We are the champions

Дин стоял один на краю шоссе. Слева — густой лес, чёрный, как чернила. Справа — обрыв, где не видно дна. Небо было кроваво-алым, будто закат застыл в вечности. Лёгкий туман стелился по дороге, змеился под ногами, затягивая трещины в асфальте, словно прятал правду, которую не хотел видеть. Вдоль дороги стоял мотоцикл. Тот самый, что когда-то подарил ему Тревис. Тот самый, на котором он уехал — в дождь, в ночь, в смерть. Только на этот раз на нём сидел Кастиэль. Куртка расстёгнута, волосы растрёпаны ветром. Голубые глаза — печальные, глубокие, бесконечно знакомые. Он не говорил — только смотрел. Но в этом взгляде Дин видел всё: любовь, прощение и… прощание. — Кас, — прошептал Дин. Он пытался сделать шаг вперёд, но ноги не слушались. Его будто пригвоздило к асфальту. Кастиэль посмотрел на Винчестера долгим взглядом и натянул перчатки. Потом протянул руку. Как будто хотел дотронуться, чтобы попрощаться. В следующую секунду Кас отвернулся и завёл двигатель. Неожиданно поднялся ветер. Сильный, холодный, обжигающий. — НЕ НАДО! СТОЙ! НЕ УЕЗЖАЙ! — в ужасе закричал Дин. Но Кас не слышал. Или не хотел слышать. Просто посмотрел на него в последний раз. — Ты уже выбрал, — беззвучно прошептал он. Взвыл мотор, ослепляя Винчестера фарами. Мотоцикл рванул вперёд, колёса с визгом разрывали асфальт. Дин бросился за ним, но ноги вязли в тумане. — КАСТИЭЛЬ! ПРОШУ! — в голосе рвалось всё: отчаяние, вина, любовь, страх. Шоссе 46. Мотоцикл летел навстречу огромному грузовику, водитель которого отчаянно сигналил и моргал фарами. Вспышка света… Оглушающий грохот… Тишина… Словно в замедленной сьёмке, мотоцикл переворачивается в воздухе. Кас, как сломанная кукла, падает на землю. Лицо в крови. Глаза открыты. И в них — отражение самого Дина. Одинокого. Потерянного. Навсегда. Винчестер падает на колени и кричит. Кричит так, что небо начинает рушиться. Лёгкие разрывает от этого крика, боль в груди прошибает насквозь. Земля под ним трескается, дорога проваливается в бездну. Всё вокруг темнеет. Падают звёзды. Мотоцикл горит в огне. Он хватает тело Каса, прижимает к груди и качает, как ребёнка. — Прости… — шепчет он, но голос дрожит, срывается. — Прости, что я впустил тебя в свою жизнь… Позволил себе поверить… Что ты не уйдёшь, как все. Он держит тело Кастиэля, прижимает к себе, словно пытается вернуть ему тепло, жизнь, дыхание. Но пальцы скользят по холодной коже. — Я испугался. Не тебя — себя. Ты дал мне понять, что любовь — это не слабость, а сила. Но я… я слишком долго жил в мире, где любовь была роскошью. Где она всегда превращалась в боль. Кас не отвечает. Его прекрасные глаза тускнеют. Но черты лица спокойны, будто он просто уснул. Но Дин знает — это не сон. Это конец! — Ты стал домом, который я боялся построить. Надеждой, которую я не осмеливался держать в руках. Ты… Ты был моим светом. А я… я снова выбрал тьму. Это я виноват. Я проклят, Кас. Проклят навеки быть один. Не достоин любви. Дин утыкается в плечо любимого, сжимая его крепче, словно может удержать от распада саму реальность. — Я не хотел тебя терять. Я не хотел тебя ранить. Но всё, к чему я прикасаюсь, ломается. Ты должен был знать. Ты должен был уйти раньше. Почему ты остался? Почему полюбил меня? — голос срывается на хрип. Он поднимает взгляд, глядя в мертвые глаза как в зеркало своей вины. — Ты обещал, что не бросишь меня, Кас. Ты обещал… А теперь ты стал призраком — таким же, как и Тревис. Как я сам, — слёзы текут по лицу. Земля дрожит. Воздух тяжелеет. — Ты был моей надеждой… А теперь ты — моя кара. И если есть кто-то там, наверху… — он запрокидывает голову и кричит в чёрное небо, — забери меня. Забери вместе с ним. Или верни его! Верни мне его! Но небо молчит. Оно хмуро и серо. Оно нависает свинцовыми тучами, пряча во мраке проблески света. Как и надежду. И в этом молчании — абсолютная, безжалостная, ледяная тишина. Дин остаётся один. Один в мире, где нет ни света, ни тепла. Где голос Мии смеётся отовсюду — как эхо в гробу: — Ты сам его убил. Ты губишь всех, кого любишь! Потому что ты не можешь любить. Холодный камень. Сердце в граните. И это не моя месть, нет. Это твоё проклятие. Ты заслужил его. Так живи с ним и мучайся. Он зажимает уши руками, но смех становится громче. Крики Тревиса, страшный крик его матери, грохот аварии. Дин закрывает глаза. И там, в темноте, грязные комья земли осыпаются на него, как когда-то, на заколоченный гроб его первой любви. — Нет, это не правда! Не правда! Я могу любить. Я люблю его… — всхлип и рыдание, смешанное с обрывками слов. — Лю-блю… А когда открывает — мир рушится, и он падает, падает, падает в бесконечную тьму…

***

Комната утопала в мягком полумраке. В воздухе висела тяжелая тишина, нарушаемая только частым, рваным дыханием — оно вырывалось из груди Дина, словно он вынырнул из глубин кошмара, где задыхался. Лоб был покрыт испариной, волосы прилипли к вискам. Простыня сбилась, а тело под ней било лёгкой дрожью, как от жара. — Дин… Дин, очнись… Голос был мягким, низким, хрипловатым от волнения. Кастиэль сидел рядом на краю кровати, его ладони были уверенными — одна прижата к плечу Дина, другая касалась его лба. Свет ночника отбрасывал на лицо Каса золотисто-янтарные тени, делая его взгляд глубже, а щёки — чуть более румяными от тревоги. — Ты в порядке… Ты дома. Это был просто сон. Всё хорошо. Я здесь, с тобой… Дин резко приподнялся на локтях, глаза расширены, грудь тяжело поднимается. — Ты… — он не договорил. Только схватил Каса за запястья, как будто боялся, что тот исчезнет, растворится, как сон. Он смотрел в глаза Кастиэля, не дыша. И только потом — медленно, с отчаянием — наклонился и уткнулся лбом в его грудь. Тело Каса пахло чем-то спокойным, домашним — как бумага, дерево, немного кофе. Его руки тут же обвили Дина, крепко, надёжно, как якорь в бурю. — Ты умер, Кас, — голос Дина срывался на хрип. — Ты уехал… на мотоцикле… как он… и… и грузовик… чёрт… я… — Ш-ш-ш, нет. Я здесь. Я жив, Дин. Я рядом. Всё это — не правда. Только ты и я. Здесь и сейчас. Слышишь? Кас провёл пальцами по его влажным от пота волосам, поглаживая затылок. Его прикосновения были мягкими, терпеливыми. Он не задавал вопросов. Просто был рядом. И сейчас этого было достаточно. Комната вокруг казалась отделённой от мира: высокие потолки, тёплый деревянный пол, стены цвета мокрого песка, мягкий свет от лампы на тумбочке. Просторная двуспальная кровать с серым бельём, плед сброшен на край. На подоконнике — кружка с недопитым чаем. Всё здесь дышало уютом и безопасностью, но внутри Дина всё ещё бушевал хаос. — Я думал… — Дин сглотнул, словно в горле застрял крик, слишком тяжёлый, чтобы вырваться. — Я правда думал, что потерял тебя… как тогда… как Тревиса, — его губы задрожали, грудь сжалась от навалившейся паники. Он смотрел на Каса, сквозь слёзы — в прошлое, в боль. — Я не… я не вынес бы этого снова. Ты не понимаешь… — голос стал тише, почти сорвался в шёпот. — Я бы не смог. Жить. Дышать. Снова просыпаться в пустой комнате. Опять… один… с этим ужасом внутри, — он сжал пальцы Каса, как будто тот был единственной реальностью в этом мире, где всё рушится. — Ты стал для меня всем… и мысль, что я мог тебя потерять… — он задохнулся, и наконец слёзы сорвались. — …это убивает меня. — Ты никогда не потеряешь меня, Дин, — голос Каса дрожал, но был полон уверенности и любви. Он прижал губы к его виску — долго, почти с мольбой, будто хотел вписать свою душу в этот поцелуй. Его пальцы нежно сжимали руку Дина, как спасательный круг, не позволяющий утонуть. Затем Кас чуть отстранился и посмотрел в зелёные, ещё полные слёз глаза. — Я не призрак, не боль из прошлого. Я — живой. Я здесь. Я люблю тебя, — его голос стал тише, почти шепотом, но каждое слово звучало, как клятва. — И ни смерть, ни страх, ни боль… ничто не заставит меня уйти. Ты — мой, Дин, а я — твой. И я никогда тебя не покину.

***

Постепенно комната снова погрузилась в тишину. Кас, всё ещё сидевший рядом на кровати, держал Дина за руку, глядя, как тот успокаивается, дыхание выравнивается, веки опускаются. Тело расслабилось, но… ненадолго. Минут через десять Дин начал метаться в постели, словно сон вновь превращался в кошмар. Лоб стал ещё влажнее, кожа — заметно горячее. Кас обеспокоенно наклонился, проводя ладонью по щеке любимого. Температура поднималась. — Нет-нет-нет… — пробормотал он почти беззвучно и, встав, пошёл за термометром. Когда он вернулся, Дин уже метался в бреду, губы шептали невнятные фразы. Кас осторожно сунул градусник подмышку, отодвинул прилипшую ко лбу прядь и прошептал: — Ты в безопасности, Дин. Я здесь, я рядом. — Тревис… не уезжай… не оставляй меня здесь одного… снова… я… Кас… прости меня… Кастиэль замер, понимая, что Дин блуждает где-то между прошлым и настоящим, путая имена и чувства. Но он не чувствовал ревности. Только боль. Смотрел, как лицо Дина бледнеет, как веки дрожат от жара, как пальцы судорожно хватаются за простыню — и сердце сжималось от боли и страха за любимого мальчика. — Держись, пожалуйста, — прошептал Кас, вцепляясь пальцами в его ладонь. — Не оставляй меня, Дин. Не уходи в этот чёртов кошмар… Он наклонился, целуя горячий, потный лоб, как будто этим мог вытянуть жар, как будто его губы могли забрать весь этот бред и боль. Посмотрев на дисплей термометра, Кастиэль резко побледнел. 39,6°C! Схватив телефон, набрал номер брата. — Касси, что случилось? — подняв трубку с пятого гудка, сонно спросил Габриэль. — Прости, что разбудил. У Дина жар. — Иду. Когда раздался стук в дверь, Кас вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Габриэль — в домашней футболке с дракончиком и клетчатых пижамных штанах. Но в его глазах уже светилась профессиональная сосредоточенность, которая проявлялась только в самых редких случаях — когда брат действительно волновался. — Что произошло? — спокойно спросил Гейб, быстро проверяя зрачки, пульс и дыхание Винчестера. — Температура 39,6. Он… перенёс эмоциональный стресс, — тихо объяснил Кас, стоя сбоку, сцепив пальцы за спиной, чтобы не выдать дрожь в руках. — Сначала просто трясся, потом начал бредить… — он опустил взгляд. — Звал какого-то Тревиса и плакал. — Хорошо, — кивнул Габриэль, доставая из медицинского чемоданчика всё необходимое. — Сейчас уколем жаропонижающее. Я добавлю седативное. Пусть организм отдохнёт. Кастиэль сел на край кровати, придерживая плечо Дина, пока Гейб осторожно вводил иглу в вену. — Это сработает? — голос Каса дрожал. — Температура должна упасть в течение часа. Главное, что он не без сознания и реагирует. Ничего критического, братец. Главное — сбить температуру и не дать начаться судорогам. Уверен, что он справится, — Габриэль убрал инструменты и повернулся к брату. Кас стоял рядом с кроватью, напряжённый, как натянутая струна. Лицо его было бледным, губы сжаты в тонкую линию, а под глазами залегли глубокие тени. — Теперь — вниз. Ты выглядишь так, будто сам на грани обморока. Пошли, поедим и выпьем кофе. — Я сейчас приду. Закрыв за Гейбом дверь, Кас сел на край кровати, тяжело выдохнув. Постепенно Дин начал дышать спокойнее. Губы уже не дрожали. Щёки оставались алыми от жара, но движения стали медленными. Кастиэль молча смотрел на Дина — на того, кто внезапно стал самым важным в его жизни. В один момент любовь вознесла их на Небеса, а теперь… Кас почти его теряет. — Если ты меня слышишь… знай, я здесь. И я никогда не уйду, — Новак осторожно погладил его по волосам. Даже если ты сам не уверен, что хочешь этого. Даже если тебя разрывает прошлое. Просто знай, просто верь, что оно осталось позади. И теперь больше не будет боли, я с тобой. Всегда с тобой, потому что… — он наклонился ближе. — Потому что я люблю тебя. И в этот момент ресницы Дина дрогнули. Он не проснулся, но пальцы слабо сжали край одеяла. И впервые за ночь, в этой комнате, наполненной запахом лекарств, пульсом тревоги и эхом кошмаров, возникла тишина, в которой теплилась надежда.

***

Кас молча сидел за столом, обхватив ладонями чашку, из которой давно ушло тепло. Его глаза устало следили за каплями, стекающими по бокам. В уголке губ напряжение. Габриэль молча открывает шкафчик, достаёт бутылку коньяка и две толстостенные кружки. Наливает щедро — кофе, немного ликёра, плескает коньяк сверху. Садится напротив. — Ты так на него смотришь, как будто он для тебя воздух, Кас. — Он и есть воздух, Гейб. Я без него задыхаюсь, не могу существовать, понимаешь? — Кастиэль медленно поднимает взгляд. В глазах застыл страх. — Я просто… я не знал, что можно так сильно кого-то бояться потерять. — А теперь знаешь, — тихо, без усмешки, что не совсем характерно для Габриэля. — Потому что ты влюбился. По-настоящему. Без дурацкой теории, без Ангельской сдержанности, без отговорок. Влюбился с головой. — Я видел, как он страдает, Гейб, — Кас отворачивается, губы дрожат. — Он сжимал простыню в кулаках, зовя кого-то… Тревиса. Я не знаю, кто это. Возможно, в жизни Дина этот человек играл важную роль. Но я не настаиваю. Я просто знаю, что однажды, он сам расскажет мне всё. И я не ревновал, не злился — я просто… Я хотел в этот момент вырвать себе сердце, отдать душу, если бы это облегчило его боль хоть на грамм. — Кас, — голос брата становится мягче, — ты не виноват в том, что было в прошлом. Но ты можешь стать тем, с кем Дин построит своё будущее. — А вдруг я не справлюсь? — хрипло выдыхает Кастиэль. — Ты уже справляешься. Каждый день. Но я вижу, что ты тоже тонешь. И если ты не выговоришься, ты утонешь вместе с ним. — Мия прислала фотографии, — чуть слышно произносит Кас. — Какие? — вскидывает брови Гейб, будучи немного в курсе ситуации. — Та ночь. Наша первая… в ангаре в поместье, — голос Кастиэля срывается. — Они интимные. Очень. Там всё, понимаешь? От первого поцелуя до… И она знает, что это разрушит Дина. Его образ. Его мир. Его попытки собраться. Всё, что мы пытаемся построить сейчас. Резко ставя кружку на стол, Габриэль вскакивает на ноги и начинает ходить по кухне. — Твою мать! Это уже не просто месть. Это садизм помноженный на шизофрению. Но, Кас. Ты прости. Я понимаю, что ты думаешь только о нём. А о себе ты подумал? Ты — взрослый мужчина, преподаватель. И тебе очень выйдет боком связь со студентом. — Мне плевать, Габриэль. Я отвечу, если придётся. Но мне нужно защитить его, и я не знаю, как это сделать, — Кас с трудом сдерживает дрожь в голосе. — Боюсь, что потеряю его — не из-за неё даже. А потому что он уйдёт сам, решив, что я — напоминание о боли. Той самой, что когда-то, пусть и совсем не по моей вине, разбила его сердце, — мужчина закрывает глаза. — Боюсь, что когда он проснётся, то не будет тем же. Что отвернётся, потому что стану для него грузом. — Ты правда так его любишь, да? — мягко, без поддёвки, спросил Гейб, снова усаживаясь напротив. Его проницательный взгляд ощупывал усталое лицо брата. Вопрос риторический, и Гейбу не требовался ответ. Он и так всё видел. С первой минуты, как они очутились в ангаре, и Кас упал на колени рядом с лежащим без сознания Дином. С первых слов, там, в аэропорту, когда брат сказал, что его другу нужна помощь. С того самого момента, как Гейб просто наблюдал, как бережно Кас несёт на руках парня в машину, прижимая так, будто это величайшее сокровище на свете. Но задал он его неспроста. Иногда слова, которые прячутся внутри, невысказанные, скрытые, разъедают душу. И его брату сейчас, как никогда, требовалось признание. Открытое и искреннее. Пролитое словами, освобождающее сжимающие душу путы. Кас лишь кивнул. Любит? Это просто слово. Оно не отражает всей глубины чувств, что он носит в груди. Оно не передаёт всех эмоций, что кружатся в нем как закручивающийся в спираль вихрь. И оно лишь термин, не способный донести то, что он хочет сказать. Дин — его мир, его Вселенная, его океан. Его дыхание, пульс и кровь по венам. Его счастье и беда, его сладость и проклятие, его взлёты и падения. Дин просто его жизнь. Кас распахнул халат, в который зябко кутался, открывая взору брата тату. Это самое малое, что он мог сказать. Несколько секунд было слышно только, как стрелка часов щёлкает по кругу. Габриэль посмотрел на него с тем вниманием, которое редко выдавал. Оглядев сердце, объятое пламенем и пробитое крестом, из которого каплями вытекала жизнь, он всё понял. Его голос стал ниже: — Я знаю, что значит — любить по настоящему. Кас удивлённо поднял глаза. Габриэль долго смотрел на дрожащую поверхность тёмного кофе, словно там, на дне чашки, прятался тот единственный ответ, который он искал уже слишком много лет. Потом, не поднимая глаз, начал говорить, тихо, почти шёпотом: — Её звали Кали. Как древнюю богиню. Короткое имя, похожее на порыв ветра. Она была именно такой. Сумбурная. Смешная. Светлая. Мы познакомились на благотворительном вечере, где я читал лекцию о восстановительной медицине. Я был в костюме и галстуке, зажатый, как в броне. А она… — он усмехнулся, — она появилась в длинной юбке, вся в краске, с волосами, заплетёнными в какую-то безумную косу, и с бутылкой лимонада в руках, который пронесла через охрану, притворившись волонтёром, — он на мгновение замолчал, вспоминая. — Я даже не сразу понял, чем она меня зацепила. Она была слишком живой. Я к таким не привык. Я лечил людей, а она их… рисовала. Ловила на холсте их страхи, радость, одиночество — как будто заглядывала под кожу, без скальпеля. Мы с ней спорили обо всём. Она злилась, когда я говорил, что душа — это просто химия, а я злился, когда она утверждала, что боль можно вырисовать до исчезновения. Кас слушал, затаив дыхание. Он никогда не слышал о Калле. Никогда не видел Габриэля таким — разобранным, уязвимым. И он никогда даже не подозревал, что его весёлый и бесшабашный брат, живущий в моменте, всегда радостный и озорной, оказывается, не просто любил. Он пережил настоящую трагедию. — Мы жили вместе почти год, — продолжил Гейб, теперь уже глядя в одну точку на стене. — Я думал, у нас впереди вся жизнь. Строил планы и считал, что всё под контролем — ведь я врач, чёрт возьми. А потом однажды нашёл в шкафу коробку с медицинскими документами. Оказалось, у неё был рак уже на второй стадии, когда мы только познакомились. Она не сказала. Никому. Только писала письма… письма, Кас, которые прятала между страницами своих книг. Я нашёл их потом, — он проглотил ком в горле и сжал кулак на столе. — Знаешь, что было хуже всего? Она умирала, и я ничего не понял. Думал, она просто устала. Просто стала тише. А потом — больница, один звонок, и всё. Она ушла ночью, без слов и прощания. Как родители… Тяжёлое и вязкое, как густой туман, молчание накрыло кухню. Только тиканье часов нарушало тишину. — Я так и не сказал, что люблю её. Думал, что ещё успею. Что всё впереди. Хотел, чтобы это было красиво, запоминающееся, с цветами под звёздами. А теперь каждый раз, когда я вижу чью-то любовь — настоящую, слепую, сильную, как у тебя с Дином, — я вспоминаю, что бывает, когда молчишь. Когда боишься быть раненным больше, чем хочешь быть счастливым. — Я не знал, — Кас, не сдерживая слёз, накрыл руку брата своей ладонью. — Прости… — Ты не обязан был знать, — Габриэль выдохнул, пытаясь улыбнуться. — Да это сейчас и неважно. Я потерял свой шанс на счастье. Но ты — у тебя он ещё есть. Не повтори мою ошибку, брат. Не держи слова внутри, если твоя душа уже давно их кричит. Потому что однажды ты можешь проснуться, а сказать уже будет некому, — секунду помолчав, он посмотрел младшему брату прямо в глаза. — Поэтому, Касси, если ты любишь этого парня — держись за него. Не отпускай. Не жди идеального времени. Люди не вечны. Сердце можно спасти только, если рискнуть. — Я просто не хочу его сломать, — хрипло ответил Кас. — Он такой хрупкий, хоть и старается всегда быть сильным. Прячет себя, прячет уязвимость и боль, выставляя напоказ фальшивую обертку брутального парня, которого невозможно сломить. Но я знаю, какой он. Я чувствую его, вижу его душу. Он прекрасен. И внутри, и снаружи. И он — единственный, кто держит меня в этом мире. Гейб, я не понимаю. Не могу объяснить этого. Я прорастаю в него, как корни дерева в почву, прорываясь сквозь выстроенную броню и открываю для себя его мир. Настоящий, светлый и такой хрупкий, что становится страшно. — Тогда стань тем, кто держит его, сбереги его защиту, — положив ладонь брату на плечо, улыбнулся Гейб. — Иначе потом всю жизнь будешь пить кофе в одиночестве, вспоминая, как упустил свою любовь. И проклинать себя за то, что так и не осмелился сказать...

***

Свет от уличного фонаря сочится, осторожно проникая в комнату сквозь неплотно закрытые шторы, создавая полумрак. На прикроватной тумбочке стоит стакан с водой, рядом — сложенное полотенце и термометр. Воздух тихий, пропитан запахом лекарств и чего-то домашнего, почти детского — словно в доме, где любят по-настоящему. Кастиэль сидит в кресле у кровати. Голова чуть склонилась вперёд — он не спит, но и не бодрствует. Пальцы всё ещё сжимают запястье Дина, проверяя пульс — как будто одно это удерживает любимого в этом мире. И тут — лёгкий, почти невесомый вздох. Шевеление. Ресницы Дина дрожат. Он моргает и открывает глаза. — Кас? — голос охрипший, едва слышный. — Я здесь, — Новак вскидывает голову, мгновенно наклоняясь ближе. — Ты в порядке? Температура спала. Дин долго смотрит на него, будто не веря. Потом, с трудом произносит: — Ты… был здесь? Всё время? Кастиэль лишь кивает. Дин закрывает глаза, с трудом сдерживая дрожь. Он поворачивает голову к стене, и вдруг — по щекам начинают катиться слёзы. Сначала тихо, почти незаметно, а потом — всхлипы, неостановимые, горькие. — Дин, — голос Каса мягкий и тихий, — что ты чувствуешь? Скажи мне. Я всё пойму и постараюсь помочь. Винчестер вздрагивает. Кастиэль садится на край кровати и мягко гладит его по спине. — Я… — Дин пытается говорить, но горло сдавлено. — Я так боялся… что не проснусь. Или что проснусь, а тебя не будет. Или… что я навсегда останусь там, в этом сне… один… Кас прижимается лбом к его виску. Его дыхание ровное, но пальцы дрожат. — Я бы никогда тебя не оставил. Никогда. Дин переворачивается на бок и прижимается к нему лбом. — Я… не знаю, как это назвать. Всё, что я чувствую, всё, что ты для меня, — он резко всхлипывает, как ребёнок, и обхватывает Каса руками, зарываясь лицом в его плечо и тихо дрожит, сжимая пальцами его руки. — Я раньше не знал, что можно так — безусловно любить. Без страха, без сомнений. Тихие слезы катятся по его щекам, окропляя тонкий трикотаж футболки. И Кас чувствует их. Они жгут прямо через ткань, как кислота. Он замирает, согреваемый этими словами и слезами. Они проникают в сердце, заставляя его трепетать. — Я люблю тебя, Кас. Я люблю тебя так, что иногда кажется, что это убьёт меня, — слова звучат глухо, прячась в ткани. — И от этого мне страшно. Кас ложится рядом и прижимает его к себе крепко, но осторожно. Словно Дин — это что-то хрупкое, почти священное. — Я тебя тоже люблю, Дин. С самого начала, с первой секунды. Ещё до того, как ты меня заметил. С тех пор, как я впервые увидел тебя на гонках. Тогда, год назад в Сан-Диего. Ты был весь в шуме, в смехе, в жизни… А я — тишина. И я захотел быть рядом с тобой. Хоть немного. Но ты казался таким неприступным. Сильный лидер команды, любимец женщин. Мне оставалось лишь мечтать о тебе и радоваться тем крупицам счастья иногда быть рядом с тобой. Просто пожать твою руку, сказать пару слов и видеть. Видеть твои прекрасные зелёные глаза, околдовавшие меня, твои губы, которые так хочется поцеловать, твои руки, которые я бы не выпускал… Кас не в силах сдержать чувства. Он хочет открыть их. Рассказать, что Дин для него значит. Винчестер улыбается сквозь слёзы, и его лицо — чистое, без привычной маски силы. И именно сейчас — он настоящий. — Останься со мной. Пожалуйста. Не уезжай. Не исчезай. Никогда. — Никогда, — шепчет Кастиэль, прикасаясь своими губами к его губам. Лёгкий поцелуй, почти как благословение. Губы, нежно пробегаясь бризом по солёным губам, дарят тепло и успокоение. И в этом поцелуе сейчас сосредоточенно всё. Всё то, что нет возможности передать словами. Их просто не хватит, чтобы сказать… — Я буду всегда с тобой. Что бы ни случилось. Просто знай это. И в ту ночь, впервые за долгое время, Дин засыпает не в страхе, не в одиночестве, а в тепле, окружённый руками того, кто любит его — целиком, до самой маленькой трещинки его уставшего, уязвимого сердца. Он знает, что пришло время отпустить прошлое. Совсем. И ему в этом поможет Кас. Нужно только рассказать, выплеснуть накопившуюся боль в признание, как старый хлам на помойку. Дин больше не хочет носить её в себе. А Кас… Он достоин того, чтобы знать правду.