С Дином и Сэмом никаких проблем не возникло. Конечно, мальчики немного огорчились отъезду родителей. Но, в общем, восприняли переезд к любимому дядюшке как самый желанный и долгожданный подарок. План Мэри удался. Заботясь о Дине и Сэме, как о собственных сыновьях, Бобби быстро пришёл в себя. Бесконечные хлопоты просто не оставляли времени на жалость к себе. Винчестеры, живя в Италии, времени даром не теряли. Пока Мэри занималась открытием нового магазина, Джон искал новых партнёров и заключал выгодные контракты. После возвращения родителей, Дин и Сэм вернулись в свой дом. Но раз в год, во время летних каникул, обязательно приезжали в гости к любимому дяде. Оливия, новая жена Сингера, очень тепло относилась к мальчикам и с удовольствием заботилась о них. Через два года Оливия родила двойняшек — Джину и Тони. Бобби был абсолютно счастлив, так никогда и не узнав о том, что его возвращение к нормальной жизни было хорошо продуманным планом. Мэри сообщила, что врачи просто ошиблись с диагнозом.

***

Бобби влетел в дом Винчестеров через двадцать минут после звонка Сэма. Он, конечно, пообещал Джону присматривать за мальчиками, но никак не думал, что помощь понадобится так быстро. — Что случилось, Сэм? — взволнованно спросил мужчина, осматривая Дина, храпящего на диване в гостиной. — Давно он в таком состоянии? — Вторую неделю, — вздохнул младший Винчестер. — Но пьёт третий день. До этого он тоже пытался нажраться, но, почему-то не мог, его тошнило постоянно. А вот сейчас… Тревис погиб, столкнувшись с грузовиком на мокрой дороге. Перед тем, как он уехал на мотоцикле, они с Дином сильно поссорились. На следующий день мы узнали об аварии. Дин каждый день ходил на место аварии, а вечерами плакал. Три дня назад он буквально разгромил свою комнату, сжигая их совместные фотографии и вещи Тревиса. А потом напился до беспамятства. — Ясно, — кивнул Бобби. — Давай-ка выпьем кофе и подумаем, что делать. Сингер смотрел, как Сэмми варит кофе и не представлял, куда двигаться дальше. Он знал, что парни были влюблены друг в друга. Нет, Дин ему ничего не рассказывал. Бобби просто видел это и удивлялся, как Джон — ярый гомофоб — мог позволить этому случиться в собственном доме. Либо глава семейства предпочитал ничего не замечать, либо парни были королями маскировки. Но сейчас это было уже не важно. Дин должен прийти в себя до того, как через шесть месяцев вернутся родители. После смерти жены Сингер не мог взять себя в руки больше года. Шесть месяцев — слишком мало. Но попробовать всё равно надо. — Ну и что будем делать? — спросил Сэм, ставя на стол вазочки со сладостями. — Я останусь с Дином, а ты пока поживёшь у меня. Оливии нужна помощь с детьми. Собирайся, я отвезу. Вряд ли твой брат проснётся раньше ночи. Когда Бобби вернулся, Дин всё ещё спал. Проведя в доме ревизию и убрав всё спиртное под замок, он включил телевизор, ожидая пробуждения своего подопечного. Пробуждение было очень тяжёлым. Дин требовал виски. Утверждал, что хочет умереть здесь в одиночестве. Орал, что Бобби не имеет права находиться в доме Винчестеров, потому что он здесь никто. Сингер, помня попытки Джона и свою реакцию, очень старался быть понимающим и терпеливым. Но фраза «Убирайся отсюда нахер. Иначе я вызову полицию и сдам тебя за проникновение на территорию частной собственности», вывела из себя. Бобби отвесил парню такую пощёчину, что след от его ладони прошёл только через неделю. Контрастный душ, крепкий кофе и сон привели Винчестера в чувство. Бесконечный поток извинений и долгий обстоятельный рассказ Дина с редкими репликами Бобби расставили всё на свои места. Через пару дней они вместе съездили на место аварии, установив небольшой могильный камень со скромной табличкой без фотографии. Букет жёлтых роз, слёзы, признание в любви и горькие упрёки. Бобби понимал, что самостоятельно из этого состояния Дин не выберется. Особенно пугали панические атаки, случающиеся всё чаще и чаще. Парень практически не ел и очень редко спал. Найдя самого лучшего психолога в соседнем штате, Сингер с большим трудом уговорил Дина его посетить. Четыре месяца бесконечных разговоров, посещений психолога и места аварии измотали Бобби. Он чувствовал, что готов сорваться. Его собственная трагедия, помноженная на горе Дина, выводила из равновесия. За две недели до возвращения родителей из Милана, Дин попросил Бобби свозить его на могилу к Тревису. Именно на могилу, а не к камню у дороги, куда он обычно приезжал. С момента похорон Дин так ни разу и не решился побывать на кладбище, боясь, что просто морально не выдержит. Сейчас же он чувствовал себя готовым. — Дин, ты же помнишь, что твой психолог… — попытался остановить этот порыв Бобби. — Это в последний раз, — твёрдо произнёс Винчестер. — Я обещаю. По дороге они купили огромный букет жёлтых роз, три стакана крепкого кофе и три шоколадных пончика. Всё то, что любил Тревис. — Пойдём со мной, Бобби, — видя, что мужчина устраивается поудобнее, умоляюще произнёс Дин, — Я не могу… не могу один… Бобби лишь вздохнул и вылез из машины. — Привет, Тревис, — тихо сказал Дин, аккуратно кладя букет на основание памятника и садясь рядом, прямо на землю. — Сегодня я пришёл именно сюда, к тебе, а не на место твоей гибели. Я хочу попрощаться. Он тяжело поднялся и провел дрожащими пальцами по холодному гранитному лицу, высеченному на памятнике в виде байкера на мотоцикле. А потом снова упал на землю. Пальцы гладили красивые пухлые губы парня, сурово смотревшего с фото в строгой чёрной рамке. От боли в голосе Дина, Сингер почувствовал ком в горле. Он быстро моргал, пытаясь прогнать непрошенные слёзы. Встретив Оливию, он также тихо прощался с Карен, стоя на коленях у её могильной плиты. Вот только он никогда бы не подумал, что его практически сына однажды постигнет та же участь — прощаться навек с любимым человеком, парнем. — Знаешь, я думал, если перестану приходить к тебе — станет легче. Потом решил, что если скажу всё — меня отпустит. Но сейчас я здесь, смотрю на твою фамилию на граните, на твои глаза, смотрящие мне в душу с фото и понимаю — ничего не проходит. Ты умер, Тревис. А я остался. Жить. Дышать. Помнить. И ненавидеть, — Дин прижался лбом к холодному камню и слёзы медленно потекли по его щекам. — Но я, всё ещё, люблю тебя. Слышишь? Я тебя, чёрт побери, люблю и ненавижу. Так, как никогда никого. Ты вошёл в мою жизнь, как буря. Всё перевернул. Сделал меня другим. Ты научил меня чувствовать. Смеяться не просто из вежливости. Смотреть на закат — и видеть в нём что-то настоящее. Ты дал мне мотоцикл… но на нём и уехал от меня в смерть. Теперь ты принадлежишь ей. А я остался один. И знаешь, что самое страшное? Ты показал мне, как это — быть счастливым. Как это — любить мужчину, не прячась. Как это — чувствовать себя собой. А потом просто исчез. Как мне теперь жить? Как мне быть, если тот, кто подарил мне счастье, теперь стал просто тенью? Я винил себя. Сначала молча. Потом громко. Потом, у психолога. И всё равно — внутри пусто. Я винил тебя. За то, что уехал. За то, что сел за руль пьяный. За то, что ты меня любил… а я боялся. Я до последнего отказывался называть это любовью. Но как я мог бояться самого настоящего, что у меня было? Мне страшно, Трев. Страшно, что я больше никого не смогу полюбить. Никогда! Как расплата за то, что посмел тогда отвергнуть любовь, которую ты готов был мне дать. Страшно, что никто не посмотрит на меня так, как ты смотрел. Ты ведь всегда видел меня настоящего. Не героя. Не сына Джона Винчестера. Просто — Дина, упрямого, испуганного. И всё равно — любил. Прости. За всё, что я не сказал. За то, что испугался. За то, что не догнал. За то, что сейчас стою тут, с разбитым сердцем, и говорю тебе «прощай», когда должен был говорить «останься». Я тебя люблю, Тревис Миллер. И, может быть, однажды, я научусь жить не ради того, чтобы забыть, а ради того, чтобы помнить. Дин медленно поднялся на ноги. Тело наливалось тяжестью, будто камень, лежащий на груди, стал ещё больше. Но взгляд уже не был таким растерянным. В нём появилось что-то новое — не мир, не прощение, а покой. Он провёл ладонью по мраморной поверхности плиты — короткое прикосновение, как последнее рукопожатие. Потом сделал шаг назад. И ещё один. Ветер донёс тонкий шелест — словно кто-то прошептал его имя. Дин не обернулся. Он знал — это не призрак. Это память.

«Байкеры не умирают

А просто становятся ветром

С дорогой своею сливаясь

И с каждым роднясь километром.

Их души не в небо уходят

Они остаются с дорогой

С неё никогда не съезжают…

Байкеры не умирают».

Он медленно пошёл к машине: руки в карманах, ворот куртки поднят. Бобби двинулся следом, незаметно вытирая слёзы. Темнеющее небо с последними следами заката роняло на землю первые капли дождя. Когда вернулись Джон и Мэри, Дин был в полном порядке. Но Бобби больше никогда не видел его счастливым. В прекрасных зелёных глазах погас свет. За полгода Дин из наивного восторженного мальчика превратился в мужчину, навсегда закрывшего своё сердце для любви. Но самое страшное было не это. Он, из весёлого жизнерадостного парня превратился в камень. Холодный кусок гранита, больше не желающий открывать себя чувству. Смерть любимого навсегда изменила его. И теперь, запретив себе любить, он внезапно взрастил в себе чувство неприязни, а потом и ненависти ко всем представителям нетрадиционных отношений. И самое страшное, что он сам в это верил. Верил, что только так и караются такие «преступления» как неправильная любовь. Её не должно быть. Она не должна существовать. Она обречена. За следующие полтора года Дин был на месте аварии только один раз. Когда его команда выиграла кубок. В то время «Сумеречные Ангелы» ещё не участвовали в заездах. И команда «Ночных Охотников» была лучшей в штате. Всё, как они с Тревисом и мечтали. Проезжающие мимо водители с удивлением наблюдали за парнем, который что-то закапывал под маленькой могильной плитой со скромной табличкой без фотографии. Это была золотая медаль для Томаса Брауна от капитана команды Хантер Вина. Постепенно холодное безразличие отступало. Дин снова учился просто жить, находить маленькие радости в обыденных вещах. И в этом ему очень помогали друзья — его соратники из команды гонщиков. Самым близким другом стал Марк, а ещё были Люк и Оуэн, Сид и Рик… Отличные весёлые ребята, живущие в едином ритме со своим лидером и капитаном. И скоро красивая широкая улыбка вновь начала озарять лицо Дина, когда он, садясь на мотоцикл, гордо вёл колонну своих ребят по дороге в закат. И было лишь одно «но», омрачающее его вполне устаканившееся существование. Вернее, это было «НО!!!» Огромное такое… И Дин вначале не понимал, почему так. Почему его до психоза бесит красавец-капитан «Сумеречных Ангелов» Кларенс? Потому что его команда и он априори сильнее? Потому что гей и даже не скрывает этого? Или потому… Дин не мог, боялся признаться себе и уж тем более принять, что этот мужчина, однажды, одарив синим властным взглядом и крепко пожав руку в сильном захвате явного лидера, отравленной стрелой очарования силы пронзил это, казалось бы, умершее сердце…

***

Громкий писк сообщений, приходящих на сотовый телефон, резко выдернул Дина из размышлений. Что за чёрт? После отъезда родителей в Мадрид, Сэм гостил у Бобби. А так писал сообщения только его младший брат, когда Дина искал отец. Экстренный сигнал SOS. Неужели что-то случилось? Для одного дня многовато будет. Писк прекратился. Вздохнув, Дин тщательно вытерся и, завернувшись в тёплый махровый халат, зашёл в спальню. Телефон лежал на прикроватной тумбочке, бешено моргая. Налив стакан воды и взяв в руки сотовый, Винчестер вышел на балкон. Казалось, он специально тянул время, понимая, что ничего хорошего там нет. Сев в кресло, он разблокировал экран и с удивлением обнаружил, что сообщения, коих насчитывалось штук пятьдесят и которые всё продолжали поступать, были от… Мии??? Это, как минимум, удивило. — Интересно, что нужно этой дуре в такое время? — хмыкнул Винчестер. Он вообще не понимал, какого хрена Мия посылает ему сообщения. Они, кажется, всё уже давно обсудили. Да, в универе при их последнем разговоре, эта девица, напустив на себя налёт значимости и угрожая якобы имеющимися у неё неприятными фактами в отношении него, выглядела вполне убедительно. Но Дина это не напугало. Эта девица, как заправская актриса, могла запросто сыграть всё, что угодно. Да и какие, к чертям, у неё могут быть порочащие его сведения? Успокоив себя таким образом, Дин решительно открыл мессенджер и ахнул. Перед глазами замелькали цветные фотографии, на которых был изображен… Дин в объятьях Каса. Каждая секунда их первого раза была теперь навсегда запечатлена на этих фотоснимках. Полутёмное помещение ангара, мотоцикл и он, прижатый к кожаному сиденью. Всё до единой секунды. Поцелуи, ласки и его восторг в момент высшего наслаждения. Последним шло короткое видео, секунд на тридцать не больше. Но это, как говорится, был самый сок. Яркая вспышка экстаза, крик и сладкий невозможный стон Дина, покорённого смелыми ласками Кларенса. А под всем этим шла гифка ухмыляющегося во все тридцать два красномордого чертёнка с рожками и бородкой и подпись: «Как тебе сюрприз, Винчестер? Думаю, твой обоже тоже будет «счастлив» увидеть это. Наш правильный гетеросексуальный Дин! Ты думаешь я не знаю, кто ты? И если ты устоял перед Тревисом, это не изменит твою сущность. Вот и нашёлся тот, кто сверг тебя с пьедестала гетеросексуальности. А за мои обиды ты ответишь. Жаль его. Он, в общем-то, хороший человек и преподаватель. Но, когда месть вооружается копьями и выходит на охоту, ей плевать, сколько поляжет челяди за смерть короля. Ты заплатишь, Винчестер! За всё! Целую тебя. Некогда любившая тебя больше всего на свете, Мия Веласкес» Когда за спиной хлопнула дверь, Винчестер вздрогнул. Кастиэль зашёл на балкон и, поставив поднос на журнальный столик, нежно погладил парня по щеке. — Дин, ты меня слушаешь? — Что? — Дин, что случилось? Ты обиделся? — Кас присел на подлокотник кресла и обнял его за плечи. — Помнишь, мы говорили, что обязательно разберёмся во всём. Вместе. Расскажи мне, что тебя тревожит. — Да, кое-что, действительно, случилось, — тихо произнёс Дин, опуская голову. — И это может принести нам очень много проблем. Он бы не хотел впутывать Кастиэля в его личную конфронтацию с Мией. Но, как она написала в сообщении, за её месть пострадают и другие, на что лично ей глубоко наплевать. Но одно дело — просто глупая девчонка, которая жаждет крови и отмщения за поруганные чувства и самолюбие. И совсем другое — игры с законом. Касу, как преподавателю, это грозило куда более серьёзными проблемами, чем просто разборки с обозлившимся отцом. А значит, стоит поставить его в известность. Предупреждён — значит, вооружён. — Что ещё случилось? — нахмурился Новак. Ему и так непонятно, что произошло с Дином. А сейчас, оказывается, есть и ещё что-то. — Думаю, что на сегодня нам потрясений достаточно. Рассказывай. Винчестер молча протянул ему телефон. Увидев фотографии на экране, шокированный Кастиэль тихо охнул и невольно сжал его плечо. Да уж! Он, конечно, предполагал всякое. Но вот так… — Их прислала Мия, — сказал Дин, встревоженный молчанием Каса. — Помнишь её глупые намеки на семинаре? Оказывается, у нее был повод вот так разбрасываться туманными фразами. Что будем делать? Кас, пересилив себя, чтобы не выдать Дину внезапно накатившее чувство паники и злости, просто погладил его плечо. — Сейчас мы будем пить чай с пирогом, — улыбнулся он. Весь его вид дышал спокойствием и безмятежностью. Как будто Дин сейчас не показал ему фотобомбы, а просто поинтересовался о планах на вечер. — А потом пойдём спать. Я хотел сварить кофе, но Габриэль сказал, что чай для тебя будет более полезен. Так что… — Подожди, — перебил его Дин, удивлённо моргая, — какой чай? Что нам теперь с Мией делать? Эта идиотка на многое способна. Почему ты так спокоен? Тебя что, совсем не беспокоит, что всё это может вырасти в большую такую проблему? Причем, для тебя, как для преподавателя, — это ещё и нарушение закона. — Нет, не беспокоит. Потому что, как представитель нетрадиционной сексуальной ориентацией и профессор в одном лице, я уже сталкивался с подобными ситуациями. И поверь мне, что эта проблема вполне разрешима. Нужно просто правильно сыграть ту партию, которую предлагает шантажист. Запомни, детка, с теми, кто опускается до уровня шантажа — низкого и подлого инструмента — не стоит договариваться. — Хочешь сказать, что у тебя уже были отношения со студентом? — нахмурился Винчестер, почувствовав приступ бешеной ревности. Из всего контекста сказанной Касом информации он, почему-то, выловил лишь этот момент. — Ревнуешь? — довольно улыбнулся Новак, вмиг прочувствовав это его настроение. — Конечно, нет. Просто в моей педагогической практике уже была не очень удобная ситуация. Одна студентка, не зная что я — гей, постоянно преследовала меня, пытаясь соблазнить. Когда я ответил ей твёрдым отказом, она разозлилась и решила меня подставить. Несколько десятков фотографий, сделанных в Photoshop — и вот меня уже обвиняют в домогательстве и нарушении педагогической этики. К тому же эта сумасшедшая девица утверждала, что беременна от меня. — И чем всё закончилось? — рассмеялся Дин, незаметно для самого себя, беря уже второй кусок пирога. — Или, может, она была права, Кас? И ты не отказал себе в удовольствии соблазнить девицу? — Ну, если бы я и правда это сделал, было бы сложнее доказать что-либо. Но… Я тот, кем являюсь, а доказать, что фотографии — фальшивка, совсем несложно. Ректор университета оказался адекватным человеком. Он пригласил полицейских и в их присутствии допросил студентку с пристрастием. Та во всём и призналась. — Очешуенно! Но, есть один нюанс, Новак. Во-первых, эти фотографии настоящие. И ты знаешь это не хуже меня. Ведь не станешь же ты говорить, что всё, что было в ангаре — лишь режиссёрская постановка умелыми актерами, а не мы с тобой в реальных жизненных декорациях. А, во-вторых, Мия не тот человек, который расколется так легко и сдастся на пороге долгожданной победы. — Не переживай, малыш, всё будет хорошо, я обещаю, — тихо произнёс Кастиэль, беря руку Дина в свои и переплетая их пальцы. — Пойдём спать. Нам срочно нужен отдых. Я уже приготовил для тебя уютную комнату с балконом. И ты отлично выспишься. Ведь сон — самое то, что тебе сейчас необходимо.

***

Сам мистер Новак такой уверенности, которую он сумел вселить в Дина, конечно, не чувствовал. История про студентку, преследовавшую его, была реальной. Только в своём рассказе Кас упустил несколько важных моментов — потраченные нервы, испорченная репутация, потеря нескольких друзей, очень приличные деньги ректору за положительное рекомендательное письмо, переезд в другой штат, долгие поиски новой работы. Если бы не призовые за победу на гонках и приличный капитал, Кастиэлю бы пришлось нелегко. Да, Америка очень толерантна к ко всем своим гражданам. Ты можешь быть любым и жить так, как тебе хочется у себя дома. Но подобные случаи, ставшие достоянием общественности, всегда вызывают осуждение. Кроме того, в отличии от Новака, у Дина есть семья. И если эта история выплывет наружу, у Джона, скорее всего, будут большие проблемы в бизнесе. К тому же, Сэм ещё слишком молод для подобных потрясений. Кас быстро принял душ и, закутавшись в мягкий халат, упал на постель, погрузившись в размышления. Ситуация, конечно, паршивая. И осложняет её то, что Мия, в отличие от настоящих шантажистов, желающих получить нечто при наличии компромата, ничего взамен не хочет. Ей нужна лишь месть. Разгром Дина по всем фронтам. И её не уговорить, не откупиться и не успокоить. Значит, действовать нужно грубо. Задавить авторитетом, заставить отдать фото. Но как? Ещё один вопрос не давал покоя. Откуда они вообще взялись, эти фотографии? Неужели Холланд напичкал ангар камерами? Впрочем, предъявить ему тут нечего — это его личное пространство и имущество. И он в полной мере имеет право установить за ним наблюдение. Вопрос в другом. Кто? Кто и за какие блага слил Мие эти снимки? Хотя, зная распутный характер девицы, можно легко предположить, чем она расплатилась. Но всё это сейчас неважно. Надо думать, как … Из череды мыслей его выдернул лёгкий стук в дверь, и взъерошенная голова Дина просунулась в щель. — Кас, прости, — Дин виновато опустил голову, так и не решаясь войти, — Я, наверное, тебя разбудил? — Нет, что ты! Я ещё не спал. Входи, — Кас присел на постели. — Что-то случилось? Почему ты не спишь? — Кас, я … я не знаю, как сказать, — Дин вошёл и прикрыл дверь. — Мне правда очень стыдно. Я — нормальный парень и совсем не трус. Но… — О, малыш, — Кас улыбнулся и похлопал ладонью по постели, приглашая присесть рядом. — Я понимаю. Нет, ты не трус. Так бывает и с вполне взрослыми и серьёзными и смелыми мужчинами. Незнакомый дом, куча переживаний за день. Хочешь, спи здесь? Кровать большая, и мы вполне уместимся. Ложись. Дин благодарно улыбнулся и скрючился калачиком на краю постели. Он не мог больше там оставаться. Комната, в которой его устроил Кас, была уютной и тёплой. Но парень не ощущал покоя. Паника, сменяясь приступом самобичевания, накатывала волнами. И он не знал, как с этим бороться. Он начал было злиться на Мию, ведь злость обычно помогала отогнать ненужные страхи. А он не хотел бояться. Он сам себе был противен в этот момент, ощущая какую-то безысходность и слабость. А Дин не любил и не хотел быть слабаком. И, чтобы нарастить побольше ярости и избавиться от страха, он схватил телефон. Перечитав ещё пару раз сообщения Мии, Дин собрался было написать ей в ответ какую-нибудь едкость. Но тут взгляд упал на фотографии. Сам не замечая, он открывал файлы и рассматривал снимки. Сердце забилось чаще, кровь, распределившись на «север и юг», прилила к голове и паху, вмиг вздыбив плотную ткань боксеров. И чем дальше он листал, тем сильнее задыхался от накатывающего возбуждения. В конце концов, просто не выдержав, он пошёл в душ, окатив себя ледяной водой, чтобы просто успокоиться. И если холод помог справиться со стояком, то в голове всё оставалось по-прежнему. Промучившись час, Дин поднялся и пошел в комнату Каса… Кас молча лежал рядом, поглядывая на съёжившегося Дина. Вроде в комнате не холодно, но он почему-то немного подрагивает. Вытянув из-под себя одеяло, он аккуратно прикрыл Дина, надеясь согреть. — Кас? — Дин не поворачивался, но было слышно, как дрожит его голос. — Мне не холодно. Но, знаешь. Как-то неуютно. — Я отвернусь, чтобы не мешать тебе, — Кас собрался было повернуться, но тут Дин, запрокинув руку назад, нащупал его ладонь и крепко сжал пальцы, потянув её на себя. — Нет, Кас. Обними. Так спокойнее, — Дин положил его руку на себя и придвинулся вплотную. Кас вздрогнул. Ощущать его так близко, обнимать, прижимая к себе всем телом… — Дин, — дыхание перехватило, а губы сами прижались к затылку, обдавая горячим дыханием. Втянув ноздрями свежий запах морского бриза, Кас тихо, едва слышно застонал. Губы сами побежали по коротким волосам, спускаясь на шею, нашли оголённый участок кожи и прижались к ней, замерев. Он хотел, очень хотел взять себя в руки и остановить то, что скоро пробьёт все заслоны. Но Дин не позволил. Откинув голову и обнажив шею, он сильнее прижался ягодицами к животу Новака и тихо, едва слышно застонал. А потом, резко развернувшись лицом к нему, посмотрел в глаза. — Кас, — прошептали пересохшие губы, — поцелуй меня. Как тогда, в ангаре. — Детка, — Кас утонул в зелени глаз, — ты же понимаешь… Я не могу давить. — Ты не давишь. Я сам хочу этого. Кас, пожалуйста, — рука легла на его затылок, пальцы закрались в темный шёлк волос, скребя ногтями по коже и притягивая голову к себе. Устоять против такого? Нет. Это выше его сил. Кас прижался к любимым губам. Руки сами обвили тело, притягивая и прижимая, а потом заскользили по плечам, стягивая халат. Он целовал осторожно, нежно, будто боясь открыть и выпустить наружу весь огонь, что распалял его тело. Губы не оставили без внимания ничего: щёки, веснушки на носу, глаза, шею и плечи. Дин вздрагивал от каждого из них, прогибаясь и прижимаясь сильнее. И сам, резко дёрнув пояс, развязал халат, что скрывал Каса, обнажая его полностью. А когда тело прижалось к горячему, подрагивавшему от возбуждения члену, Дин, тяжело дыша, посмотрел в затуманенные негой желания глаза и впился в губы уже не нежным поцелуем, требуя силу и страсть. Кас тихо зарычал, переворачивая его на спину и укладываясь сверху. — Дин, малыш, — слова сбиваются, дыхание останавливается. — Что же ты делаешь? Я же не смогу остановиться. Я так хочу тебя. — И не надо. Не останавливайся, — Дин тянулся губами навстречу его рту, прогибаясь под ним и раскрывая ноги, будто приглашая. — Кас, не останавливайся… — О, Господи, детка! Любимый, — прошептал Новак, впиваясь поцелуем в ямочку между ключицами. Он стекал медленными ласками всё ниже, рисуя на любимом теле узоры языком. И плавно сходил с ума, просто ощущая ответ в виде дрожи и сладких стонов Дина. Он быстро стянул боксеры и чуть не взвыл, увидев перед глазами покачивающейся и наполненный член. Обведя по кругу влажную, сочащуюся предэякулятом головку, Кас снова застонал, на это раз мучительно громко, и втянул её в себя, лаская неистово, засасывая член глубже, и вновь выпуская. Рот истекал слюной, погружая в себя всё это великолепие, и Кас уплывал в восторге от наслаждения, от возможности ласкать его. Почувствовав настойчивое подергивание, он понял, что Дин совсем близко. Да, он бы очень хотел довести любимого почти до края, а после, взять, войдя в него. Но увидев, как его мальчик, погружаясь в водоворот готового снести его экстаза, стонет в восторге, сжимая его волосы и не давая ласкам прекратиться, продолжает. Потому что видеть его наслаждение для Каса важнее во сто крат, чем получить его самому. Но настойчиво ноющий член требует внимания. Кас просто ложится удобнее и, сжав его, начинает двигаться в такт со своим ртом. И вот он — сладкий миг блаженства. Дин, практически выгнувшись и замерев в самой глубине, вскрикивает и дрожит, сносимый волнами экстаза. Тёплое наслаждение проливается в горло, заставив Каса сглатывать. Но в этот миг экстаз накрывает и его. И, одновременно с Дином, он выплескивает свое желание на белые простыни. Несколько минут полного вакуума. Нет ничего вокруг. Лишь шелест волн в голове. Кас тихо поднимается на руках и, подтолкнувшись, ложиться рядом с Дином, целуя шею и подбираясь к уху. Он больше не хочет и не может скрывать чувства. — Дин, мальчик мой. Люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, — слезы солёными каплями по щекам. Он признался! Дин открывает затуманенные глаза. Он тоже хочет ответить. Ответить тем же. — Кас, покажи мне. Покажи свое сердце, объятое пламенем любви и пробитое крестом. То самое, что наколото на твоей груди. Кас молча приподнимается, давая возможность Дину увидеть татуировку. — Эта буква. Ты говорил, что это первая буква имени того, ради кого ты наколол это сердце, кого ты любишь, — Дин проводит пальцами по рисунку и, дрожа, выводит большую букву «D» в центре. — Кто он? — Неужели ты не понял? — Кас улыбается, сжимая его пальцы. — Это ты, Дин. Ради тебя бьётся это сердце. Люблю тебя, мой мальчик.

«I was born to love you

Я в этом мире неспроста: прими любовь мою;

With every single beat of my heart.

Свой каждый вдох и сердца стук единственной дарю.

Yes I was born to take care of you

Тебя беречь и защищать пришел я в этот мир,

Every single day of my life.

И превратится жизнь с тобой в один прекрасный миг»

Queen «I was born to love you»

Дин сжимает пальцы на груди Каса, будто пряча это сердце и, посмотрев в глаза, отвечает: — Я тоже люблю тебя, Кастиэль...