We are the champions

Двор тёплым вечером был похож на укрытый огнями уголок уюта. Воздух пах дымком от мангала, свежескошенной травой и специями, которыми Габриэль так щедро натирал мясо. За высоким деревянным забором иногда проезжали машины, но здесь, в круге мягкого света лампочек, натянутых между деревьями, всё казалось своим — безопасным, весёлым, почти домашним. На столах стояли бутылки пива, бокалы с вином, большие салатницы. На одном из столов уже лежали закуски: сыр, оливки, ломтики свежего хлеба. Где-то на качелях тихо покачиваясь, обнявшись, спали Хорус и Оуэн, убаюканные прохладным воздухом. У мангала Гейб и Дин деловито переворачивали мясо. Гейб щёлкал щипцами, вдыхал аромат и с видом великого мастера комментировал: — Видишь, Дин, это не просто мясо, это «Гватемало». Тонкий баланс лайма, чеснока и моего обаяния. Без третьего ингредиента всё бы развалилось. — Ты серьёзно? — хмыкнул Дин, переворачивая стейки. — Ну тогда держи своё «обаяние» подальше от костра, а то ещё загорится. Габриэль скривил губы, но не обиделся. Он любил такие подколы. А чуть поодаль, под деревом, сидели Кастиэль и Стэн. У Каса в руках был бокал красного, он слушал внимательно, слегка нахмурив брови. Стэн говорил тихим, но уверенным голосом: — Знаешь, Кастиэль, та история с Мией… я должен сказать тебе прямо. Мы с Габриэлем приложили руку к её отъезду. Иначе бы она не остановилась. Кас повернулся, взгляд его стал настороженным. — Расскажи. Стэн отхлебнул вина и продолжил: — Она слишком увлеклась играми. Шантаж, давление, интриги… . Мы нашли способ — мягкий, но надёжный. Габриэль поговорил с ней от лица университета. Я подстраховал документами и… скажем так, мы закрыли ей выходы. В итоге она подписала заявление на отчисление и уехала. — Ты думаешь, она вернётся? — голос Каса был ровным, но глаза выдавали беспокойство. — Возможно, — честно признал Стэн. — Но у неё уже нет того, что давало ей силу. Сейчас это просто злость. Кас кивнул медленно, переваривая каждое слово. Он сделал глоток вина. — Спасибо вам обоим. За Дина. Стэн ответил короткой, спокойной улыбкой. Тем временем у мангала разговор шёл в другом ключе. Габриэль прищурился и ткнул щипцами в сторону Дина: — Ну, а теперь рассказывай, как у вас с Касом? Только не пытайся отделаться «нормально». Я хочу детали. Дин кашлянул, отодвинул бутылку с пивом и посмотрел на решётку, как будто там был ответ. Щёки заметно покраснели. Он что? Хочет вот прямо подробностей? Нет, ну это, пожалуй, слишком личное. Даже для родного брата любимого. — Ну… всё хорошо, — пробормотал он. — Мы… вместе. Я стараюсь… э-э… ну, ты понял. — Понял, — ухмыльнулся Гейб, но взгляд стал серьёзнее. — Только запомни: если ты хоть раз сделаешь ему больно — тебе придётся иметь дело со мной. И я предупреждаю уже без шуток. Дин дёрнулся, повернул голову и чуть хмуро посмотрел на него: — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не берегу его? — он выдохнул и добавил тише: — Кас — это… единственное, ради чего я держусь. Габриэль, удовлетворённо кивнув, вернулся к мясу. — Ладно, но я предупредил. Через секунду Дин снова нашёл в себе дерзость, поднял брови и усмехнулся: — Кстати, Гейб, а вы со Стэном когда свадьбу играть будете? А то мясо уже готовишь как заботливая жена. Габриэль вытаращил глаза, потом расхохотался и хлопнул Дина по плечу. — Ах ты ж язва! — он даже чуть прыснул со смехом. — Вот женим вас с Касом — тогда и посмотрим, кто кого! Они оба засмеялись, и запах «Гватемало» стал ещё насыщеннее, вплетаясь в вечерние разговоры и звяканье бокалов. Вечер обволакивал всех мягкой теплотой и в этом потоке шуток, серьёзных слов и аромата жареного мяса казалось, что каждая пара здесь нашла своё место. Большой деревянный стол выглядел по-настоящему празднично. На нём теснились тарелки с мясом и рыбой, которое только что сняли с мангала, миски со свежими овощами, хлеб, соусы, бутылки пива и вина. В воздухе ещё висел тёплый аромат специй и дыма, а над головами мерцали гирлянды лампочек, делая вечер уютным. Оуэн и Хорус вышли к столу чуть позже остальных. Они явно только что проснулись, глаза у обоих были немного сонные, волосы растрёпанные, но в том, как они держались за руки, было что-то трогательное и по-детски искреннее. Хорус что-то тихо сказал Оуэну, тот улыбнулся, и они вместе сели рядом. Как будто весь мир сузился для них до одного места за этим столом. Кас и Дин переглянулись, одновременно улыбаясь. План, который они обсуждали, сработал — Хорус и Оуэн наконец-то нашли друг друга. В глазах Каса мелькнула мягкая радость, а Дин, отломив кусок хлеба, тихо пробормотал: — Ну, посмотри на них. Прямо как два подростка, впервые сбежавшие с уроков. — Это хорошо, — ответил Кас, чуть кивнув. — Пусть будут счастливы. Разговоры постепенно оживились. Габриэль щедро разливал по бокалам вино, при этом шутя: — Осторожнее, это напиток богов. Если выпьешь больше трёх бокалов, можешь начать читать лекцию по философии. Стэн скривился, но тут же усмехнулся: — Ну спасибо, Гейб. Лекции и так мои студенты еле выносят, а теперь ещё и ты решил превращать ужин в семинар. Все рассмеялись, и даже Оуэн с Хорусом отвлеклись от собственного маленького мира, подхватив смех остальных. Дин ел с аппетитом, время от времени отпуская подколы в сторону Гейба: — Слушай, я, конечно, ценю твою «Гватемало», но если б ты жил с нами, мы бы весили килограмм на двадцать больше. Причём, я думаю, это не предел. — А что, это был бы неплохой эксперимент, — прищурился Гейб. — Две недели со мной — и посмотрим, выдержат ли ваши джинсы. Кас тихо хмыкнул, и Дин, заметив это, только ещё больше расплылся в улыбке. Вино грело, разговоры становились мягче и глубже. Никто не торопился, никто не смотрел на часы. За столом чувствовалось редкое ощущение — как будто все заботы остались за пределами сада, а здесь есть только любовь, еда и тихий смех под светом лампочек. И в какой-то момент, когда Габриэль поднял бокал и сказал: — За то, чтобы у каждого был свой дом и свой человек рядом, — все без слов согласились. Даже Оуэн и Хорус, сжимая руки друг друга, кивнули так серьёзно, что стало ясно: этот вечер они запомнят надолго. На террасе ещё стоял тёплый аромат мяса, смешанный с запахом дыма и травы. В воздухе витала ленивая вечерняя усталость, как после хорошего праздника, когда все сыты, довольны и чуть захмелели. На столе остались тарелки с недоеденными кусками хлеба и салата, бутылки пива и вина с каплями, стекающими по стеклу. Над головой чернело ночное небо, звёзды сверкали ярче обычного, и казалось, что сад стал уютнее и тише. Оуэн и Хорус сидели рядом, тесно прижавшись плечами. Оуэн, чуть смущённый, всё время улыбался, а Хорус смотрел на него так, будто кроме него не существовало никого. — Пожалуй, нам пора, — тихо сказал Оуэн, бросив быстрый взгляд на Дина и Каса. — Долгий день… — И ночь ещё длинная, — добавил Хорус, чуть подмигнув, и оба засмеялись, не разрывая взгляда. Оуэн снова покраснел и легко кивнул. Он знал, что обещает ему эта ночь и ждал её. А Хор… Он больше не боялся выразить свои чувства. Поэтому, сжав его пальцы, прижался к уху и тихо что-то прошептал. Чем заставил Оуэна закатить глаза и выдохнуть. Они поднялись, по-прежнему держась за руки. Было трогательно видеть, как осторожно, будто боясь разрушить хрупкое чудо, они шагали к дому. — Спокойной ночи, — произнёс Кас мягко. В голосе прозвучала радость и тихая гордость. Дин тоже кивнул, улыбаясь, умилённый этой сценой. Их план удался! Вскоре поднялся и Стэн, обнимая Габриэля за плечи. — Ну что, может, и мы пойдём? — спросил он шёпотом, явно намекая на то, что устал. — А вдруг у кого-то ещё планы? — Гейб хитро прищурился. Дин всё понял сразу. Он встал, потянув Каса за руку. — Пора и нам, Ангел, — наклонившись, прошептал он так близко, что Кас ощутил его дыхание на своей щеке. Кастиэль чуть опустил ресницы, позволив себе улыбнуться в ответ. Они пошли медленно, растягивая предвкушение, и всё же спешка чувствовалась в каждом шаге. Габриэль и Стэн остались во дворе. Они переглянулись и почти одновременно начали собирать посуду. Гейб шутливо подбросил вилку в воздух и ловко поймал, а потом сказал: — Если мы им не поможем, они полвечера будут мыть тарелки, вместо того чтобы… ну, ты понимаешь. Стэн усмехнулся и, собрав тарелки в стопку, ответил: — Знаю я их. С посудой разберёмся мы, а они… разберутся друг с другом. Они работали слаженно и привычно. Габриэль загружал бокалы в ящик, Стэн смахивал крошки со скатерти. Их плечи иногда сталкивались, и каждый раз Гейб нарочито отшучивался, будто так было задумано. И вдруг тишину прорезал звук рингтона. Звонкий, весёлый мотивчик вспыхнул над крыльцом. Дин тут же остановился и обернулся. — Мой телефон, — сказал он, нахмурившись. Но Гейб уже шагнул вперёд, подхватывая аппарат со стола. — Не-не-не, это мой, — произнёс он быстро. На его лице мелькнула ухмылка, слишком натянутая, чтобы быть естественной. Он нажал на кнопку сброса, и экран тут же погас. — Видишь? Просто совпадение, у нас одинаковые рингтоны. Забавная случайность. Дин всмотрелся в него, словно что-то почувствовал. В груди неприятно кольнуло лёгкое, но настойчивое чувство тревоги. Как будто за улыбкой Гейба скрывалось что-то ещё. Стэн тоже заметил перемену. Он видел, как пальцы Габриэля слишком крепко сжали телефон, как уголок его рта дёрнулся, а взгляд на мгновение стал жёстче. Улыбка была, но она не касалась глаз. — Ладно, — протянул Дин, но голос его звучал неуверенно. Кас мягко положил ладонь на плечо любимого, а потом притянул его к себе и коснулся губами его губ. Поцелуй был неторопливый, тёплый, уверенный. Мир для Дина сузился до одного этого прикосновения, до рук Каса, до его близости. Все сомнения и тревоги растворились, словно их и не было. И сейчас ему точно не было никакого дела до телефона, даже если это и его гаджет. Он чуть смущённо улыбнулся, позволяя Кастиэлю вести его дальше. — Пошли, — тихо сказал Новак. — Да, — отозвался Дин, и они вместе вошли в дом, оставив за собой скрипнувшую дверь. На дворе повисла тишина. Слышно было только, как где-то вдали потрескивают угли и шуршит ночная листва.

***

Как только дверь за Дином и Касом захлопнулась, Стэн тут же наклонился к Гейбу. — Кто это был? Габриэль ответил не сразу. Он достал телефон. Экран всё ещё светился пропущенным вызовом. С каким-то раздражением он развернул дисплей к Стэну. На экране красовалось имя: Тревис. Стэн тихо присвистнул, глаза его округлились. — Ну и дела, — выдохнул он, всматриваясь в экран. — Я думал, вы договорились… — Мы и договорились, — процедил Габриэль, резко убирая телефон в карман. Его голос был хриплым от злости, а челюсти напряжённо сжаты. — Он клялся. Он обещал мне, что не будет лезть к Дину. Габриэль шагнул к перилам крыльца, опираясь руками и пытаясь удержаться от того, чтобы не вышвырнуть телефон в темноту. В его глазах мелькнул огонь — не игривый, как обычно, а жёсткий и опасный. Стэн осторожно коснулся его плеча: — Успокойся. Не кипятись. Может, он ошибся номером? Или… просто хотел что-то уточнить? — Ошибся? — Гейб обернулся на него так резко, что Стэн отдёрнул руку. — Ты правда в это веришь? Тревис не делает ошибок. Если он позвонил — значит, у него цель. И я должен знать, какая, — он выдохнул и уже мягче добавил: — Но не здесь. Не при них. Стэн кивнул. Он знал, что спорить бесполезно. Габриэль выглядел так, будто если сейчас не выяснит правду, то просто взорвётся. — Пойдём, — предложил он. — Пройдёмся немного. Заодно… остынешь. Они вышли за ворота. Воздух пах влажной землёй и листьями. Небо было густое, чёрное, с вкраплениями звёзд. Вдалеке темнел небольшой лес. Они медленно пошли в его сторону, и с каждым шагом злость Гейба словно только крепла. Его плечи были напряжены, а руки так и тянулись достать телефон. — Он же поклялся, — пробормотал Гейб, словно сам себе. — Я вытащил его из этой грязи, дал ему шанс, а он… снова за своё. Чёртов Тревис! Стэн молчал, слушая, как в голосе любимого вибрирует злость. Но в этой злости звучала и забота. Габриэль сердится не только из-за нарушения обещания, но и потому, что боялся: Тревис снова причинит боль Дину. А значит и Касу. — Вот и посмотрим, — сказал Гейб, крепко сжимая телефон, — что у него на уме. Но клянусь, если он хоть пальцем… хоть словом заденет Дина — ему не поздоровится.

***

Тем временем, в комнате на втором этаже, царила совсем иная тишина. Кас спал, уткнувшись лицом в подушку. Его дыхание было ровным и спокойным. Иногда он чуть двигался, будто искал Дина во сне, и ладонь его скользила по одеялу. После волнительных ласк и нежного, какого-то мягкого секса, он растаял моментально и сейчас спал, как младенец. Дин лежал рядом, широко раскрыв глаза и глядя в потолок. Сон не приходил. Чем больше он пытался отогнать мысли, тем настойчивее они возвращались. Тот звонок... Он перевернулся на бок, уставившись в спину Кастиэля. Его сердце сжалось от нежности — Кас выглядел таким мирным, таким защищённым рядом с ним. Но эта же нежность подливала масла в огонь тревоги. Кто звонил? Почему Гейб так быстро перехватил телефон? Дин шумно выдохнул, приподнялся и сел на край кровати. Встал и босиком прошёл к окну. Ночь за стеклом была спокойна: сад, качели, темнота за воротами. Всё выглядело так, словно мир уснул, но Дин чувствовал — что-то не так. Он облокотился на подоконник, провёл рукой по лицу. Глупости, Винчестер! Это ничего не значит. Просто совпадение. Но голос внутри не замолкал. Нет, это могло быть совпадением. Он постоял у окна ещё минуту, потом вернулся и лёг обратно. Сначала на спину, потом перевернулся на бок, прижимаясь ближе к Касу, пытаясь поймать его тепло и успокоиться. Но зелёные глаза снова уставились в темноту. Он чувствовал себя загнанным в угол. Всё было слишком хорошо, слишком спокойно в последние дни, и это пугало. Тревога жгла изнутри. Минут через десять Дин снова поднялся. Подошёл к столу, открыл тумбочку, поискал сигареты, но вспомнил, что давно бросил. Он раздражённо щёлкнул пальцами, прошёлся по комнате и снова остановился у окна. Внизу, далеко за садом, в тени леса мелькнул слабый огонёк — экран телефона. Дин нахмурился, напряг зрение. Две фигуры двигались между деревьев. — Гейб… — тихо сказал он вслух, узнав силуэт. И почему-то от этого стало только хуже. Дин снова лёг, закрыл глаза, но мысли кружили по кругу. Он всё чаще смотрел на спящего Каса и думал: Если что-то случится, смогу ли я защитить нас? Ответа не было. Только тяжёлое чувство, которое давило на грудь и мешало дышать. Наконец Дин провалился в сон. Не потому, что устал, а потому что тело не выдержало постоянного напряжения. Но сон оказался тяжёлым, как свинец. Он видел дорогу, уходящую в темноту. Фары мотоцикла выхватывали из ночи полоску асфальта, и этот свет становился всё дальше, как будто мотоцикл увозил того, кто не должен был уезжать. Тревис! Силуэт на сиденье был узнаваемым до боли. Куртка, чуть растрёпанные волосы, привычная посадка. Он даже не обернулся. Просто завёл двигатель и поехал, оставив после себя только клубы выхлопа и резкий запах бензина. — Эй! — крикнул Дин во сне. — Эй, стой! Подожди! Звук его голоса утонул в ночи. Мотоцикл уходил дальше, и чем быстрее бежал Дин, тем дальше становился свет фар. Ноги вязли в асфальте, будто он бежал по трясине, дыхание сбивалось, в груди рвалось отчаяние. Он знал, что кричит, но голоса не было. Только пустота… На кровати тело Дина дёрнулось. Кас, проснувшийся от резкого движения, сел и склонился над ним. — Дин… — позвал он осторожно, касаясь его плеча. — Проснись. Дин застонал сквозь сон, его лицо перекосилось от муки. Он сжал кулаки, будто пытаясь удержать кого-то или себя. — Нет… — прошептал он хрипло, — не уходи… Кастиэль почувствовал, как его собственное сердце сжалось. Он тряхнул Дина за плечо сильнее: — Дин. Это сон. Очнись. Но тот не реагировал. Тело снова дёрнулось, дыхание стало неровным, словно он боролся с кем-то в темноте. Кас провёл ладонью по его волосам, пытаясь успокоить, но тревога только усиливалась. — Пожалуйста… проснись, — почти умоляюще произнёс он, склонившись ближе. Дин резко дёрнулся, выдохнул что-то нечленораздельное и замер, захваченный кошмаром. Кастиэль прижался лбом к его виску и шёпотом повторял снова и снова: — Ты здесь. Ты в безопасности. Я с тобой. Никто не уезжает. Никто тебя не бросит. Он чувствовал, что сон держит Дина слишком крепко, но не отстранялся, продолжая быть рядом — его голосом, своим теплом, прикосновениями, надеясь, что этого хватит, чтобы вырвать любимого мальчика из темноты.

***

Лес принял их в свою влажную тьму, и шаги по хрустящей листве звучали будто отдельный разговор — быстрый, сдержанный. Ветки шуршали над головами, где-то в высоте заскрипел старый дятел, а в воздухе чувствовался предстоящий дождь. Габриэль шёл вперёд, телефон в руке был крепко и чуть болезненно сжат. В груди что-то горело и требовало выхода. Мысли складывались в ряд заготовленных фраз — острых и колючих. Он уже слышал их в голове: «Ты обещал», «Ты не имеешь права», «Опять вмешиваешься». Но когда телефон наконец ответил, из трубки вырвался не тот голос, который он ждал — женский, ломкий от слёз и усталости. — …Дин? — прошептала женщина, и в голосе слышался хриплый испуг. Габриэль замер, и все заготовленные «ножи» внезапно распались в его ладони. Он услышал, как сердце изменило ритм, подумал о том, что он уже готов был брать на себя роль правосудия, а теперь… теперь какая-то часть в нём стала мягче и уязвимее. В ответ он сказал ровно и тихо: — Д… да, я слушаю. Ей некогда было собираться с мыслями. Слова валились, спотыкались, но смысл прост и ужасен: Тревис — в реанимации, инфаркт; местная больница не оборудована; нужна срочная транспортировка; самолёты не выпускают из-за шторма; у семьи нет денег; у Тревиса были планы — дом в Сиднее, билеты, переезд; она умоляет о помощи. — Дин, — голос звенел в мембране, рубя по натянутым как канаты нервам. — Дин, ты его друг. Мне больше не к кому обратиться. Мой сын… Я не могу похоронить его во второй раз. Слушая это, Габриэль почувствовал, как злость отступила, оставив место растерянности, и дальше — странное, болезненное чувство ответственности. Он представил себе женщину у аппаратов, её руки на чьей-то ладони, и этот образ был сильнее всех приготовленных обвинений. — Где он? — выдавил он тихо, почти не в силах произнести привычный рык. — В местной больнице, — дрожащий голос. — У них нет оборудования. Если не перевезут — он не выдержит. Нужен самолёт в Вашингтон. Но… Их не выпускают… шторм. Помоги, пожалуйста… Каждое её «помоги» звучало как удар. — Я приеду, — тихо произнёс Габриэль, — немедленно. Я всё устрою, — и как будто произнес это не для неё, а для себя, чтобы заглушить то, что начало разъедать внутри: вина, страх, стремление исправить. Связь оборвалась. Габриэль опустил телефон и повернулся к Стэну. В его глазах сверкнула новая решимость — уже не карающая, а действующая. — Тревис в реанимации, — произнёс он коротко. — Ехать нужно сейчас. Стэн не стал спорить. Он видел, что у любимого сменилась тональность: из гнева возникла цель. Вместо того чтобы уходить глубже в лес, они оба повернули обратно к дому — быстрым, уверенным шагом. Это было важно: прежде чем броситься в путь, нужно было подготовить всё здесь. Когда они вернулись на участок, на дворе ещё горели остатки огней от вечернего ужина, стол был накрыт беспорядочно: пустые тарелки, бокалы, разбросанные салфетки. Небо над домом угрюмо сверкало молниями. Воздух дрожал от приближающейся бури. Габриэль прошёл в дом и поднявшись на второй этаж, тихо постучал в дверь. Тихое «войдите», и он открыл дверь, мысленно готовясь к вопросам брата. Кас сидел у кровати. Дин бредил. Его лоб покрылся потом, дыхание было неровным. Он метался, что-то шептал, сжимал простыню. — Не уходи… — снова и снова повторял он, и это заставляло сердце Кастиэля сжиматься. — Нет. Только не снова… — Дин, — шептал он, поглаживая волосы. — Это сон. Ты со мной. Но Дин был где-то далеко. В его сне Тревис всё так же уезжал в ночь и… погибал. А он не мог его догнать. Кастиэль не отрывал взгляда, боясь упустить момент пробуждения. Он даже не услышал, как Габриэль и Стэн вернулись. — Кас, — голос Гейба был твёрдый. Он кинул быстрый взгляд на Дина. Плохо дело. Похоже, он чувствует сквозь сон. И сейчас может повториться то, что уже случилось тогда ночью, когда они привезли Дина из ангара, — нам нужно уехать. Прямо сейчас. Кастиэль поднял голову. — Что значит «уехать»? Куда? Почему? — Не спрашивай, — Габриэль отвернулся, чтобы тот не видел его глаз. — Всё будет хорошо. — Ты врёшь, — резко ответил Кас. — Я же вижу. Что случилось? Габриэль подошёл ближе, опустился на корточки, чтобы оказаться на уровне Каса, и положил руку на его плечо, необычно мягко. В его глазах не было издёвки — там была забота. — Я не могу объяснить сейчас всё, — сказал он честно. — Но это очень важно. Мы должны помочь. Доверься мне. Я вернусь как можно скорее. А ты... Ни на шаг от него. Понял, Кас? И когда проснётся, молчи. Всё хорошо. Главное, не дай ему впасть в панику. Будь с ним. Просто будь рядом. Я всё объясню позже, сейчас у меня нет времени. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа и оставив Каса полным страхов и сомнений.

***

Комната была тускло освещена ночником; свет падал мягкой полосой по постели и рисовал на стене длинные тени. Снаружи тихо шуршал дождь — редкие капли барабанили по крыше, а где-то вдалеке послышался одинокий автомобиль, уезжающий прочь. Всё вокруг было спокойно, но этот покой казался хрупким как стекло, которое может лопнуть от любого лишнего вздоха. Кас сидел на краю кровати, сцепив пальцы и не отрывая глаз от лица Дина. По его лбу текли потные дорожки, волосы прилипали к коже, ресницы дрожали. Каждый вздох был прерывист. Он шептал и боролся, но кошмар держал его в цепких руках. — Не уходи… — прозвучало снова, совсем близко, и у Каса в груди защемило так, будто кто-то сжал его сердце рукой. Он наклонился и провёл ладонью по волосам Дина, стараясь не делать резких движений. Пальцы почувствовали влажность, и Кас чуть сильнее прижал его к себе, как будто плотный контакт мог перебить невидимую хватку ночного кошмара. — Дин, — шептал он, — проснись. Это всего лишь сон. Ты со мной. Слышишь? Я рядом. Голос его был низкий, тёплый, в нём была и просьба, и приказ. Он повторял одни и те же слова, как заклинание. Но его слова с трудом доходили до того, кто сейчас был далеко — бегущий по дороге в темноте. Кас вспомнил, как однажды Дин держал его за руку всю ночь после сна, когда ему снилось, что он теряет контроль. Тогда всё казалось таким далеким и искренним. Но теперь, глядя на то, как его любимый мучается, он чувствовал себя бессильным. «Я должен чего-то сделать», — думал Кас, и эта мысль давила сильнее любого страха. Он осторожно взял руку Дина, прижимая её к своей груди, чтобы тот почувствовал тепло и ритм. Затем поднялся, прошёл к раковине и включил кран. Смочил полотенце, аккуратно приложил его к лбу и вискам. Холодок стекал медленно, и кожа под полотенцем чуть побледнела. Это мелочь, но мелочи иногда вытаскивают человека из сна. — Я здесь, — шептал Кастиэль, кладя ладонь на то место, где в груди бьётся сердце. — Я не отпущу. Ты слышишь меня? Дин во сне повернулся, губы сложились в немое имя. Касу показалось, будто он произнёс «Трев…», и от этого в груди у него снова всё сжалось. Он сглотнул, попытался подобрать слова, чтобы как-то прочистить этот путь между реальностью и страшным, куда рука ночи тянет Дина. Сердце у Каса билось так же быстро, как и у Дина. Он вспомнил разговоры, которые они вели ночами, те обещания, которые звучали легко и почти игриво: «Я тебя не брошу», «Я всегда с тобой». Теперь эти слова не были расплывчатой романтикой — они были якорем, к которому он цеплялся всем телом. Он шептал их снова и снова, словно заклинание, как последний щит. Кас подставил ухо к губам Дина и мягко произнёс: — Если ты меня слышишь, сожми мне руку. Просто чуть-чуть. Я знаю, что ты держишься. Дин, слышишь? Сожми. Прошло мгновение, но затем пальцы Дина вздрогнули и сжались на его запястье — слабее, чем хотелось бы, но это была реальная реакция. В груди у Каса что-то ослабло и тут же гордо вздрогнуло — «есть контакт». Но сон возвращался, и тёмные образы тянули Дина назад. Его губы шевелились, он шептал имена, фразы, отрывки — все они казались чужими. Кас чувствовал, как внутри растёт беспокойство. Желание разбудить, разломать крепость сна, было почти физическим: он наклонился и встряхнул Дина за плечо. — Эй! Проснись! — голос сорвался на крик, неуместный, но необходимый. — Проснись, Дин! Я здесь! Я рядом! Дин дернулся, глаза открылись на долю секунды — в них была паника — и он тут же снова закрыл их. Кас уткнулся лицом в его плечо, вдыхал запах кожи и шампуня, и этот конкретный, родной запах был якорем сильнее любых слов. Он продолжал шептать, гладить, разговаривать. Голос его был усталым, но ровным. Он повторял маленькие бытовые вещи — про утренний кофе, про то, какую музыку включит Дин завтра, про план на субботу — всё это было не важно логически, но важно как мост: простые образы, которые возвращают к реальности. И медленно, но верно, дёрганье в теле Дина уменьшалось. Его дыхание выравнивалось, мука на лице смягчалась. И Кастиэлю хотелось верить, что кошмар сдаётся.

***

Трасса тянулась чёрной лентой под фарами, дождь уже начинал сбивать видимость до тонкой плёнки. Стэн держал руль твёрдой рукой, машина резала ночь, и только монотонный шум колёс и редкие вспышки дворников нарушали тишину в салоне. Габриэль сидел рядом, телефон как будто прилип к ладони — пальцы летали по экрану, набирая имена и номера, голос прерывался. И каждый звонок, как попытка выбраться из безысходности. — Джонсон? — говорил он в трубку ровно, без лишних эмоций, — это Габриэль. Да, тот самый. Слушай, у меня экстренная просьба: нужен самолёт, срочно, медицинская эвакуация в кардиологический центр. Шторм? Я знаю. Да, я понимаю риски. Но у нас пациент в критическом состоянии. Ты можешь поднять борт? Любые расходы компенсируем. Пожалуйста. Он говорил коротко и точно. В голосе было холодное настойчивое давление: «Сделай», «Не спрашивай», «Просто реши». Иногда линия оживала: «Да, есть вариант. Но мало топлива. Мы вылетим при условии трёх пунктов…». Гейб перебирал варианты, называл контакты, давал обещания, звонил параллельно другому человеку, успокаивал, договаривался, угрожал, если нужно было. Как врач, который готов на любую хитрость ради жизни пациента. Один за другим номера отзывались: диспетчеры, частные авиакомпании, знакомые пилоты. Кто-то говорил «нет» — шторм, нет экипажа, нет топлива — и Габриэль тут же предлагал решением: запасной аэродром, снабжение на земле, связался со знакомым, который мог обеспечить заправку в пути. Он не оставлял ни одной щели. — Есть вертолёт в соседнем городе, — сказал наконец Гейб, — но погодные условия… можно попытаться. Через сорок минут борт будет готов. Когда Стэн услышал это, он только чуть кивнул и чуть прибавил газ. Дождь усилился, и стекло визжало под дворниками. Он видел по лицу Габриэля, что тот не остановится до тех пор, пока всё не будет включено в цепочку: транспорт, реанимационная бригада, место приёма, место взлёта. — Позвонил и в больницу, — сказал Габриэль, не отводя глаз от экрана. — Они готовы принять пациента, держат свободную операционную. Я узаконил перевозку через администратора. У них готовы койки, подготовлен кардиохирург. Я договорился о сопровождении. Стэн ненадолго притих, а потом спросил прямолинейно, потому что в этот момент ему нужно было понять не только логику действий, но и причину, почему его любимый мужчина, за которого он всегда переживал, делает это лично: — Гейб, — коротко, — зачем тебе всё это? Ты мог бы дать указание и остаться здесь. Почему ты сам? Габриэль на мгновение замер, палец завис над кнопкой «вызов», и в машине повисла пауза, полная дождя и гудения фар. — Потому что, — ответил он тихо, — если Тревис умрёт, для Дина это будет катастрофа. Он никогда себя не простит. А если Дин не простит, то… всё, что у них есть с Касом, рухнет. И они останутся под обломками потерянной любви, — его голос стал тверже. — Я не могу позволить, чтобы ещё одна смерть стала причиной того, что два человека уничтожат себя взаимной виной. Я не переживу, если это будет из-за меня, если я не попытаюсь. Стэн слушал и видел, как меняется лицо любимого: решимость, смешанная с чувством, что это личный счет с прошлым. Он понимал, что в основе этого порыва — не только жалость, а попытка искупить свою вину. Ту глубокую вину, которая почти уничтожила Гейба, когда однажды он почувствовал, что не успел. Когда умерла Кали. — Ты хочешь смыть свою вину? — спросил Стэн мягко. — Делать это за счёт чужой жизни — опасная идея. Габриэль вздохнул. В его груди было одновременно и стыд, и здоровая прагматичность. — Я просто хочу попытаться исправить. И сделать всё, чтобы у них остался шанс жить дальше, вместе. Если Тревис умрёт — Дин похоронит не только его. Он похоронит возможность быть счастливым и станет пленником вины. А Кас… он не выдержит этого. И я… — голос Гейба дрогнул, — я не вынесу, если это будет моей ошибкой. Снова… Стэн слышал в голосе Гейба усталость, и понял: это и есть причина. Не гордыня, не честь, не доказательство силы — а надежда на искупление. Он сжал руль крепче и не стал спорить. Вместо этого спросил практическое: — Где посадка? Сколько до аэродрома? Кто будет встречать? — Семь минут до вертолётной площадки, — ответил Гейб уже по делу, — я договорился о том, чтобы там ждала бригада, машина скорой подхватит в больнице. Я отправил координаты в кардиоцентр — говорят, держат подготовленную операционную. Нужно, чтобы мы успели до подъёма шторма. Я еще добьюсь диспетчерской — пусть пропустят. Ты держи скорость, а я еще раз проверю детали. Он набирал новые номера, параллельно диктуя Стэну, какие дороги лучше объехать и где легче маневрировать. Его голос снова превратился в команду: чёткий, без эмоций, но в каждом коротком приказе слышалось раздражение и страх, как будто он бежит за жизнью и одновременно убегает от собственной тени. — Есть ответ от пилота, — прорычал он, глядя на экран, — они готовы, но требуют гарантий на топливо и сопровождающий наземный экипаж. Я послал подтверждение. Они говорят: «взлет возможен, но по погоде — на грани». Скажите им, что нам нельзя ждать. Стэн понимал, что сейчас любая нерешительность — преступление. Машина врезалась в ночь и дождь, и каждый километр приближал их к точке, где они смогут попытаться вырвать жизнь из лап стихии и времени. — Если что-то пойдёт не так… — Стэн начал тихо, как будто боялся произнести это вслух. — Я знаю, — коротко ответил Гейб, — но не пытаться было бы хуже. Я буду там. И если придётся — я сделаю всё, что в моих силах. Иначе я не смогу смотреть Касу в глаза. Стэн посмотрел на любимого и увидел в его лице ту самую сталь, но с трещиной — место, где горечь прошлого пробила насквозь. Он нажал на педаль чуть сильнее, и машина промчалась в ночь, оставляя за собой лишь свет фар, дождевые полосы на стекле и висящую в воздухе надежду, которая теперь зависела от минут и решений.

***

Аэропорт пах горячим бензином, резиновым запахом шин и металлической свежестью заправочной станции. В ангаре холодный свет ламп бил прямо в лицо, отражался в хромированных поручнях носилок и в блеске капель дождя, ещё цеплявшихся за стёкла. Медицинская бригада работала с хладнокровием, которое рождается только от многолетней практики: точные движения, короткие команды, почти без лишних слов. Габриэль стоял чуть в стороне. В его груди гудела старая боль — воспоминание о той, к которой он не успел вернуться — и сейчас это чувство давило нешуточно: шанс снова пройти мимо означал бы оставить всё, как прежде. Он боялся снова не успеть. Стэн подошёл, положил руку на плечо и сказал тихо, ласково, словами, от которых у Гейба на мгновение потеплело в груди: — Любимый, я рядом. Габриэль кивнул, сжал его ладонь на минуту, а затем вновь выпрямился: нужно было действовать. В коридоре у входа к реанимационному отсеку подошла женщина — Дебора, мать Тревиса. Её глаза были опухшими от слёз, пальцы дрожали, она словно думала, что сейчас рухнет. Она увидела Габриэля и, не удержавшись, прошептала: — Спасибо… Спасибо тебе, Дин. Если бы не ты… но... Ты не Дин… Слова повисли в воздухе, и Гейб на секунду замер. Он не поправил путаницу — пусть думает, что звонок был к Дину. Это было проще для неё. Правда сейчас ничего бы не облегчила. Дебора, видя его неподвижность, подняла голову и спросила прямо, сквозь рыдание: — Кто вы… и почему вы помогаете? Габриэль опустил взгляд на её заплаканное лицо и ответил спокойно, но всё ещё чуть хрипло от эмоции: — Я — родственник Дина. Я… узнал о ситуации от него и приехал, чтобы помочь, — он сделал паузу и добавил мягко: — Я не хочу давать вам ложных надежд. Но я здесь, чтобы сделать всё возможное. Дебора уткнулась в ладони, затем снова посмотрела на него, но теперь с чуть меньшей паникой: — Спасибо. Пожалуйста, спасите его. Он так мечтал о… обо всём. — Мы сделаем всё, что в наших силах, — Габриэль сжал её руку. — Нас сейчас встречает вертолёт, его доставят в кардиоцентр — там готова операционная. Я поручился за это. Параллельно с его словами медики переносили носилки из скорой — тело Тревиса было покрыто тонким одеялом, контуры его лица бледнее от венозного доступа и кислородной маски. Два фельдшера работали синхронно: один контролировал проходимость дыхательных путей, второй проверял крепление внутривенного катетера, третий держал портативный монитор ЭКГ. — Пульс слабый, но есть, — отрапортовал Ридли — реаниматолог, вызванный Габриэлем. Они были знакомы ещё с университета, и Гейб знал, что более опытного реаниматолога сложно найти. — Сатурация держится на семидесяти пяти процентах под маской. И это мало. Но больше не получается. Мы двигаем инфузию норадреналина, ставим дополнительную линию. Интубация держится. Вентилятор в транспортном режиме подключён. — Предварительно инфаркт? — Гейб кивнул, выслушав врача. — Всё гораздо хуже. Не буду юлить. Аортальный клапан. Редкая патология. Как правило, врождённая. Тут мало возможностей для диагностики. Но эхо мы сделали. Всё сложно, Габриэль. И если его не прооперировать... Не мне тебе объяснять, что будет, если мы не справимся. Гейб сжал кулаки. Это край. Аортальный клапан. На тех показателях, на которых его сейчас везут, шансов у парня мало, если не сказать почти нулевые. При таком раскладе его даже трогать нельзя, не то что куда-то везти. — Плюсом ко всему, перелом голени. Парня шибануло, когда он ехал на мотоцикле. Я вообще не понимаю, как он выжил, — Ридли устало оттер пот со лба. — Нужно моё сопровождение? — Гейб готов был вылететь, если надо. Всё же ещё одни руки. Если потребуется качать и держать. — Нет, — Ридли кивнул в сторону. Прямо на взлётку стремительно летел мотоцикл. — Сидней согласился. Ты его не знаешь, но поверь, он и не таких держал в своих руках. И вытаскивал тогда, когда, казалось, уже невозможно. Мы справимся. С мотоцикла соскочил мужчина и, скинув шлем, широким шагом подошёл к ним. Пожав руки, он просто молча уставился на Ридли. — Это Сидней, — Ридли представил мужчину другу. — А это Габриэль. Я рассказывал тебе о нем, Сид. Вкратце раскрыв картину, Ридли рассказал, что их ждёт. — Жопа! — без обиняков вывалил Сидней. — Но мне не привыкать. Вытянем. Знаю я пару приёмов, как запустить ему сердечко, если вдруг решит взбрыкнуть. И этому не учат в универе. Это практика. Чего только не случалось со мной на гонках. А парнишка байкер? — получив кивок, он встряхнул плечами и гулко хлопнул себя кулаком в грудь. — Мы своих не бросаем. Вперед! Кабина вертолёта уже была освещена приглушённым сиреневым светом. Внутри стоял запах машинного масла и дезинфекционного раствора. Медицинский техник открыл заднюю дверь, и команда в два быстрых движения установила переносные носилки на скользящую раму. Парамедик проверил, что всё закреплено: ремни, протекторы на плечах, дополнительные фиксаторы на голенях, чтобы при рывке в потоке воздуха пациент не смещался. Каждая стропа щёлкала чётко, и звук их в этот момент казался каким-то священным — фиксирующим жизнь. — Проверьте линии, — скомандовал Ридли. — При выезде ничто не должно быть пережато. Перфузор установить на 5 мл в час — зафиксируйте скорость. Резервный кислород в бутылке на максимуме. Дефибриллятор наготове, под рукой. Адреналин в шприц. При необходимости 1 мг внутривенно. И контролим интубацию. Габриэль стоял рядом и глотнул сухо. Эти словосочетания — «дефибриллятор», «адреналин», «инфузия» — долгое время были для него чужими. Но сейчас каждый термин был как заготовка на случай беды. Он помог врачам поднимать носилки, по инерции ухватившись за поручни, пряча в движениях и силу, и страх. Стэн стоял чуть в стороне, наблюдая за тем, как укладывают Тревиса, держа в руке слабо мерцающий планшет с координатами реанимации. Его голос временами озвучивал уточнения по логистике: «Пилоту — короткое сообщение: координаты клиники, подтверждение посадки при первой возможности; диспетчеру — разрешение на сопровождение пути; на земле — встречная бригада». Он говорил быстро и чётко, и в его словах слышался тот же тон, что и в вождении — взвешенный, уверенный. Когда носилки надёжно зафиксировали, один из врачей повернулся к Деборе: — Мы перевезём его в кардиоцентр на экстренную операцию. Сейчас начнётся этап стабилизации. Вы можете лететь с нами. Дебора зацепилась за эту надежду и кивнула, голос её дрожал: — Спасибо вам… всем. Спасибо… Я полечу. Носилки скользнули внутрь салона, и фельдшеры закрепили последнее: запасной кислород, монитор и шланги. Мужчина в зелёном костюме проверил замки, затем отдал короткую команду пилоту: «Готовы». Габриэль помог Деборе подняться в вертолет. Он подошёл к Ридли и пожал руку. — Друг, я прошу. Сделайте всё возможное. Это важно. Очень важно для меня. Ридли кивнул и запрыгнул в салон. Дверь захлопнулась. Вертолёт зашумел сильнее, в салоне вибрация легла по поручням, дыхание машин смешалось с тихими командами врачей. За секунду мощные роторы взяли в себя бурю — они крутнулись, подняли ветер. Сердце Габриэля бешено колотилось в груди. Но это был не только страх за чужую жизнь. Это был шанс, который даётся редко: шанс попытаться загладить то, что было упущено раньше, шанс сделать правильный выбор, когда мир уже не спрашивает разрешения. Он с замиранием сердца следил за тем, как пытается, сопротивляясь ветру, подняться в воздух огромная машина. И молился. Молился, прося всех богов сейчас просто дать им долететь. Живыми. Всем. Он понимал, на какие риски идёт целая бригада, поднимая вертолёт в такую погоду. Одно неправильное действие — жертв не избежать. И эти люди, что сейчас, рискуя жизнями, делали своё дело — просто герои, раз согласились на столь отчаянную авантюру. И Гейб был благодарен им всем за это. Когда вертолёт оторвался от земли, шум стал оглушительным, колени немного подкосились от вибрации. Машина взяла курс в ночное небо, и в последнем взгляде Гейба скользнула надежда и острое желание не опоздать снова…