We are the champions

Утро было удивительным. Яркое солнце заливало белые стены палаты, оживляя их стерильность своим шаловливым присутствием. Окна, запорошенные снежинками, смотрелись как волшебные порталы куда-то в сказку. Удивительно красиво. Овальные, как голубое озеро, покрытые рисунками инея с оправой из белого пушистого снега. И на всём этом серебре, как крошечные бриллианты, сверкали снежинки, искрясь всеми цветами радуги в ярких лучах солнца. Тревис медленно открыл глаза. Мир вернулся к нему не сразу. Сначала тихие звуки, потом свежий, морозный, с примесью хвои и снега, запах. И лишь потом — свет. Белый, рассеянный, как будто Небо решило подарить ему новый день, чистый, как лист бумаги. Он глубоко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие холодом, но в этом чувстве было столько жизни, что Тревис впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Он повернул голову. За окном медленно падал снег. Большие хлопья кружились в воздухе, ложась на ветви, крыши, подоконник. Снег ложился на стекло прозрачной вуалью, и в каждом снежном кристалле он видел отражение своей новой жизни. Без боли. Без ожиданий. С благодарностью за всё, что было, и тихой надеждой на то, что ещё будет. — Спасибо, — прошептал он в пустую комнату, и голос прозвучал уверенно, спокойно. Тревис провёл рукой по груди, где когда-то болела рана, и почувствовал под пальцами ровный, уверенный ритм сердца. Живой и настоящий. На лицо набежала тень. Он вспомнил последний день, разделивший его жизнь на «до» и «после». «До» было тяжёлым. Груз вины, сброшенный с плеч, тихое «прощаю», сказанное тем, кто никогда не был его, но всегда был любим, и дорога, спокойная и ровная, ведущая домой. У самого сердца теплом согревало фото Дина. Всё, что осталось на память. А дальше должен был быть дом, мама, собравшая вещи, самолёт и новая жизнь в Австралии. Там, где он собирался перекроить себя, залатать раны на сердце, научиться жить с чистого листа и может быть, заново полюбить.

***

Вот только ничего этого не стало. Дорога вела спокойно, руки уверенно сжимали руль, а стекло визора подозрительно запотевало от частого дрожащего дыхания. Что-то больно жало в груди, не давая вздохнуть полной грудью. И с каждым вздохом всё сильнее и сильнее. Он пытался собраться, сосредоточиться. Ему надо доехать домой… Резкий удар в грудь сбил дыхание. Воздух застрял в горле плотным, ледяным комком, и в тот же миг мир будто сузился до одного пульсирующего ощущения — боли. Она пришла не сразу. Сначала как толчок, короткий, глухой, а потом — второй удар, сильнее, глубже. Боль раскатилась по телу горячей волной, сжигая изнутри каждую жилку, каждую клетку. Казалось, сердце рвётся на части, пытаясь выбиться наружу, а лёгкие не слушаются, отказываясь работать. Всё вокруг потеряло очертания: звуки ушли в глухоту, цвета растворились, осталась только тяжесть, холод и паника. Он хотел вдохнуть, просто вдохнуть, но воздух не шёл. Мир пошатнулся, потемнел, и единственное, что он смог — судорожно вцепиться пальцами в грудь, как будто так можно было удержать боль и не дать ей разорвать его на куски. А потом… Ещё один удар, словно молот по стеклу. Что-то хрустнуло внутри, и тело обмякло. Сознание поплыло, утягивая за собой остатки сил. Всё становилось далёким, как будто он смотрел на себя со стороны — чужое тело, чужая боль, чужое дыхание, которое всё реже и реже вырывалось наружу. Последней мыслью, прежде чем темнота сомкнулась, было не отчаяние, а удивление: «Так вот как это… когда сердце сдаётся…» Тревис не помнил, как потерял сознание. Не помнил, сколько это длилось — минуту, час, вечность. Просто где-то внутри всё стихло, и стало спокойно. Слишком спокойно, будто сам мир выдохнул вместе с ним. А потом свет. Тусклый, больно режущий глаза. Воздух пах лекарствами, железом и чем-то холодным, больничным. Он моргнул, пытаясь вдохнуть, но грудь отозвалась тупой болью. Голова закружилась, и только тогда он понял, что жив. Перед глазами расплывчатый силуэт. Женщина, склонившаяся над ним, дрожащие пальцы, сжимающие его руку. — Мама?.. — шепнул он. Голос был чужой, сухой, как будто из глубины колодца. Всхлипнув, она провела ладонью по его лбу, с трудом выговорив: — Тихо, сынок. Всё хорошо… ты с нами… — Что… случилось?.. — но слова оборвались, и темнота снова накрыла. Он ещё успел увидеть, как по её лицу катится блестящая слеза — тёплая. И снова пустота. Почти месяц Тревис плавал где-то между сном и явью. Врачи говорили, что сердце должно было остановиться. Но почему-то не остановилось. Он выкарабкался. Постепенно, день за днём, мир возвращался: сначала запахи — кофе, антисептик, потом звуки — шаги в коридоре, голоса медсестёр, потом боль. Боль как доказательство, что он жив. Когда он наконец смог сидеть, опершись на подушки, и впервые за всё время попросил воды, мама не выдержала, расплакавшись почти беззвучно. Дрожащими пальцами она сжимала его ладонь. Словно боялась, что стоит отпустить и сын исчезнет. — Ты даже не представляешь, как сильно я молилась, — прошептала она, вытирая слёзы уголком платка. — Они сказали, что всё могло закончиться иначе… если бы не он. — Кто?.. — голос едва слышный. — Габриэль, — ответила она, и в её взгляде смешались благодарность и благоговейный страх. — Он спас тебя, сынок. Он сделал невозможное. Даже врачи не верили, что у тебя есть шанс, но он настоял. Был на связи, пока не убедился, что сердце снова бьётся. Габриэль! Тревис замер, когда до него дошло, что кто-то действительно боролся за него, когда он сам уже отпустил всё. Он посмотрел в окно. За стеклом мерцал снег, лёгкий и чистый, падая на серый асфальт. Мир снова дышал. И он вместе с ним. Трев слушал её рассказ и поражался. Почему? Кто он мистеру Новаку? Никто и звать его Никак. Более того, они были практически врагами, когда решали вопрос с Мией. И тем не менее факт оставался фактом. Именно Габриэль, непонятно какими усилиями и связями, смог найти и вертолёт, который, рискуя всем, поднялся в шторм, и бригаду реанимации, что держала его сердце всю дорогу, не давая отключиться, заводила вновь и снова держала. И лучший кардиоцентр с операцией, которая, по самым скромным подсчётам, стоила столько, сколько Трев зарабатывал за год. Всё это сделал Новак. Спас ему жизнь.

***

Тревис часто ловил себя на том, что ждёт. Не осознанно. Просто где-то внутри жила тихая, почти болезненная надежда. Он представлял, как однажды увидит, как у ворот появится машина, и из неё выйдет Габриэль. Тот самый человек, который вытащил его, буквально вернул из небытия. Он не знал, что скажет. Может, просто «спасибо». А может и ничего. Только взглянет в глаза и кивнёт. Потому что как благодарить за жизнь? За то, что теперь он может дышать, и видеть небо. Он понимал, что Гейб, наверное, занят. У него своя жизнь, свои люди, своя боль, которую тот носил в себе так же, как он — шрам на груди. Но всё равно Тревис ждал. Каждый день. Как будто если просто подождать достаточно долго, чудо всё-таки произойдёт. Особенно вечерами, когда за окном тихо падал снег, он сидел у окна и смотрел, как редкие фонари окрашивают улицу в янтарный цвет. Тогда память сама вытаскивала те минуты — яркий свет операционной, холодный воздух, чьи-то голоса, потом тишину. И руки врачей. Уверенные, тёплые, не дающие ему уйти. Трев знал, что если бы не Габриэль, его бы не было. Но, тем не менее, он больше всего думал не о себе, а о матери. О Деборе, которая сидела тогда в больнице, уткнувшись в колени, и молилась, чтобы сын просто дышал. Он видел её глаза, когда проснулся впервые — покрасневшие и усталые. И понимал: если бы он не проснулся… она бы не выдержала. Потому благодарить хотелось не только за своё спасение, но и за то, что Гейб спас его маму. Спас её сердце, её душу. Но Габриэль так и не приехал. Поначалу Тревис думал — может, потом, позже. Давал время, пока тот разберётся со своими делами. Потом неделя превратилась в месяц, месяц — в зиму. И стало ясно: не приедет. Не приехал и Дин. Трев знал, что Габриэль наверняка рассказал ему. Или, может, Дин сам чувствовал. Ведь между ними всегда была странная, не объяснимая словами, связь. Тревис, конечно, не питал иллюзий: любви между ними уже не было. Но что-то оставалось — отголосок старой близости, тень того, что когда-то жило между ними. Может, так и не утихшее чувство вины? И всё же, где-то глубоко, в самой тихой части сердца, он надеялся, что Дин всё-таки позвонит. Хоть на минуту. Чтобы просто сказать: «Я рад, что ты жив». Иногда, по вечерам, он ловил себя на том, что вглядывается в экран телефона, как будто взглядом может заставить его загореться. Он представлял, как услышит тот знакомый, чуть хрипловатый голос. И всё станет легче. Просто услышать его голос. Просто знать, что где-то там, за сотни километров, он всё ещё помнит…

***

Сейчас, спустя три с лишним месяца, Тревис оглядывался назад и не верил, что всё это было с ним. Те дни казались будто чужой жизнью, далёкой, как затонувший корабль под толщей льда. Иногда память возвращала его туда. Но теперь это напоминало страшный сон, который наконец отпустил, растворился где-то за горизонтом, замёрз в голубом огне этой новой, удивительно тихой зимы. Этой зимой всё стало по-другому. Она пришла мягко, не со свистом вьюг и не с укусами ветра, а с тишиной — такой, в которой слышно собственное сердце. Зимой, что пахла хвоей, морозом и новым началом. И именно она принесла ему то, чего он уже не ждал — счастье. Настоящее, простое, земное. И… любовь. Да, любовь. Слово, которое раньше звучало для него как что-то далёкое и чужое. Он не ждал её, не искал, даже боялся. Потому что после всего пережитого сердце казалось слишком хрупким, словно одно неверное прикосновение способно его разбить. Но жизнь, как оказалось, умеет удивлять даже тех, кто перестал на это надеяться. Сначала он пытался это отрицать. Говорил себе, что это просто благодарность, просто симпатия, просто человек, рядом с которым не страшно. Но чем дальше, тем яснее понимал — это любовь. Та самая, о которой он думал, что больше никогда не случится. Наверное, судьба просто устала бить его. Убедилась, что он выстоял, не сломался. И наконец решила «хватит». И теперь Тревис верил: после любой бури когда-нибудь приходит зима. Тихая, светлая, добрая. И в её холоде можно найти не только покой, но и новую жизнь. Встав с постели, он подошёл к окну и с улыбкой смотрел, как за окном медленно падал снег. Каждая снежинка кружилась в воздухе, как будто в лёгком, завораживающем, бесконечно-нежном белом вальсе. И в этой белой тишине, среди мягких хлопьев, ему вдруг показалось, что за деревьями, на тропинке, стоит знакомый силуэт. Тот, от кого всегда перехватывало дыхание, тот, кто умел одним взглядом зажечь в груди огонь, от которого не хотелось спасаться. Силуэт был неясен, словно соткан из снега и света, но Тревис знал, что это он. Сердце сделало лишний удар, словно споткнулось о радость, и разлилось по телу теплом. На секунду показалось, что даже снег за окном кружится быстрее, под музыку, которую слышит только он. Музыку, похожую на дыхание счастья. — Ещё пару часов, — тихо сказал он себе, улыбаясь. — Всего пару часов. Нужно было позавтракать, сделать все привычные процедуры. Потом придёт доктор Лизбет. Она всегда приходила вовремя, тихая, спокойная, с глазами, в которых был только свет. Сядет рядом, как всегда, положит блокнот на колени, сплетёт пальцы и спросит — мягко, по-доброму, как мать: — Ну что, Трев, как ночь? Всё ли хорошо? И он, не задумываясь, скажет: — Всё отлично, доктор. Ночь была чудесной. И это будет правда. Потому что ночью к нему приходил тот, кого он любил. Приходил не телом, но душой. И он чувствовал каждое прикосновение, каждый вздох. Тёплые губы касались его губ — нежно, осторожно, как будто боялись разбудить, и Тревис целовал в ответ долго, медленно, боясь отпустить. И сквозь сон он шептал имя. Имя того, кто стал смыслом. Того, ради кого стоило выжить. Снег всё так же падал за окном тихо и бесконечно. А в груди звучала песня, что начиналась с любви и заканчивалась дыханием надежды.

***

Они познакомились случайно. Тогда, пару месяцев назад, Трев решился впервые выйти в сад больницы. Доктор Лизбет разрешила прогуляться, если он тепло оденется, но запретила ходить долго. Лишь немного пройтись у крыльца, чтобы не давать сразу больших нагрузок. Трев, укутавшись шарфом, в тёплой куртке, штанах и кожаных сапогах, что привезла мама при последнем посещении, несмело вышел на крыльцо, оглядывая белую красоту вокруг. И вдохнул воздух полной грудью. Он уже забыл, как это — пройтись по снегу, словить на ладони резную снежинку и смотреть, как она тает, превращаясь в капельку. Он медленно шёл по очищенной тропинке к большой статуе льва, что стояла под пушистой елью. Там была лавочка. Шаги были медленными, он старался дышать размеренно, чтобы не давать лишней нагрузки на сердце и усмехался про себя. Как старик. Укутанный с ног до головы, медленно бредущий по тропинке. Нога, хоть и зажила, но не давала полноты движений, отдаваясь лёгкой хромотой. Почти подойдя к лавочке, он почувствовал, как щемит сердце. Он остановился, положив ладонь на грудь, стараясь поймать дыхание. Воздух был холодным. Сердце билось неровно, с перебоями, и в какой-то миг Тревис даже испугался, что не сможет сделать следующий шаг. — Ну же, — прошептал он, глядя на лавочку всего в нескольких метрах. — Давай, дружище, не подводи. Видимо, зря он сразу выбрал такой длинный маршрут. Это там, в прошлой жизни, такое, не большое по сути расстояние было делом пяти минут. А сейчас… Каждый шаг давался с трудом, одышка кружила голову, и в груди противно сдавливало. Надо присесть. Но до лавочки нужно ещё дойти. Так. Спокойно. Сейчас он постоит, просто отдышится и дойдёт. Непременно дойдёт. Потому что где-то глубоко внутри жил этот упрямый, неугомонный мальчишка, который всегда вставал, даже если падал. — Сэр? Вам плохо? — раздался сзади встревоженный голос. — Вас проводить в корпус? — Нет, — Трев выпрямился. Ещё чего не хватало! Он же не старая развалина, чтоб его провожали под руку. — Всё нормально. Резко вдохнув, он ощутил, как грудь свело судорогой. Воздух будто обратился в ледяное лезвие, пронзая лёгкие. Мир качнулся, звуки растаяли, а боль, острая, нестерпимая, ударила в сердце, лишая дыхания. Он попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Всё вокруг поплыло — снег, лавочка, серое небо. И в следующую секунду свет вдруг стал тусклым, как будто кто-то медленно гасил мир вокруг него. — Ты в порядке? — Тревис открыл глаза. Он на этой самой лавочке, до которой так хотел дойти. А рядом молодой парень, похоже, его ровесник, с тревогой глядящий на него. — В первый раз вышел? Нельзя так сразу. Нужно было просто на крыльце постоять, — он чуть застенчиво улыбнулся. Зелёные глаза сверкнули на ярком солнце. — Всё хорошо, — Трев сел и машинально закутался в большой шарф. — Почему нельзя? — Ты же после операции? Нагрузки следует давать постепенно. Нельзя сразу вот так устраивать марафон до дальней лавочки. — Да, я понимаю. Но это так непривычно. Раньше для меня это расстояние было раз плюнуть. Я не боялся шагов и нагрузок. Я вообще ничего не боялся, — с грустью вздохнул Миллер. — А ты откуда знаешь про нагрузки и прочее? — Поверь, не по наслышке, — парень распахнул куртку и чуть оттянул полу рубашки, показав кусочек большой повязки на груди. — И раньше я тоже не боялся. А сейчас приходится учиться жить осторожнее. — Тоже операция? — спросил Тревис, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрогнуло. Парень, стоявший напротив, кивнул и чуть смущённо улыбнулся. На щеках горел румянец — то ли от мороза, то ли от стеснения. Снежинки таяли в его волосах, скользили по воротнику шарфа, оставляя влажные следы. Тревис не мог отвести взгляд. Может быть, его тянуло потому, что этот парень, как и он сам, прошёл через боль, через страх. И всё же стоял, дышал, улыбался. А может, всё дело было в зелёных глазах — глубоких, живых, таких, в которых хотелось утонуть. Или в губах — мягких, алых от холода, на которых играла едва заметная улыбка. — Да. Клапан. Жаль, не успел в финале поучаствовать. А так хотел, — парень тёр ладони. Видимо, холодно, и он пытался согреть руки. — Ты спортсмен? — руки зачесались. Захотелось взять его пальцы, поднести к губам и согреть дыханием. Но Трев одёрнул себя. — Какой вид? — Нет, не совсем. Мотогонки. Нелегальные. Мне стало плохо на трассе. А я так хотел участвовать в финале. Я должен был. Должен был помочь команде выиграть, — в голосе скользнуло отчаяние. — Мотогонки? — Трев напрягся. Он не знал этого парня. Но общее увлечение ещё больше привлекало. — Что за команда? — «Ночные охотники» — улыбнулся парень. — Впрочем, ты, наверное, не знаешь об этом. — «Охотники»? — Трев чуть не поперхнулся. — Хантер Вин? — Да. Ты знаешь его? — явное волнение в голосе выдаёт особое отношение. — Знал. Когда-то. И название это мы придумали вместе, когда ещё только мечтали о гонках. Но это было давно, — вздохнул Тревис и добавил, но уже про себя «давно и не правда». Хотя, это же было. Вот только сейчас кажется, что он просто прочёл какой-то роман, или посмотрел фильм. Это было, но, будто не с ним. — Постой… Я, кажется, знаю тебя. Но не помню имени. Ты, тот парень, который разбился два года назад на байке? — резким выдохом в воздух. — Вот я кретин! Ты же жив, значит не можешь быть им. — Нет, ты не ошибся. Я он и есть. Я не разбился. Выжил. Так вышло. Я уехал и больше не возвращался. Сейчас обстоятельства вынудили вернуться. Но я хотел навсегда уехать. Меня здесь ждала мама, в Австралии — новая работа. Но, видишь, пока не судьба. Угодил сюда, — Трев потёр ногу. Перелом сросся, но кость иногда болела, напоминая об этом. Как болела и рана в душе. Давно и неправда? Это он сейчас сам себе лжёт? Просто хочет забыть, чтобы больше не было больно. Чтобы просто жить. — Не расстраивайся. Главное — операция прошла хорошо. Скоро придёшь в норму и поедешь, куда ты хотел, — парень улыбнулся. Он был удивительно солнечным и оптимистичным. Однако зубы уже стучали от холода, щёки горели пожаром, а губы начали синеть. — Пойдем в корпус, а то тут и правда холодно, — Миллер поднялся и протянул ему руку. Сжав в своих горячих руках его холодные пальцы, он вдруг застыл, смотря в глаза. И потерялся, моментально телепортировавшись из зимы в зелёное лето его глаз. Резкий выдох заволок всё вокруг белым туманом. Трев утонул в нём. Совершенно не понимая себя, он притянул к себе его руки и, прижав к губам, стал согревать дыханием. Шёпот, чуть шершавый и хрипловатый, — Ты замёрз. Совсем замёрз. — Нет, — выдавил парень. Его щёки загорелись так, что впору от них факелы зажигать. — Совсем нет. Мне не холодно. — Нельзя мёрзнуть. Это вредно для сердца. А нам с тобой стоит поберечь свои движки, — Тревис отстранился. Манящая красота парня тянула безвозвратно. Ещё минута, и он начнет целовать эти холодные пальцы. А дальше… Взгляд взлетает на губы. Алые, пухлые. Парень нервно кусает нижнюю. И это невыносимо прекрасно. — Пошли. Правда, холодно. Они медленно шли по дорожке. Близко. Касаясь плечами друг друга. Потому что тропа очень узкая, а вокруг большими кучами лежат сугробы. Вот и Центральный вход. Они входят в холл и застывают, смотря друг на друга. — Э, ты из какого корпуса? — решается прервать нелепое, повисшее меж ними молчание Тревис. — Из «С». Вон там, направо, — снова смущается парень. — А ты? — Из «А» — Трев сбрасывает шарф, обвивший шею и распахивает куртку. Почему так жарко? Да, тут отопление. Но даже оно не объясняет странный жар, прокатившийся по телу с головы до пят. — На лифте? — Да, у меня восьмой, — парень опускает глаза, чтобы через секунду поднять их. — Я пока не могу пройти это пешком. — Я тоже, хоть и третий, — улыбается Тревис. — Как неприятно это осознавать. Чувствую себя стариком. А ведь раньше… Я тоже байкер. И скорость — моя стихия. Поэтому так отвратительно ощущать себя таким немощным. — Не переживай. Это временно. Скоро твоё сердце восстановится. И если ты не будешь нарушать предписания врачей и давать кардионагрузки умеренно, то это произойдёт быстрее, — улыбается парень, и Трев вспыхивает от его улыбки. Она так красива. Солнечная, тёплая и нежная. — Я понял уже. Не буду усердствовать. Всему нужно время, — он, неожиданно для себя, берёт руку парня и, сжимая пальцы, смотрит в глаза. — Давай увидимся вечером? Постоим на крыльце. Поболтаем. Если ты, конечно, не против. — С удовольствием, — парень не выдёргивает руку, позволяя гладить его пальцы. — Только без приключений, ладно? Без марафона на дальние дистанции. Я не хочу, чтоб тебе опять стало плохо. — Обещаю. Мы просто постоим на крыльце, — Миллер прижимает его руку к груди, чувствуя странное тепло. И ему так хорошо, будто больное сердце успокаивается. — Тогда, до вечера? После ужина, здесь. — До вечера, — он не забирает руку. Наоборот, разводит пальцы, как будто стараясь обхватить его сердце горячей ладонью. — Мне пора. Сегодня назначено эхо. Мне нельзя опаздывать… — Да, конечно, — Трев отпускает его пальцы, позволяя убрать руку и смотрит, как парень медленно идёт к лифту. — Постой! Как тебя зовут? — Люк, — парень останавливается и оборачивается. — Люк Майерс. А тебя? — Тревис. Тревис Миллер, — в голове стучит, но не от усталости. Эти глаза притягивают как магнитом. И они так похожи на глаза Дина. Такие же зелёные. Впрочем, как и у него самого. Странное сочетание. Говорят, зелёные глаза — признак ведьмы. А во времена инквизиции за них даже сжигали. Но, видимо, его судьба — глаза цвета молодой листвы. И отпустив обладателя одних, он снова тонет в зелёном болоте других. — До вечера, Люк.

***

Так состоялось их знакомство. С тех пор прошло два месяца. Они виделись каждый день. Много говорили, гуляли, заходили друг к другу «в гости», порой засиживаясь до поздна. Они знали всё друг о друге. Даже, как оказалось, их общую страшную тайну по имени Дин Винчестер. И очень удивились, узнав, что оба умудрились влюбиться в одного человека. Это сблизило их ещё сильнее. Ну, как минимум, говорило о том, что они одной стаи. И от этого было легче. Тревис, будто выворачивая наизнанку тайны своей души, рассказывал Люку о том, что случилось. — Я сам виноват, — он опускал глаза, стыдясь своих поступков. — Не следовало мне… Не сдержался, был слишком напорист. Не все люди смогут простить насилие. А это насилие. — Не все, — Люк слушал внимательно. Вот как бывает. Он не решился, а Трев попытался. А в итоге… — Трев, не вини себя. Знаешь, говорят, что если из твоей жизни уходит человек, значит это нужно прежде всего тебе. Он не был твоим, я не был его. Он не для нас. Его судьба — Сумеречный Ангел Кларенс. Отпусти, как отпустил я. Пусть будут счастливы. — Я отпустил, правда. Просто это необычно, ты не находишь? Ну, наша встреча, — Трев посмотрел во внимательные глаза визави, и сердце вновь зашлось, обливаясь тёплой волной нежности. «Это судьба, Люк. Наша с тобой судьба. Но как сказать тебе об этом? Как сказать, что ты давно уже залатал рану в моём сердце — моё чудесное зеленоглазое лекарство? Как решиться просто прикоснуться к тебе? Я боюсь, Люк. Боюсь, что если позволю себе это, то снова, как тогда, не удержу порыва, и ты испугаешься. Отвергнешь, как он когда-то. Но, Люк, я так хочу обнять тебя, взять твои пальцы в свои руки, перецеловать их и, смотря в твои глаза, прикоснуться к губам. Я так хочу целовать тебя, любить тебя. Любить. Потому что это правда. Даже к Дину я не испытывал такого чувства, которое сейчас живёт внутри. А ты… Смотришь на меня так доверчиво и внимательно. Мне надо бежать. Бежать от тебя, пока я не совершил глупостей. Люк, малыш, как же я тебя люблю…» — Мне пора, — он поднимается. Тяжело, как будто не хочет этого. Хотя, почему как будто? Он не хочет. Не хочет уходить в свою палату, чтобы вновь, оставшись в одиночестве, закрыть глаза и мечтать. Мечтать о том, что однажды эти губы ответят ему. — Скоро десять, и лифты закроют. Как и переходы в корпусах. Я должен вернуться в палату. — Да, скоро обход, — Люк смотрит ему вслед. А в душе, разрываясь болью, рвутся слова: «Нет, не уходи. Останься. Останься со мной этой ночью. Я знаю, что ты боишься проявления чувств. Я тоже боюсь. Но я хочу, чтоб ты решился. Я отвечу, поверь. Отвечу со всей страстью. Потому что я тебя люблю, Тревис Миллер». Но Тревис не слышит этого. Грустно улыбнувшись, он машет рукой и выходит за дверь. Уходит, чтобы ночью снова мечтать о нём, а утром, едва закончив с процедурами, снова идти в сад. Там он ждёт. Трев знает это. И снова будут неспешные прогулки, разговоры обо всём. Даже о самом сокровенном. Обо всём, только не о них. Даже узнав друг друга настолько близко, они ни разу не решились переступить черту, нарушив её даже простым поцелуем. Тревис, помня свой провал, больше не решался. Он боялся надавить, испугать. И позволял себе лишь сущую малость — взять в ладони пальцы Люка, поглаживая и смотря в его глаза. Нежно и трепетно. И лишь ночами, засыпая и шепча в подушку его имя, он целовал эти манящие губы и признавался. Признавался ему, что влюбился. И Люк отвечал, позволяя целовать. И говорил в ответ то же.

***

Сейчас, стоя у окна и наблюдая, как за стеклом медленно кружатся снежинки, Тревис крутил в пальцах тонкий серебряный браслет. Подарок Люка к его дню рождения, который Миллер встретил здесь, среди запаха антисептика и приглушённых шагов медсестёр. Тогда Люк застал его врасплох: вошёл в палату с крошечным тортом и свечой, улыбнулся, чуть смущаясь, и просто сказал: «Мы живы. Значит, есть что праздновать». Тревис тогда не смог ответить. Только кивнул, чувствуя, как где-то глубоко внутри распускается что-то тёплое и забытое. Он вспоминал, как Люк, внезапно покраснев, попросил его закрыть глаза и протянуть руку. Трев тогда замер, боясь дышать. В голове вмиг нарисовалась картинка. Вот изящные пальцы Люка чуть гладят его руку и надевают на палец кольцо… Но прохладный холод металла обвил совсем не палец, а запястье. Трев открыл глаза, оглядывая тонкий браслет из серебра с крошечным Ангелом на замке. — Это серебряный Ангел, — Люк, смущаясь, опустил руки, пряча их за спину. Наверное, пытался не выдать их дрожь. Но Миллер видел в его глазах всё, — Пусть он бережёт тебя всегда. — Спасибо, — Трев погладил пальцем ангелочка. А про себя подумал, что единственный Ангел, что способен сберечь его — он. Люк Майерс. Теперь он сжимал этот браслет, как талисман, и думал. Сегодня День всех влюблённых. И он сделает это. Пусть сердце бьётся, будто выскочит из груди, пусть страх обжигает изнутри — он признается. Скажет — и будь что будет. Он больше не мог носить это в себе. Подойдя к зеркалу, Тревис долго смотрел на своё отражение. Лицо чуть бледное, но в глазах — огонь. Щёки горят, губы дрожат от волнения. Он усмехнулся сам себе. Как мальчишка перед первым свиданием! Хотя, если честно, именно так он себя и чувствовал. Как влюблённый мальчишка. Он и был им. Несмотря на всё, через что прошёл. Ему ведь всего двадцать один. Всего. Но, за эти двадцать один, он успел потерять всё, умереть и вернуться, научиться дышать заново, ходить, верить, что утро всё-таки наступает. Он знал теперь цену жизни. И любви тоже. Потому что любовь — это не просто слова. Это когда сердце, едва залеченное, снова бьётся сильнее, рискуя разорваться. Когда взгляд другого становится смыслом. Когда каждый вдох будто делишь на двоих. И теперь, когда это чувство пришло к нему — настоящее, чистое, без оглядки и страха — он больше не хотел молчать. Тревис слишком долго жил в тени прошлого. В страхе, что снова потеряет. Нет, сегодня он скажет. Пусть дрожат руки, пусть мир перевернётся. Но он выдохнет это слово, то самое, что всё изменит. Он взял браслет, бережно застегнул его на запястье, поправил воротник и посмотрел в окно. Снег всё ещё падал. Медленно, спокойно. Миллер улыбнулся с какой-то новой уверенностью. Сегодня всё начнётся по-настоящему. В последний приезд мамы Тревис решился на то, о чём думал уже неделю. Когда она сидела рядом, перебирая какие-то бумаги у его кровати, он вдруг тихо сказал: — Мам, мне нужно, чтобы ты кое-что купила. Подарок. Дебора подняла глаза, и в них мелькнуло что-то нежное, как будто она сразу поняла. Не стала расспрашивать, кому и зачем. Только улыбнулась. — Конечно, сынок. Что именно? Он немного замялся. — Маленькую серьгу… золотую. Чтобы не броская. Просто… там будет гравировка. Сердце. Он сказал это так быстро, как будто боялся, что передумает. И тут же опустил взгляд, пряча румянец, как подросток, застигнутый на горячем. Серьга пришлась в аккурат — простая, без вычурности, только крошечное сердце на боковой грани, почти невидимое. Но Тревис видел его ясно, как символ того, что наконец-то решился жить не прошлым, а настоящим. Он долго держал подарок в руках, гладил пальцем холодное золото, пытаясь передать через него всё, что не решался сказать словами. Люк носил в левом ухе тонкий серебряный гвоздик с камнем. Светлым, почти прозрачным. И Трев подумал, что золотая серьга с сердцем будет смотреться рядом идеально. Конечно, сначала он хотел купить кольцо. Эта мысль мелькнула сама — быстрая, горячая, как вспышка. Но потом он остановился. Нет. Рано. Нельзя давить. Нельзя напугать. Люк не знает всего, не видел его прежним, тем, каким был когда-то. Пусть всё идёт медленно. Настоящее ведь не торопится. Тревис посмотрел на серьгу, пряча её в маленькую коробочку, обёрнутую в тонкую голубую бумагу, и положил на тумбочку. Внутри всё сжималось от волнения, но теперь решение было окончательным. Перед зеркалом он остановился, глядя на себя с неожиданной уверенностью. Взъерошил отросшие волосы, поправил воротник, втянул живот, усмехнулся отражению: — Ну что, Трев, пошли. Пора. Сегодня тот самый день. Они договорились встретиться, как всегда, после процедур. В саду. На той самой лавочке под елью, возле статуи льва, где впервые заговорили. Миллер помнил тот день до мельчайших деталей. Снег на ресницах Люка, лёгкий запах лекарств, вперемешку с морозным воздухом, и ту робкую улыбку, от которой стало теплее, чем от солнца. И теперь, когда всё казалось почти как тогда — белый свет за окном, мягкий снег, свежесть утра — Тревис чувствовал, как сердце стучит в груди громче, чем когда-либо. Выйдя из палаты, он был пойман мисс Ольсен, медсестрой. — Тревис, ты куда? У тебя сегодня спирометрия. Не опоздаешь? — Нет, мисс Ольсен. Она в два. Я немного погуляю и приду, — ему жарко от накрывающего волнения. Кивнув, мисс Ольсен пошла дальше, а он быстро полетел к лифтам. Вот и крыльцо. Морозный воздух влетает в лёгкие, опьяняя. По дорожке к скамье. Уже довольно быстро. И замереть в нескольких шагах, увидев знакомый силуэт в чёрной куртке с капюшоном. — Люк, — почти вплотную к нему. И остановиться в паре дюймов, тяжело дыша, и пряча его лицо в белом облаке пара. Да, он хотел всё сделать не спеша, осторожно. Подходя к теме мягко. Вручить подарок, поздравить… Но, увидев его зелёные глаза, вспыхнувшие радостью, его пухлые, алые от мороза губы, не удержался больше. — Люк… — в объятия. Прижать к себе, притянув крепко и заглянув в эти колдовские омуты, прошептать в его рот, — Я люблю тебя. Я больше не могу это скрывать. Прижаться к таким волнующим губам. Нежно, осторожно, чуть касаясь, будто пробуя. И, не получив сопротивления, осмелеть. Теперь поцелуй настойчивее. Язык ласкает мягкость губ. Дыхание сбивается. Но сил оторваться просто нет. — Люк, мой мальчик. Я так тебя люблю, — слёзы обжигают кожу, скользя по щекам. Но он не замечает их. Только любимые губы, которые мягко и чуть боязливо отвечают. — Трев, — тихий стон прямо в поцелуй, — наконец-то. Я думал, ты никогда не решишься. Я тоже, Тревис. Тоже тебя люблю. Целуй, прошу. Не останавливайся. Только не сейчас. Снег кружит крупными хлопьями и падает на их лица. Белая вьюга укрывает, пряча ото всех. И в этом белом танце двое, не в силах отстраниться друг от друга, целуются жадно и голодно, как сумасшедшие, как соскучившиеся друг по другу люди. — Детка, мой маленький, — Тревис сжимает его куртку, притягивая к себе с такой силой, словно пытаясь вживить в себя. Сердце стучит в груди как шальное. В голове туман. И неописуемый восторг. Он ответил! Чёрт, он ответил! — Трееевиииссс, — стон в поцелуй. Люк сам прижимается. И как же бесит, что на них сейчас так много одежды. — Трев, это слишком… — Я тороплюсь? — Трев отстраняется, с тревогой заглядывая в потемневшие вдруг глаза. — Нет. Я не про это, — Люк утыкается носом в его плечо и просто пытается дышать. — Это слишком неподходящее место, — он поднимает лицо, — Ты придёшь сегодня вечером? — Конечно, как всегда, — Миллер гладит его растрёпанные волосы, сдувая снежинки. — Тогда я попрошу тебя кое-о-чём, — Люк резко выдыхает, решаясь. — Останься. Останься сегодня. Этой ночью. — Ты же понимаешь, — Тревис вздрагивает от этих слов. В голове фантазия уже рисует то, о чём он лишь мечтал. — Если я останусь, то… Не устою. — И не надо. Хватит строить бастионы. Мы оба знаем, чего хотим. Так дай этому свершиться, — он решительно смотрит в глаза. — Я хочу тебя. Хочу быть твоим, Трев. — О, боже! Мой любимый мальчик, — что может быть прекраснее, чем слышать это. — Как же я тебя хочу. С ума схожу от желания быть с тобой. — Тогда перестань бояться и сопротивляться. Я не он, Трев. Я не боюсь и не отвергну, — губы сами тянутся к нему, припечатывая правду поцелуем. — Ты не он. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Я приду, чтобы остаться. Остаться на всю ночь и, если позволишь, на всю жизнь, — он целует нежно, лаская языком податливость горячих губ. — Люблю тебя. Звонок телефона в кармане, возвращает к действительности. — Мистер Миллер, вернитесь в палату, — сестра Ольсен серьёзна, как никогда. — Сейчас будет обход заведующего. Вам следует быть на месте. — Да, мисс Ольсен, уже иду, — он отпускает объятия и выключает телефон. — Я приду вечером, — снова обхват и горячий поцелуй, будто не в силах оторваться. — Приду, обещаю. — Я буду ждать, — Люк отвечает на поцелуи. И он тоже не в состоянии прекратить. — Я очень буду ждать.

***

Вечер сгущает краски. Лифт тихо ползёт на восьмой. Трев переминается с ноги на ногу, хоть это ещё больно. Длинный коридор мягко освещён маленькими лампочками. В отделении тишина. Все пациенты разбрелись по палатам. Тихими неслышными шагами по коридору. Стук в дверь. Она распахивается мгновенно, и тепло затопляет сердце. Он ждёт. — Люк, малыш мой, — моментально его в объятия. С порога. Он пытается поднять на руки, но Люк мягко отстраняется. — Не надо. Не стоит так нагружать мотор, — улыбается он, прижимаясь сильнее. И на нём только тёплый халат. А волосы совсем влажные после душа. — Знаешь, я бы выпил ради такого случая. Жаль, что нельзя. — Обойдёмся без алкоголя, — руки проходятся по телу, ощущая мягкость ткани и податливость изгибов. О, боже! Алкоголь? Зачем? Он и без того пьян. Пьян от восторга. От ощущения такой горячей близости. — Иди сюда… Снова жадные поцелуи. И, короткими перебежками, путаясь и теряясь друг в друге, до самой кровати. — Подожди, — Трев удерживает в крепком захвате готового упасть на постель Люка, чуть тянет за пояс халата, распахивая его и мягко стягивает с плеч, обнажая. — Хочу видеть тебя. Наслаждаться тобой. Я хочу тебя любить. Люк подходит к окну. В свете луны он прекрасен. Обнажённое гибкое тело, горящие глаза и пухлые влажные губы. И лишь одна деталь сейчас портит всё. Шрам. Грубый шрам на груди после операции на открытом сердце. Но Тревиса он не пугает. У него такой же. Он решительно сбрасывает футболку и, расстегнув брюки, стягивает их, переступая на ходу. Подойдя вплотную, он проводит пальцем по шраму, целует его, прижимая к себе бёдра. А потом прижимается совсем, соприкасаясь своим шрамом с его, соединяя их. Огонь бежит по телу, рисуя линию шрамов и проникая в бьющиеся в унисон сердца. — Чувствуешь? Так близко ещё не были ни чьи сердца в мире, — шепчет он, целуя ухо. — Люблю тебя, мой маленький. Люблю так сильно. — Тогда не медли больше. Иди сюда, — Люк обвивает дрожащими руками его бёдра и приподнимает ногу, обхватывая его и прижимаясь сильнее своим горячим окрепшим членом к его. — Возьми сейчас. Трев, возьми, прошу. Синий туман заползает в окна. В палате жарко. От их страсти. Нежной и бесконечно сладкой. Осыпав поцелуями с головы до ног, Трев действует осторожно и медленно. Ласки ртом, чтобы расслабить явное пугливое напряжение. Долгие и нежные. И когда стон становится невыносимым, он, наконец, входит, прижимая к постели и не прекращая мешать поцелуи со словами любви. Зубы с силой сжимают подушку. Господи, только бы не заорать! В больнице такого не поймут. Тем более в кардиохирургии. Но удержать стон, рвущий горло, просто нет сил. — Боже, маленький мой. Какой ты горячий, тесный, — кажется, он просто сходит с ума. Только от мысли о том, что это любимое счастье теперь его. — Трев, сильнее. Только не останавливайся, — Люк запрокидывает голову, сжимая его ногами, обнимая с такой силой, что пальцы нервно впиваются во влажную кожу спины. Это его первый раз, но он не чувствует боли. Лишь растущее с каждой минутой наслаждение. — Да, ещё. Так. О, Господи… Шумное дыхание синхронно срывается на стон, пролетая по тёмной комнате. Взгляды сталкиваются в темноте, рождая искры, губу тянутся друг к другу… — Люблю тебя — единым стоном, прежде чем оба, одновременно, закружившись в вихре поглотившей страсти, крепко сцепив пальцы в замок и позволив сердцам соприкоснуться, уйти в белоснежную вьюжную ночь, к звёздам и кометам, сгорая в наслаждении. Первые лучики солнца заплясали на подушке, будто целуя. Тревис повернулся, обнимая прильнувшего к нему и тихо посапывающего с благостной улыбкой на губах Люка. Пальцы вплелись в волосы, поглаживая. Он тихо коснулся губами сомкнутых глаз, лаская языком подрагивающие во сне ресницы. — Маленький мой. Любимый, — дыхание ласкало кожу. Так не хотелось его будить, но пора уходить, пока их не застукали, пришедшие на смену медики. Он не хотел уходить не прощаясь. Губы прошлись по скулам и обласкали мочку уха, в которой сверкал маленький камень. Трев вспомнил про свой подарок. Тихо соскочив с постели он отыскал на полу валявшиеся брюки и, порывшись в кармане, достал коробочку с серьгой. И замер, чувствуя пронизывающий взгляд на спине. Он по-кошачьи игриво повернулся. — Что? Всё в порядке, детка? — сердце стукнуло в груди от его пристального взгляда. — Ничего, — потянулся Люк и, сбросив одеяло, продемонстрировал то, что выдавало его утреннее настроение. — Ты куда-то собрался? — Ну, вообще-то, скоро обход и надо идти в палату, — Трев выпрямился и замер, не отводя взгляда от красивого и такого манящего тела. — Но у нас есть ещё час, — Люк бросил взгляд на большие часы на стене и растянулся на спине, мягко прогнувшись в пояснице. — Иди ко мне… — О, боже, — Трев на цыпочках подкрался к нему и скользнув на постель, ужом пополз, целуя обнажённое тело. — Вообще-то, я хотел вручить тебе подарок… — Подарок? — Люк провёл ладонью по торсу, скользя вниз. — И что это? Тревис мягко вытащил серьгу из его уха и облизав мочку, повертел перед глазами коробочку, медленно извлекая оттуда презент. — Всего лишь моё сердце. В виде гравировки на серьге, — он прижался к губам, — Позволишь? — А разве ты не отдал своё сердце мне сегодня ночью? — Люк закрыл глаза, наслаждаясь мягкой лаской. Эта ночь была самой прекрасной. И он, ещё не совсем остыв после неё, вновь чувствовал, как желание прокрадывается по телу от такой, казалось бы, невинной ласки. — Отдал, — Трев аккуратно вставил серьгу и защёлкнул замочек. — Пусть это будет тебе напоминанием. Люк пощупал пальцами маленькое колечко в ухе. И улыбнулся. Ещё сонно и томно. Так, что у Тревиса сердце ёкнуло. Он любил эту улыбку. Но сейчас она стала ещё красивее. Потому что теперь принадлежала ему. Да, ещё слишком рано. И у них есть около часа, прежде чем придётся его покинуть. Ненадолго. Просто по необходимости. Но этот час… И снова, лаская и затягивая в порочные омуты страсти, он таял, прижимая к себе податливое любимое тело и бесконечно шептал в ухо сладкий бред, вновь покоряясь горячей глубине, входя и дрожа от восторга. Всё их ночи проходили так. Вместе. То в палате Люка, то в обиталище Тревиса. Они больше не могли друг без друга. Наслаждаясь каждым моментом, они помогали друг другу, излечивая. И весной, когда солнце, согревая землю, рассыпало в воздухе запах молодой листвы и весенней капели, они, стоя на крыльце госпиталя и прощаясь, обещали друг другу скорую встречу. Люк уезжал, чтобы ждать. Ждать его. Домой. Трев ехал в такси по шумным улицам Вашингтона в аэропорт. Скоро он будет дома. Мама ждёт. Она рада, что сын, наконец, здоров. Наверняка испекла его любимый пирог. Он рад вновь вернуться. Вот только Австралия… Его ждут там с предложением работы и учёбы. И раньше, он бы сорвался туда мгновенно, не задумываясь. А сейчас… Сейчас у него есть тот, ради кого он готов отказаться от мечты. И он тоже через пару часов будет встречать в аэропорту, как и мама. Он ждал дома. В их родном городе. А Тревис… Ещё пару недель после выписки Люка, он жил только ожиданием встречи. И каждый день ходил к той лавочке у статуи льва, будто оживляя воспоминания об их встречах. А ещё он с нетерпением ждал вечеров. Каждого из них. Ведь когда на город опустится ночь, тишину палаты разобьёт звонок телефона. И снова они, забыв обо всём, будут говорить друг с другом. О погоде, о том, как прошёл день и о том, как они тоскуют. И снова звуки воздушных поцелуев полетят по проводам, разрывая расстояния. И снова тихое «люблю тебя», как финальный аккорд после крещендо в виде сладкого стона. Когда слишком невыносимо просто слышать и видеть на экране. Когда хочется коснуться, ласкать, целовать. И когда больше нет сил сдержать желание, что не даёт просто уснуть. Он слишком скучал. Наверное поэтому, он сейчас, смотря на самолёт, уже считал минуты до момента встречи. «Я уже сажусь», — короткое СМС ему. «Жду тебя. Очень жду», — ответное сообщение, и сердце дрожит в восторге. Он ждёт. Аэровокзал встретил шумной толпой. Вот и мама. Она бежит навстречу, радостно повисает на широких плечах сына, утирая слезы. И она такая маленькая и хрупкая по сравнению с ним. — Сыночек. Ты дома… — Мама, послушай… — глаза вылавливают в толпе знакомый силуэт, и сердце замирает. — Я должен тебя кое с кем познакомить. Люк подходит медленно. Он несколько смущён. Он ещё не знаком с матерью Тревиса. — Мама, познакомься. Это Люк, — хватит официальностей. Он дико скучал, и больше нет сил сдерживаться. Обвив руками, он секунду смотрит в любимые зелёные глаза и прижимается к губам, даря нежный поцелуй. — Мой Люк, мама. Я люблю его. Дебора улыбается. Неужели, Господь услышал её молитвы? Её сын жив, здоров и у него есть любовь. Но не та, которая разрушала, а та, которая его лечит. И пусть, с точки зрения общества, это неправильно. Ей плевать. Лишь бы её мальчик был счастлив. А сын счастлив. И светится изнутри, обнимая любимого. Раскраснелся, а по щекам бегут слёзы. — Домой? — улыбается Дебора, видя, как они, отстранившись друг от друга, просто стоят, тесно прижавшись и неотрывно смотрят в глаза. — Домой, — Тревис вздыхает полной грудью. Всё решаемо. И если его Люк не сможет полететь с ним, значит он останется дома. Будет работать и учиться дистанционно. Такой выход предложили австралийцы. И это вариант. — Детка, поехали к нам. Мама испекла чудесный пирог. — Поехали, — Люк прижимается щекой к его плечу. Он поедет куда угодно, лишь бы с ним. — Я поговорил с родителями насчёт Австралии. — И? — Тревис напряжённо смотрит в его глаза. Это было бы идеально. Ведь там всё проще. Огромный и уютный дом, уже купленный им до болезни, стабильная работа и учёба. — Мне нужно завершить год в этом универе. А потом… — Люк подмигивает. Игриво и с намёком, и тянется к губам за поцелуем. — За тобой, куда ты скажешь. Хоть на край света. — Родной мой, маленький, — Трев, не в силах сдержать эмоции, подхватывает его, приподнимая. — Мы всё обсудим позже. А пока. Домой. И, чуть наклонившись к его уху, нежно добавляет: — Я так скучал по тебе. — Я тоже, — улыбается Люк. Они вместе. Везде и всегда. А всё остальное неважно…