We are the champions

Когда вертолёт исчез за облаками, оставив за собой полосы звенящего ветра и резкий запах керосина, тишина опустилась на аэродром, как будто кто-то выключил все звуки окружающего мира. Только редкие капли дождя тихо били по бетонной полосе, и где-то вдали потрескивала рация, напоминая, что жизнь всё ещё продолжается. Габриэль стоял, не двигаясь и глядя туда, где в ночи гасли огни вертолёта. Его плечи дрожали от усталости. Всё напряжение последних часов, как свинцовая тяжесть, опускалось на тело. Казалось, если он сейчас вдохнёт глубже, то рухнет прямо здесь, на мокрый асфальт. Он всё ещё слышал в ушах ритм кардиомонитора, видел бледное лицо Тревиса, которое страшно «украшала» трубка, торчащая из горла и буквально кожей ощущал, как бежит по венам бесконечным потоком очередная порция раствора с лекарством. В груди было глухое ощущение: сделал всё, что мог, но судьба решает сама. И больше не в его компетенции что-либо изменить. Стэн подошёл тихо, почти неслышно. Протянул руку и осторожно коснулся его плеча. — Всё, любимый, — сказал он негромко. — Мы сделали, что могли. Гейб кивнул, не сразу найдя слова. Его взгляд был прикован к небу. Как будто он пытался силой мысли дотянуться до того вертолёта, до того сердца, которое билось сейчас где-то там, над штормовыми облаками. Он медленно достал телефон и набрал номер Кастиэля. — Алло… — на том конце отозвался хриплый, уставший голос. — Гейб? — Привет. Как Дин? — спросил Габриэль, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Температура немного спала. Он уснул, но всё ещё бредит. Я рядом. — Хорошо, — выдохнул Гейб, чувствуя, как что-то внутри отпускает. — Просто будь с ним. Дин должен знать, что не один. — А ты? — спросил Кас после паузы. — Где ты вообще? — В дороге. Всё под контролем. Я перезвоню позже. Он отключил звонок и остался стоять с телефоном в руке, не решаясь разорвать связь окончательно. Стэн обнял его со спины и тепло родных рук пробило усталость. Габриэль закрыл глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться. — Сейчас бы… просто снять номер в гостинице, — прошептал он и его дыхание стало ровнее. — Лечь рядом с тобой, обнять и ни о чём не думать. Ни про операцию, ни про проклятые звонки, ни про дождь. — А может, не только обнять, — мягко ответил Стэн, чуть наклоняя голову, чтобы их взгляды встретились. Уголки губ Гейба дрогнули. — Может, и не только, — кивнул он, нежно смотря на любимого мужчину. Они стояли под дождём, не замечая холода. Всё, что накопилось — злость, страх, боль — растворялось в этом простом прикосновении. — Знаешь, сегодня утром я опять думал о свадьбе. — И снова решил, что это глупость? — фыркнул Габриэль. — Наоборот. Решил, что глупо ждать. Мы ведь всё равно идём рядом, что бы ни случилось. Я просто хочу, чтобы это было по-настоящему. Новак смотрел на любимого — на уставшее, но живое лицо, на глаза, в которых всегда было столько света, что рядом с ним даже самая тёмная ночь казалась мягче. — Ты знаешь… — сказал он наконец. — С каждым днём я всё больше понимаю, что если и есть тот, ради кого стоит пройти через всё это дерьмо, то это ты. Просто потому, что я тебя люблю. Не сдержав тёплую улыбку, Стэн обхватил лицо Новака ладонями. — Тогда, может, в этот раз не отшучивайся? — Посмотрим, — тихо засмеялся Габриэль, — но, кажется, я уже согласен. Джонсон прижал его к себе и поцеловал — долго, без спешки, с благодарностью. Ветер шумел, где-то вдали гремело эхо шторма, но для них мир сузился до двух дыханий и до двух сердец, бьющихся в одном ритме. Они пошли к машине сквозь мелкий дождь. Мотор завёлся с первого раза, фары осветили мокрый асфальт. Гейб посмотрел на небо. Туда, где минутами раньше исчез вертолёт. — Пусть долетит, — прошептал он. — Пусть у него будет шанс. — У него будет, — Стэн сжал его руку. — И у нас тоже. Дождь усилился, смывая следы тревоги. И пока они ехали по мокрой трассе, между вспышками молний и гулом грома, в душе у Габриэля впервые за долгое время было тихо. Не потому что стало легко. Пока нет. Может быть, позже, когда отступят страх и переживания. А потому, что рядом был человек, ради которого стоит жить. Когда они наконец добрались до ближайшей гостиницы, небо уже начинало светлеть. Предрассветный час всегда был особенным — как будто сам воздух стоял на грани между ночью и днём. Тяжёлый, влажный, он давил на грудь и пах дождём, бензином и усталостью. Припарковав машину у входа, Стэн заглушил мотор и устало откинулся на сидение. Лобовое стекло запотело, и в отражении тускло блеснули его глаза — усталые, с красными прожилками, но всё ещё внимательные. — Всё, Гейб, — пробормотал он, потирая лоб. — Я больше никуда сегодня не поеду. Мы оба держимся на честном слове. — Ещё немного и отдохнём, — ответил Габриэль тихо, не отрывая взгляда от телефона. — Я только проверю, как там Дин. Пальцы дрожали, когда он нажимал на экран. Гудки тянулись долго, и каждое короткое «бип» било по нервам, как пульс, который с каждым ударом ускорялся. Наконец послышался встревоженный голос Кастиэля: — Гейб?.. Ему хуже. Он бредит. Температура растёт. Я не знаю, что делать. Я бы мог дать таблетку, но он... Он меня не слышит, Гейб. Совсем. И зовёт кого-то во сне. — Кого? — спросил старший Новак, сжимая сотовый так, что побелели костяшки пальцев. Он заранее зная ответ. — Тревиса, — тихо ответил Кас. — Зовёт его по имени, снова и снова, — в голосе брата скользнула боль. Гейб почувствовал её. И понял. Наверное, это невыносимо, слышать, как тот, кого ты любишь, зовёт в бреду другого. Он закрыл глаза, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжалось. — Мы не можем вернуться, — глухо сказал он после паузы. — Мы только что… — он посмотрел на своего парня, но тот без слов кивнул. — Главное не оставляй его одного, слышишь? — продолжил Габриэль. — Просто будь рядом. Я перезвоню. Он отключился, опустив телефон на колени, и долго сидел молча. Дождь лениво стекал по стеклу, отражая тусклый свет вывески отеля. Понимая, что Стэн ждёт от него шага, он решительно вышел в промозглую ночь и зашагал ко входу. Холл встретил полумраком. Где-то звякнул колокольчик — ночной постоялец вошёл, пахло кофе и моющим средством. Всё вокруг выглядело спокойно, почти обыденно, но внутри у Гейба всё гудело, как натянутая струна. Стэн подошёл и просто обнял своего мужчину за плечи, чувствуя его нерешительность. — Знаешь, я понимаю, что для тебя они — семья. Ты не можешь не переживать. И… если бы ты остался здесь, то всё равно бы думал о них. — Прости, — горько усмехнулся Новак. — Я просто не умею по-другому. — Я знаю. Но иногда… — Джонсон замолчал, опустив взгляд, — иногда мне хочется, чтобы мы тоже были чем-то главным. Для тебя. Не после всех, не между делом. Просто — главными. В этих словах не было упрёка, только усталость и тихая просьба. Сердце Габриэля дрогнуло. Он наклонился ближе, обхватив лицо любимого ладонями. — Ты и есть главное, — произнёс он просто. — Может, я не умею это показывать, но… если бы не ты, я бы давно сломался. Стэн смотрел на него, не мигая. В глазах стояли слёзы, но губы дрогнули в улыбке. — Ты не умеешь быть простым, — сказал он тихо. — Даже когда признаёшься в любви. — Тогда скажу проще, — усмехнулся Гейб. — Когда мы поженимся, у нас будет всё время мира, чтобы быть только вдвоём. Обещаю. Джонсон замер. На лице мелькнуло удивление, как будто он не поверил в то, что услышал. — Поженимся? — переспросил он едва слышно. — Да, только… Без колен, без колец, без зрителей. Просто потому, что я этого хочу. На секунду между ними воцарилась тишина — тёплая и почти священная. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Гейб, утыкаясь лицом в его плечо. — Я устал ждать, пока жизнь решит, можно ли нам быть счастливыми. Думаю, пришло время не ждать, а быть ими? Стэн засмеялся и просто крепко обнял своего будущего мужа. Они стояли посреди холла, а за окнами гасли последние звёзды. Никто не обращал внимания на двоих уставших мужчин, переживших ночь, которая могла закончиться иначе. — Знаешь, — вдруг сказал Габриэль, чуть отстраняясь, — я хочу, чтобы у нас была семья. Маленькая девочка… умная, упрямая, с твоими глазами. Я хочу, чтобы она росла и знала, что мир может быть добрым, если рядом любовь. Стэн рассмеялся сквозь слёзы, качая головой. — Ты с ума сошёл. — Да, — мягко согласился Гейб. — И, возможно, впервые в жизни мне это нравится. Они вышли наружу. Небо сияло чистотой — прозрачное, вымытое дождём, с тонкими прожилками золота от солнца, медленно встающего из-за горизонта. Но если присмотреться внимательнее, за линией холмов уже клубились новые тучи — тяжёлые, свинцовые, едва заметные. А значит, шторм ещё не ушёл окончательно. Он просто затаился, собираясь с силами для второго удара. Стэн завёл мотор, и фары прорезали утреннюю дымку. — Тогда поехали, — сказал он. — Спасём твоих друзей. А потом будем строить собственную семью. Габриэль улыбнулся. Машина мягко тронулась с места. Колёса зашуршали по мокрому асфальту, отражая свет рассвета. Позади оставались ночь, страх и усталость. Впереди — дом, Кас, Дин… и, впервые за долгое время, надежда, что всё действительно будет хорошо.

***

Небо будто раскололось надвое. Первые капли дождя ударили по стеклу, как россыпь мелких камней. Сначала редкие, осторожные — потом вдруг хлынули стеной, гулко барабаня по крыше, по капоту, по их нервам. Фары едва пробивали сплошную пелену воды. Мир за лобовым стеклом сжался до нескольких метров дороги — мокрой, блестящей, похожей на чёрную реку. Стэн сжал руль обеими руками, плечи напряглись. Молнии разрывали небо, на мгновение озаряя мокрые деревья и дорожные знаки, словно чужие лица в темноте. — Только не это, — выдохнул он, смахивая ладонью влагу со стекла. — Шторм начался раньше, чем обещали. Габриэль не ответил. Он смотрел вперёд, на белые полосы, что исчезали под колёсами, и молчал. В машине пахло влажной кожей и бензином. — Держись правее, — сказал он наконец. — Если увидишь удобный съезд на обочину, не теряй. Мы можем переждать напор непогоды. — Нет, — коротко ответил Стэн. — Кас же звонил. У Дина температура. Он бредит. Нужно спешить. Тишина в салоне стала почти оглушительной. Только скрип дворников, да глухие удары дождя. Гейб молчал. В голове снова и снова звучали слова Каса: «Он зовёт кого-то...» Телефон завибрировал. Имя на экране заставило сердце пропустить удар. — Ридли… — пробормотал Габриэль и сразу ответил. — Я слушаю. Из трубки послышался гул, как будто ветер ревел прямо в микрофон. Потом голос врача, ровный, но глухой от усталости: — Мы почти на месте. Готовимся к посадке. С земли сообщили, что нас встречают. — Как его состояние? — спросил Новак, сжимая сотовый до боли. И больше всего сейчас он хотел услышать хоть что-то ободряющее, обнадёживающее. Но, увы… — Тяжёлое. Мы делаем всё возможное, держим. Но шанс… Гейб, не хочу тебе врать. Всё плохо. И я не думаю… — доктор замолчал на пару секунд, словно подбирал слова. — Короче, не больше пяти процентов. Пять. Всего пять! Цифра ударила в голову, как ледяная игла. Гейб зажмурился. Мир вокруг будто ушёл вглубь — остался только дождь, гул в ушах и голос врача. — Делайте всё, что нужно, — сказал он наконец, почти шёпотом. — Все расходы беру на себя. Любые лекарства, оборудование, люди — всё. Ридли, прошу. Я, вроде, договорился обо всём. Но я их не знаю. Надежда лишь на тебя. Доведи его до операционной. — Я сделаю всё, что в моих силах, Габриэль. Прости, мы скоро садимся. Я свяжусь, как только сможем. Связь оборвалась. Гейб сидел с телефоном в руке, не двигаясь. Казалось, что шум дождя теперь слышен даже внутри головы. — Что сказал врач? — спросил Стэн, не отрываясь от дороги. — Пять процентов. Но он выживет. Должен! Тревис всегда выбирался. Даже когда, казалось, что всё кончено. Стэн протянул руку и, найдя ладонь любимого, крепко сжал. — Значит, и сейчас выберется, — сказал он. — Иначе весь этот ад был зря. Молния разорвала небо так близко, что внутри машины на секунду стало светло, как днём. Гром следом ударил, ослепительный, почти физический. Машину качнуло, но Стэн удержал. — Притормози, — сказал Гейб. — Видимость нулевая. — Если остановимся, нас просто смоет, — Джонсон не отпускал руль. Его голос был твёрдым, но в нём звенела усталость. Габриэль внимательно смотрел на дорогого ему мужчину. В профиль Стэн казался скульптурой — хмурый, сосредоточенный, губы плотно сжаты. На виске блестела капля пота, или может дождя. И он вдруг понял, как сильно устал бояться. Бояться за других, за себя, за тех, кто уже далеко. И как сильно не хочет потерять этот миг, этот свет фар в темноте, этого человека рядом. — Когда всё закончится, — сказал он негромко, — я не отпущу тебя ни на шаг. Стэн чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. — Обещаешь? — Клянусь. Даже если опять будет вот так — шторм, гром, темнота. Лишь бы ты был рядом. Машину снова качнуло. Ветер бил в окна, как волны. Дождь лился сплошной стеной, с неба срывались полосы света — молнии били в лес, где-то сбоку за дорогой. Всё вокруг казалось движущимся и живым. Стэн включил противотуманки и выругался сквозь зубы: — Чёрт, вода пошла через кювет. — Мы прорвёмся, — ответил Гейб. И сам не понял, кому он это сказал — Стэну, себе или кому-то там, под хирургическими лампами, где уже готовы бороться за жизнь мальчишки с пятью процентами надежды. Он представил ту операционную: холодный свет ламп, маски, шорох инструментов, как капает раствор в прозрачной трубке. Представил, как сердце Тревиса дрожит под пальцами хирурга, как мониторы пищат, предупреждая о каждой потере ритма. Он видел всё это так ясно, будто сам стоял там, глядя на экран, и шептал: «Держись, парень. Просто держись…» Машина прыгнула, брызги ударили по стеклу. Стэн чертыхнулся, но удержал руль. — Мы почти дома, — сказал он, вглядываясь в тьму. — Ещё чуть-чуть. Габриэль посмотрел вперёд. За дождём уже виднелись редкие огни — город, дорога, дом, где Дин, где Кас. Где, возможно, всё ещё можно исправить.

***

Шторм ревел вовсю, когда машина остановилась у ворот. Ветер гнал потоки воды, гнул деревья, срывал листья с ветвей. Капли били по стеклу так яростно, будто кто-то швырял пригоршни камней. Молнии полосовали небо, и в их свете дом казался живым. На крыльце стоял Кастиэль. Промокший до нитки, бледный, с кругами под глазами. Когда Гейб и Стэн вышли из машины, он шагнул вперёд. Голос сорвался на первом же слове: — Где вы были?! — он дрожал, не то от холода, не то от страха. — Он… Дин в горячке. Температура почти сорок. Я не могу его разбудить! Габриэль не снял даже куртку. Молча прошёл мимо, бросив коротко: — Пошли. Стэн задержался на пороге. Мокрые волосы прилипли к лицу, пальцы дрожали, но он понимал, что ночь только начинается. На секунду их с Касом взгляды встретились. — Потом объясню. Сейчас просто дай ему помочь. В спальне было душно, пахло лекарствами и мокрыми простынями. Дождь бил в окна, гремело небо, и в тех редких вспышках света Дин казался чужим — бледный, вспотевший, губы потрескались, дыхание рваное. Он метался по подушке, шептал что-то невнятное, и только одно слово можно было разобрать: — …Тревис… не уходи… Габриэль опустился рядом и раскрыл старый медицинский чемоданчик. Всё внутри лежало на своих местах: ампулы, бинты, термометр, капельница. Его руки двигались быстро, точно. С тихим щелчком надломить ампулы, набрать… Только глаза выдавали усталость. — Сколько он так? — спросил он, не глядя. Игла вонзилась в бедро, не вызвав у Дина никакой реакции на боль. И это настораживало. — Почти час, — тихо ответил Кастиэль. — Я пытался охладить, дать воду… но он не слышит. Гейб, он меня не слышит, понимаешь? Он… как будто не здесь, — в голосе звякнула паника. — Не «как будто», — буркнул старший Новак, проверяя пульс — слишком частый. — Давление падает. Неси лёд, холодные простыни и таз с водой, — он повернулся к Стэну. — Закрой окна и включи свет. Габриэль провёл ладонью по лбу Дина. — Эй, парень. Опять ты — и опять через боль. Ты, кажется, не умеешь иначе, — он устало усмехнулся. — Всегда тащишь чужие беды на себе, как будто без этого не можешь жить. Дин дёрнулся, губы прошептали: — Он… уезжает… я не успел… — Ш-ш-ш… Всё уже сделано, — Гейб наклонился ближе. — Просто держись. Вернулся Кас с миской льда, почти сразу за ним — Стэн с полотенцами. Габриэль снял с Винчестера мокрую рубашку, обтёр тело прохладной водой, приложил ледяное полотенце ко лбу. Несколько кусков льда в пакетах, обёрнутые салфетками, легли на области крупных сосудов: шея, пах. Дин вздрогнул, застонал, но дыхание чуть выровнялось. Кастиэль стоял рядом, не отрывая взгляда. — Он выкарабкается? — спросил он едва слышно, почти шёпотом. Видимо, даже произнести это страшно. — Шанс есть, — Гейб поднял взгляд, встречая растерянный взгляд брата. Очень бы не хотелось это говорить. Он, как врач, прагматик, не верил в странности. Но и не отрицал. Он знал, что в этом мире достаточно необъяснимых вещей. И сейчас явно что-то иное, неподвластное простым законам природы, держало Дина в плену, не давая вырваться, — Но его что-то держит на грани. Думаю, это Тревис. Между ними связь. Что-то… глубокое. — Он всё время зовёт его во сне, — Кас опустил голову. Он пытался скрыть глаза, но брат уловил в них боль. — Как будто боится отпустить. Стэн подошёл ближе, опираясь на косяк: — Может, не просто боится. Может, чувствует, что тот в опасности. — Дин, слышишь меня? — Гейб снова проверил пульс и провел рукой по влажному и холодному после ледяного полотенца лбу. — Это я. Всё под контролем. Дыши. Ответом был слабый стон. Пульс стал чуть ровнее. Снаружи гремел гром. Дом дрожал от ветра, и где-то далеко, под тем же небом, вертолёт с Тревисом снижался к госпиталю…

***

Воздух в кабине был пропитан антисептиком и потом. Ридли держал руку на пульсе, глаза впились в показатели монитора: — Сид, давление… Сидней перевёл взгляд на монитор: — Чёрт, так и знал, что в посадке он нам выдаст фортель. Ничего. И не такое видели. Ридли, адреналин… Так, парень, только не фибрилльни. Тебе сейчас это не надо… Дебора, увидев их сосредоточенные лица, сжалась в углу. О чём они? Какие-то страшные слова, как будто ругательные, медицинские термины. Она невольно отвернулась, встречая серьёзный взгляд врача. Вертолёт тряхнуло. Роторы ревели, дождь стучал по фюзеляжу. Носилки выкатывали наружу. Дождь хлестал по лицам врачей, но никто не останавливался. Тревис лежал неподвижно, только грудь едва поднималась от равномерно поступающего порциями кислорода через инкубационную трубку. — Садимся. Молодец, мальчик. Держись. Ещё немного, — Сидней напряжённо следил за датчиками. Полозья коснулись земли. Вертолет легко подпрыгнул и встал прочно. Двери распахнулись. Белый свет ударил в глаза. Мониторы ожили — пищали, мигали, отсчитывая секунды жизни. Бригада наготове. Каталка. Почти бегом… Двери операционной раскрылись, пропуская внутрь. Ридли и Сидней устало облокотились на стену. — Мы добрались, — чуть улыбнулся Ридли. — И даже выжили, — ответил улыбкой Сидней. За стеклом, в коридоре, мать Тревиса сжимала платок в руках. Её лицо было белее стен...

***

А в доме Гейб держал Дина за запястье. — Температура не падает. Это опасно, — пробормотал он. — Нужно сбить жар. Он смочил полотенце и провёл им по груди парня. Тот застонал, но тело чуть расслабилось. А потом, резко напряглось, вытянувшись в струну, как будто его прошибло током. И вновь расслабилось. Дин сделал тяжёлый вдох и свистящий выдох. А потом задышал ровно. Снаружи грянул гром. Гейб наклонился ближе: — Дыши, слышишь?

***

А где-то за тысячи километров хирург крикнул: — Заряд сто двадцать! Отойти! Разряд. Тело Тревиса вздрогнуло. Монитор пискнул — линия прямая. Пауза. И вдруг — один пик. Ещё один. Ритм. Кривая на мониторе нестройно, но постепенно выправляясь. — Есть пульс. Завели. Хирург опустил плечи и сдержанно кивнул. — Работаем. Пока сердце бьётся — боремся. Начинаем операцию…

***

Гейб еле слышно выдохнул. Стабилен. Но, что это, чёрт возьми, было? Неужели Тревис?! Дин приоткрыл глаза. Он минуту смотрел, пытаясь понять, что произошло. На губах проступила слабая улыбка. — Гейб? — хрипло. — Тихо. Всё хорошо, — Габриэль едва сдерживал слёзы. — Ты дома. Кас стоял чуть в стороне, чтобы не мешать. Но едва услышав голос любимого, в один прыжок подскочил к Дину, боясь поверить. — Он очнулся! Опустившись на колени рядом с кроватью, он взял влажную руку любимого мальчика в свою и крепко сжал. — Детка, родной. Ты здесь. — Кас, — слабо улыбнулся Дин и закрыл глаза. Его утягивал сон. Но в этот раз просто сон. Без кошмаров. Дарящий умиротворение и покой. Стэн шагнул ближе, облегчённо выдохнул. — Я уж думал, мы его теряем. Гейб откинулся на спинку стула, устало проводя ладонью по лицу. — Нет. Просто ушёл туда, где его ждали. И вернулся обратно. Он взглянул на окно. Шторм пошёл на убыль. Капли ещё падали с крыши, но ветер утих. Небо медленно светлело, уступая место первому утру. — Теперь Дин будет в порядке, — сказал Гейб тихо, как будто вслух повторял то, что уже знал. — И Тревис тоже. Кас нахмурился. — Ты… чувствуешь это? — Да. Между ними связь. Пока одно сердце бьётся, другое не сдастся. Он посмотрел на спящего Дина. Тот уже дышал ровно, спокойно. На висках блестели капли пота, но лихорадка спадала. Стэн опустился на кресло рядом. — Так что теперь? Гейб устало улыбнулся: — А теперь... живём. Он поднялся, подходя к окну. На дворе всё ещё стояли лужи, отражая бледное небо. Солнце медленно пробивалось сквозь остатки облаков. Сердце Дина отбивало размеренный ритм. А где-то в далёком Вашингтоне другое сердце — сердце Тревиса — билось в том же такте. Два ритма. Две жизни. Одна невидимая нить между ними.

***

Кас сидел на краю кровати, держал Дина за руку. — Он не отпускает, — прошептал он. — Даже во сне цепляется. И в этом была боль. Его боль. Он любит Дина. Самозабвенно, до потери себя, до дрожи. Он может понять и простить всё. Но… Неужели, всё неправда? Неужели слова, которые говорил Дин, лишь попытка спрятать истинные чувства к тому, кто не отпускает? Габриэль кивнул. — Так и должно быть. Иногда хватка — единственное, что держит нас на плаву. Стэн налил всем по глотку кофе. Кастиэль отказался. Его глаза были прикованы к Дину. — Где вы были, Гейб? — спросил он наконец. — Что происходит на самом деле? Габриэль медленно откинулся на спинку стула. — Мы узнали, что Тревис в больнице. Не буду углубляться в подробности. Скажу лишь, что шансов у парня выкарабкаться было ничтожно мало. Его увезли на операцию. Сердце. Кас замер. — И Дин… чувствует это? — Думаю, да, — кивнул Гейб. — Как будто кто-то связал их узлом, который нельзя разрезать. Один тянет за нить — второй чувствует боль. Кастиэль сжался. Эти слова резанули как ножом. Прямо в сердце. Связаны? Почему? Что их связывает? Прошлое? Но разве они оба не отпустили ту самую глупую первую любовь, что когда-то ранила их обоих? Гейб встал, снова проверил пульс. — Температура снижается. Значит, с Тревисом всё ещё не кончено. Снаружи грохнул гром. Дом содрогнулся. Свет мигнул, потом снова зажёгся. Дин вдруг глубоко вдохнул, ресницы дрогнули. — Тревис… — прошептал он. — Не уезжай… я рядом… Кас сжал его руку обеими ладонями. — Я здесь, Дин. Всё хорошо. Всё хорошо. Гейб обернулся к Стэну: — Если в ближайшие полчаса температура упадёт до тридцати восьми, значит, кризис миновал. — А если нет? Габриэль посмотрел на Винчестера. — Тогда всё гораздо хуже. И без госпитализации не обойтись. Но, — он вздохнул, — думаю, не придётся. Он слишком упрям, чтобы сдаться. Минуты тянулись бесконечно. Шум дождя стал тише, гром отдалился. В комнате пахло кофе и мятой. Кастиэль сидел неподвижно, как будто боялся спугнуть хрупкое равновесие. Гейб вытер лоб, устало улыбнулся. — Всё. Температура пошла вниз. Он посмотрел на спящего Дина, потом — на Стэна. Тот подошёл, осторожно беря Гейба за руку. — Дорогой, ты спас его. Старший Новак выдохнул. — Не только его, — тихо сказал он. — Может быть, и себя тоже.

***

Дом стоял тихий и усталый, словно сам пережил бурю. Сырость висела в воздухе, смешиваясь с ароматом свежего кофе и мокрой земли. За окнами ещё моросил дождь, но облака уже редели — из-за них робко пробивались лучи солнца, словно мир не решался поверить, что шторм закончился. Габриэль стоял у окна, опершись рукой о подоконник. Телефон прижат к уху, пальцы дрожат от напряжения. — Да, я слушаю, — голос хриплый и усталый. — Ридли, что у вас? На том конце линии доктор тихо вздохнул. — Операцию закончили три часа назад. Пациент стабилен. Критический момент позади. Сейчас он в реанимации. На ИВЛ. Но прогноз… хороший. Гейб, я говорил с профессором, что его оперировал. Он все-таки остановился прямо перед началом. Но его завели. Сейчас все хорошо. Габриэль на мгновение закрыл глаза и просто молчал. Потом тяжело выдохнул, уперев лоб в прохладное стекло. — Спасибо… — еле слышно сказал он. — Спасибо вам, парни. В голове свернула мысль. Остановился, его завели. Значит, он не ошибся. И Дин действительно чувствует. Не зря он так дёрнулся, как от удара током, а потом уснул крепко и глубоко, как в наркозе. Сердце дрогнуло. Гейб любил Стэна. Любил сильно. Но то же самое когда-то прошёл сам, когда умирала Кали. И это невозможно объяснить. Что-то, что за пределами понимания и логики. Вот только Стэну не пришлось примерить на себе шкуру Кастиэля, который сейчас разрывался от переживаний и сомнений. С ним нужно поговорить. Стэн, стоявший позади, подошёл ближе и положил ладонь на плечо. — Ну вот, — тихо произнёс он. — Кажется, мы победили. Габриэль обернулся, и в его глазах блеснули слёзы. Он кивнул, не пытаясь скрыть эмоции. — Да… кажется. Давай проверим наших будущих родственников и пойдем спать.

***

Спальня пахла лекарствами и чем-то тёплым, домашним — будто сама жизнь старалась его удержать. Гейб стоял над кроватью, держа в руке шприц. Его движения были мягкими, как будто он боялся причинить боль не только телу, но и тишине в комнате. Дин всё ещё бредил — губы шевелятся, глаза под веками дергаются, в голосе слышится чужая память. Кас стоит у изголовья, сжатый до боли, и каждый его вдох похож на выдох. На лице — весь этот вечер: усталость, страх, ревность, бессилие. — Дышит ровно, — шептал Габриэль, подходя к кровати. — Я введу седативное, чтобы он спал. Крепко. Это лучшее, что ему сейчас нужно. Потом мы посмотрим, как дальше. Он аккуратно ввёл препарат в вену, затем положил ладонь на спину Дина, словно проверяя, что тепло от руки проходит глубже простого контакта. Через несколько минут дыхание стало медленнее, слова в сонном бреду редели, черты лица смягчались. Парень вздохнул глубоко, и, наконец, упал в тяжёлый, мирный сон. Его грудь ровно поднималась и опускалась, возвращаясь к правильному ритму. Кас не отводил взгляд, в котором мигали вспышки — сначала жгучая, почти животная ревность к Тревису: как будто кто-то отнял у него право быть главным в сердце Дина. Потом на лице появилось что-то иное — усталость, которая переросла в безысходность: страх, что та сила, которая всё ещё тянет Дина к Тревису, сильнее их любви, и что он может не выдержать это противостояние. Глаза Каса блестели, но он не плакал. Слёзы ничего не изменят. Габриэль, конечно, уловил состояние брата. Но в его взгляде не было осуждения. Только понимание и напряжённая решимость. И, к счастью, у него были нужные слова, чтобы всё объяснить. — Стэн, останься здесь, — тихо сказал он. — Я выведу Каса на кухню. Нам нужно поговорить. Если вдруг станет хуже, позови. Джонсон кивнул и подошёл к Кастиэлю, положив руку на его плечо, и спокойно сел в кресло рядом с кроватью. Он был как щит — тихий и надёжный. Габриэль взял Каса за локоть и мягко, но уверенно потянул его к двери. Тот сначала сопротивлялся, но потом позволил провести себя на кухню, как ребёнка ведут в безопасное место. Двери закрылись, и в комнате остались только ровное дыхание спящего Дина и нерезкий звук их шагов на лестнице. На кухне было тепло. Плита, включённая минутой раньше, давала слабое сияние. Габриэль включил свет над столом, поставил турку с кофе на плиту и стал медленно доставать хлеб и сыр. Делал всё неспешно, будто эти простые действия могли дать умиротворения. — Садись, — сказал он, ставя перед Касом кружку горячего кофе и тарелку с бутербродом. — Ешь. Ты не ел ничего толком. А тебе сейчас нужны силы. Кас посмотрел на еду, потом на брата. На его лице играла усталость, в голосе — сухая усмешка, которая не скрывала отчаяния. Он взял бутерброд в руки, сделал маленький укус — и не смог проглотить. — Не могу, — сказал он едва слышно. — Можешь. Переживаешь за него? — Да, — Кас машинально отхлебнул кофе. — Чёрт, Гейб, я не знаю. Боюсь за него до дрожи. Я люблю его. Но… — Но? — глаза цвета ореха смотрели, не мигая. — Что-то ещё, Касси? — Да. Понимаешь, он там спит, и в его голове ещё кто-то другой — в голосе Новака слышалась горечь. — Что мне делать, Гейб? Если Дин… если он действительно вернётся к Тревису, то как мне жить дальше? Как быть рядом, когда он будет смотреть на другую сторону, а не на меня? Когда в его сердце ещё живы чувства? Габриэль молча налил себе кофе и, сев напротив, посмотрел прямо в глаза младшего брата. На его лице не было роковой уверенности; там был просто человек, который прошёл через своё собственное пекло. — Садись поудобнее, — попросил он мягко. — Я расскажу тебе кое-что. Слушай до конца и не перебивай. Кас глотнул воздух и, хотя еда всё ещё не лезла в горло, чуть расслабился и уставился в чашку. Его руки дрожали не то от холода, не то от тревоги. — Ты говоришь о любви, — начал Габриэль, — а я расскажу тебе о вине. Это две разные вещи, и люди часто путают их. Ты слышишь, что он шепчет имя Тревиса, и думаешь, что Дин всё ещё любит его. Но имя во сне — часто лишь шрам на душе. Рана, которая болит и не даёт дышать. И если она не заживает, человек цепляется за ту боль как за последний маяк. Кас стиснул губы. Он хотел возразить, но в глазах Габриэля было что-то такое, что требовало молчания. — Я знаю, — продолжил Гейб, — потому что сам жил с виной. Долгое время. Не рассказывая людям, что был врачом. Я клялся спасать жизни, но однажды… не успел. Кали умерла, а я не успел, не сумел. Это тяжесть, которая разъедает. Я винил себя за всё. И однажды просто ушёл из профессии, ушёл в пустоту, думал, что так расплачусь. Вот только ничто не искоренило из сердца чувство вины. Кас медленно выдохнул. Он слушал не просто слова — он слушал признание, правду, которую редко дают другому человеку. — Я мог бы умереть тогда, — задумчиво произнёс Габриэль, — если бы не Стэн. Он увёз меня в Тибет — да, туда, где нет ничего, кроме снега и тишины. Там я понял, что нельзя всю жизнь платить за ошибку. Что прощение — это не кнут, а ключ. Ключ к тому, чтобы жить дальше. И я вернулся. Я помог Тревису не потому, что хотел спасти конкретно его. Я помог, чтобы перестать быть заложником своей вины. Чтобы, наконец, простить себя за то, что не успел. Сейчас Дин проходит мой путь от начала и до конца. Когда-то, когда ещё на его пути не было тебя, Тревис погиб. Ну или во всяком случае, Дин так думал. И эта вина камнем легла на его сердце. Он продолжает её нести. И сейчас, когда Тревис вновь оказался на грани, Дин просто боится. Боится, что снова окажется причиной его, теперь уже окончательной, гибели. Кас уставился в Гейба. Его глаза медленно наполнялись слезами — не слабости, а освобождения. Что-то в его сердце начало ломаться, давая надежду на новую, счастливую жизнь. — Я понимаю, — прошептал он. — Но как мне поверить, что Дин любит меня не меньше? Что это не просто замена, не попытка заполнить пустоту? Габриэль наклонился вперёд и положил ладонь на стол, так, чтобы пальцы почти касались пальцев Каса. От этого простого жеста в комнате стало теплее. — Потому что любовь не мучает и не держит в клетке, — сказал он уверенно. — Когда человек любит, он даёт свободу. Если Дина ещё тянет в прошлое, значит — он не простил себя. А вина — это цепь. Он не любит Тревиса так, как любит тебя. Это не влюблённость, не желание строить будущее. Это груз. И твоя задача — помочь ему сбросить этот груз. Не бороться с тем призраком, а показать: рядом с тобой можно дышать легко. И тогда призрак прошлого уйдёт сам, дав долгожданное освобождение. Кас сквозь сжатые зубы произнёс: — А если я ошибаюсь? А если он всё-таки выберет того призрака? — Тогда — это будет его выбор, — ответил Габриэль твердо. — Но ты не будешь виноват за то, что любил. Не возможно жить в постоянном ожидании удара. Любовь — это не соревнование за сердце. Это искусство удерживать друг друга при любых обстоятельствах. И если ты будешь рядом, если будешь терпелив и честен, у вас есть шанс. Кас опустил голову. Он почувствовал, как внутри что-то меняется: тугой узел ревности смягчался, делился на тревогу и на надежду. Он вспомнил моменты — когда Дин смотрел на него утром, когда держал его за руку в самый трудный миг, те ночи, когда они просто молча сидели рядом, и повседневность была спасением. Эти вещи были реальными. А призрак... был прошлым. — Ты сам сказал, что помог Тревису ради себя, — тихо произнёс он. — Значит, он не только для Дина был важен. Его спасение — часть и твоей истории тоже. — Именно, — кивнул Габриэль. — И когда Тревис найдёт свою дорогу и счастье, он отпустит Дина, нить между ними ослабнет или даже совсем порвётся. Это естественно. И тогда ты увидишь настоящую любовь — ту, что с тобой. Не ту, что цепляет за шрамы, а ту, что лечит. Просто поверь сейчас. И наберись терпения. Если любишь его. Он справится. Но без тебя, без твоей помощи, он погибнет. Вина задавит, не давая дышать. Кас взял чашку, сделал маленький глоток кофе. Вкус был горьким, но в нём было и тепло. Он глубоко вдохнул и, наконец, сказал с твердостью, которая шла из самого сердца: — Хорошо. Я постараюсь. Не отпущу его. Габриэль кивнул, и в его глазах мелькнула усталая, но настоящая улыбка. Они вместе поднялись по лестнице и подошёл к двери, за которой спал Дин. — И ещё одно, — добавил Габриэль тихо. — Я знаю, что ты ревновал. Но ревность — это не доказательство любви. Это страх её потери. Любовь — это выбор оставаться, даже когда боишься. Выбери остаться, Кас. Дай ему пространство простить себя. И дай себе право быть любимым. Кас кивнул и подошёл к кровати. Он наклонился, поцеловал Дина в лоб и, почти шепотом, произнёс: — Я люблю тебя, Винчестер. Я здесь. Всегда. Гейб улыбнулся и кивком позвал Стэна. Он раскрыл все карты, обнажив свою правду. Но это нужно было сделать. Не только для брата, но и для него самого. Они вышли. Кажется, пришло время и им немного передохнуть. Ночь была тяжёлой. Кас проводил их взглядом и снова посмотрел на любимого. Дин во сне улыбнулся, губы шевельнулись. Его дыхание стало глубже, ровнее. Кас лёг рядом — не снимая одежды, не церемонясь с усталостью, просто прижавшись всем телом, слушая ритм его сердца. Тепло от этого ритма, от близости, от простого факта того, что тот рядом — растопило остатки паники в груди. Они заснули вместе, плечом к плечу, как двое, кто прошёл через бурю и остался. На кухне в это время Габриэль и Стэн обнялись. Дом был наполнен мягким светом, и в этих объятиях было больше, чем тёплое прикосновение — там было обещание новой жизни. Гейб тихо произнёс: — Я простил себя. За всё. За Кали, за то, что не успел, за то, что ушёл. Стэн улыбнулся, глаза его были влажными от радости. Так много. На это потребовалось так много времени. Но сегодня он выиграл этот бой с прошлым. Почти ценой чьей-то жизни. Он осторожно приник губами к губам Гейба — поцелуй был долгим и нежным, словно два человека подтверждали друг другу, что готовы начать всё сначала. На горизонте собиралась ещё одна туча — тёплая, тяжёлая, предвестник второй волны дождя. Но в доме было тихо и светло. В этих комнатах, исчезая под одеялами и за чашками остывающего кофе, зарождалась новая простая вещь: прощение, которое превращается в жизнь.

***

К вечеру небо очистилось. Воздух стал свежим, прозрачным, пах травой и дымком от гриля. Во дворе за домом стоял длинный стол, накрытый наспех, но с любовью. На нём блестели бокалы, тарелки с закусками, и вазочка с полевыми цветами, которые Стэн нашёл у калитки. Гейб возился у мангала, с улыбкой переворачивая шпажки. — Если кто-то скажет, что я не кулинар, пусть попробует это мясо, — объявил он. Стэн засмеялся, разливая лимонад. — Главное — не сожги его, как в прошлый раз. — Это была творческая подача! — возразил Габриэль, обняв его за талию. Джонсон тихо рассмеялся, но не отстранился. — Ну, если ты теперь шеф, я — твой дегустатор. — А я думал, муж, — шепнул Гейб. Тот покраснел и, смеясь, поцеловал его. Дин, укутанный Касом в тёплый плед, наблюдал за ними и улыбался. — Похоже, у нас в семье теперь официально всё серьёзно, — сказал он. Гейб обернулся. — Ещё не всё, — усмехнулся он, — но близко. Кастиэль поставил на стол миску с овощами, садясь рядом с Дином. Тот протянул руку и, не говоря ни слова, притянул любимого ближе. Их поцелуй был тихим, как вечерний свет — не от страсти, а от уверенности: они выстояли. И ни буря, ни прошлое, ни страх уже не могли их разлучить. На крыльце появились заспанные Хорус и Оуэн. Эта парочка, на их счастье, ночь посвятила открытиям. И они даже не знали о том, какую бурю пережили все остальные. В прямом и переносном смысле. Совершенно счастливые, лишь под утро, отпустив друг друга из объятий, они проспали весь день и лишь к вечеру вспомнили, что, вообще-то, в гостях. Сейчас, стоя на крыльце в обнимку, они радостно наблюдали мирный вечер за столом, даже не подозревая, какой была эта ночь для всех остальных. — О, а вот и наши голубки, — Гейб махнул им рукой, зовя к столу. — Идите-ка сюда. Пора подкрепить силы. А то, как я понимаю, вы их все потратили этой ночью, — он сверкнул чуть озорной улыбкой, и парни покраснели. Они прошли к столу, и усевшись рядом, присоединились к общему веселью. И да! Они были совершенно, до безобразия непристойно счастливы. Чем несказанно радовали остальных. Вечер тёк медленно. Смех чередовался с треском углей в мангале, где-то в саду кричала птица. Над домом медленно садилось солнце. Оно окрашивало мокрую траву в золотой, тёплый свет — свет, в котором всё прошлое растворялось, оставляя место только настоящему…