We are the champions

Дом Новаков постепенно опустел. Гости разъехались, весёлый гул разговоров стих. А следом за ними ушёл запах глинтвейна и свежей выпечки. Остались только трое — Кас, Дин, Гейб и… давящая тишина. Та, в которой любой звук кажется лишним. Стэн торопил с покупкой нового дома. Но Габриэль не спешил уезжать. Потому что видел, что Кастиэль стал дольше задерживаться в кабинете, прячась за книгами от того, что нельзя объяснить словами. Видел, как Дин проводил вечера в кресле у окна, неподвижно, с чашкой остывшего какао в руках, глядя на дождь. Как будто пытался найти в нём ответ. Между ними что-то изменилось. Тихо, незаметно, как осенний холод, что сначала щекочет воздух, а потом проникает под кожу. Не было ни ссор, ни громких слов. Просто тишина, ставшая тяжелее, чем любой крик. Они говорили, но будто не слышали друг друга. Смотрели и не видели. Воздух в доме стал другим — густым, вязким, пропитанным недосказанностью. Дин просыпался по утрам с тяжестью на сердце. Не от усталости, а от вины. Кастиэль стоял на кухне у окна, с чашкой кофе, и не мог поднять глаза. Казалось, он знает всё — каждую тень, каждое невысказанное «прости». Поэтому, за завтраком, Дин говорил о пустяках — про университет, про соседей, про то, что опять капает кран. Слова звучали ровно, но пусто. И даже смех больше не был искренним. Кастиэль не упрекал, только спокойно смотрел. Но от этого взгляда хотелось провалиться сквозь пол. Когда он ложился спать, Винчестер оставался в гостиной, грея ладони о чашку с остывающим какао. Ждал, пока в спальне погаснет свет, а шаги затихнут. И только тогда медленно шёл в комнату, стараясь не издать ни звука. Иногда он стоял у двери, слушая ровное дыхание. Сердце болезненно сжималось от желания просто лечь рядом, коснуться плеча и прошептать: «Я здесь. Я люблю тебя», но он продолжал молчать. А Новак не спал. Просто лежал с закрытыми глазами, слушая, как Дин ложится на самый край кровати и отворачивается к стене. Иногда Кастиэль открывал глаза, смотря на его спину, и думал, что, возможно, именно так всё и кончается — не криком, не уходом, а этой тишиной, в которой два сердца бьются врозь. В тот день, когда на улице не было дождя, а Гейб снова ночевал у Стэна, он решился. Встал пораньше, сварил кофе и, достав из духовки круассаны, поставил на стол две чашки. — Пойдём сегодня прогуляемся, — улыбнулся Кас, вошедшему на кухню, Дину. — Прогуляемся? — Дин поднял брови. — Зачем? — Просто… вместе. Нам стоит выйти из дома. Погода хорошая. Он говорил мягко, но в голосе звучала надежда. Винчестер на секунду замер, будто взвешивая, стоит ли соглашаться. Потом кивнул. — Ладно. После завтрака, они пошли в лес, что расположился за домом. День был ясным. Воздух пах влажной землёй и дымком из далёких труб. Под ногами шуршали листья, и где-то в кронах лениво перекликались птицы, чувствуя приближение холодов. Они шли рядом, почти не касаясь плечами. Кас пару раз пытался завести разговор. Про Гейба, про университет, про то, что скоро выпадет первый снег. Дин отвечал коротко, как будто через силу, пряча руки в карманах. — Ты долго задерживаешься по вечерам, — тихо и устало сказал Кастиэль. — Готовлюсь к экзаменам, — отозвался Дин, не поднимая глаз. — Я вижу… — Кас, внимательно смотря на любимого, думал о том, в какой момент они свернули не туда. — А со мной ты не ложишься, пока не уверен, что я сплю? — Мне кажется… ты думаешь… что я тебя не люблю, — тяжело вздохнул Винчестер, останавливаясь, но упорно рассматривая листья, покрывавшие землю золотистым ковром. — А ты любишь? — боясь услышать ответ, Новак старался сохранять спокойствие. — Люблю… — голос парня дрогнул. Он сжал кулаки в карманах, чтобы не показать, как сильно трясутся руки. — Просто… я испортил всё. И теперь боюсь, что не смогу починить. Ветер тронул ветви, и с дерева тихо посыпались листья, кружась между ними, словно время, ускользающее из рук. Кастиэль осторожно сделал шаг вперёд, касаясь ладонью щеки Дина. Тот замер, наслаждаясь теплом. Но почувствовав прикосновение на своих губах, отступил назад. — Прости… просто не могу сейчас… — прошептал он, снова опуская глаза. — Почему ты… — голос Каса дрогнул, — ты избегаешь меня? — Я не избегаю тебя. Я… я просто боюсь. — Чего? — удивлённо спросил Новак, тонко чувствуя его тревогу. — Меня? Себя? — Себя, — выдохнул Дин. — Себя, потому что… если я скажу всё, что думаю, если откроюсь, может быть… всё рухнет. И я потеряю тебя. Кас сделал шаг назад. Он пытался понять, пытался найти путь, чтобы сократить эту пропасть, но она была уже слишком глубока. — Я не хочу давить… Но твоё молчание… убивает нас обоих. Дин сжал зубы, смотря в любимые глаза, полные терпения и боли. Он чувствовал, как под кожей расползается холод, а внутри всё сжимается от приближающейся катастрофы. «Он думает, что я не люблю его. И, может, он прав. Не потому что не люблю, а потому что не умею показать». Они пошли дальше. По дорожке, покрытой мокрыми листьями. Каждый шаг был тяжёлым, как груз несказанных слов. Дин думал о том, как ошибался раньше. О Люке, о Тревисе, о тех, кого потерял. И как всё это стоит теперь между ними. Каждый раз, когда Кас тянулся к нему, он инстинктивно отстранялся, боясь разрушить то, что было между ними. Потому что, как показала жизнь, он уничтожал всё, к чему прикасался. — Ты всё ещё любишь меня? — наконец, спросил Кас, прерывая тягостное молчание. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышит весь лес. Дин хотел крикнуть: «Да! Люблю! Всей душой!». Но слова застряли в горле. Только тихо прошептал: — Люблю… Но я боюсь, Кас. Боюсь потерять тебя из-за того, что не могу быть честным. Кастиэль опустил глаза, но не отвернулся. Он шагнул ближе, снова пытаясь дотронуться. Чтобы поцеловать, согреть, прервать это молчание, которое тянулось слишком долго. Но Винчестер снова увернулся, смотря в землю, в лес, в каждый опавший лист. Куда угодно, но только не на любимого мужчину. — Я… — голос сорвался, — я хочу быть с тобой, но не знаю, как… Я сделал столько ошибок. И теперь не понимаю, как с этим жить. — Ошибки можно исправить, если ты хочешь этого, — ответил Кас мягко. Дин чувствовал, как внутри всё дрожит. Он хотел закрыть глаза и, выпустив страх, впустить любовь. Признаться во всём — о Люке, о Тревисе, о тех ночах, когда просыпался с криком. О том, что он всё ещё ощущает вину и боль. Он видел в родных глазах боль, любовь, тихую надежду. И понимал, что всё ещё можно исправить. Но только если Винчестер найдет в себе силы рассказать то, что лежит на сердце тяжёлым грузом. Они молча шли по направлению к дому. Начинался дождь. Воздух снова пах мокрой землёй и хвойной смолой. Но в эту тишину вплеталась их любовь. Тихая, хрупкая и настоящая. Два сердца, бьющиеся рядом, но по отдельности. Один неверный шаг и всё может рухнуть. Кас шагал чуть впереди. Дин, глядя на его спину, снова подумал о том, как много потерял. И как боится потерять ещё раз. Он понимал, что всё делает неправильно. Что нужно было остановить, сказать, обнять, не дать этому холоду расти между ними. Вечером Дин снова сидел у окна. За стеклом горели фонари Их отражения дрожали в лужах. Кас уже лег, свет в спальне погас. Парень поднёс к губам чашку, чай уже остыл. А он смотрел на своё отражение в стекле и думал, что, наверное, вот так и выглядит вина. Дождавшись, когда дом окончательно погрузился в тишину, он пошёл в спальню. Кас лежал на боку, спиной к нему. Дин тихо лёг рядом, не касаясь, и прошептал в темноту: — Прости. Кастиэль не ответил, не пошевелился, но услышал. И, не открывая глаз, едва заметно улыбнулся. Грустно, с надеждой, что, может быть, ещё не всё потеряно.

***

Прошла неделя. Они жили как соседи. Ели за одним столом, спали в одной постели, но каждый раз, когда их плечи случайно соприкасались, оба напрягались, как будто этот контакт был болезненным. Дни текли медленно, почти незаметно. Дин уезжал в университет раньше, возвращался позже. Кас оставался дольше в кабинете, погружённый в работу. Они пересекались только мельком, обмениваясь короткими фразами, которые звучали пусто, как будто слова были отложены на потом. Но только «потом» всё не наступало. И даже в стенах университета они, порой, проходя мимо друг друга, не встречались взглядами. Просто преподаватель… Просто студент… Которых ничто не связывало. Раньше они обсуждали всё: лекции, студентов, фильмы, глупости, смешные истории из университета, разговоры, которые заканчивались смехом и лёгким трепетом. Сейчас же тишина заполняла пространство, становясь плотной, почти ощутимой. Она давила на плечи, на грудь, на мысли. Дин часто ловил себя на том, что боится взгляда Каса. Боится увидеть в нём то, что он видел в Люке — немой вопрос, полный боли и надежды: почему не я был тем, кого ты выбрал? Воспоминания о Люке стояли перед глазами как картина, которую невозможно стереть: бледное лицо, неподвижное тело в координационном центре, аппараты, мониторы, трубки, слышимые только в тишине. Теперь Дин часто видел его взгляд в своих снах — полный доверия, нежности и того, чего Винчестер не заслуживал. Та ночь с Миллером тоже не отпускала, преследуя во кошмарах. Его глаза, наполненные непониманием, холодным отчуждением и болью. Голос Дина, резкий и требовательный: «Уходи». И Тревис уезжал в темноту. Он тогда оттолкнул, чтобы не потерять себя. Но теперь эти воспоминания давили, как груз, который нельзя снять. Всё это стояло между ним и Касом, как густой, влажный туман, который мешает дышать. Возвращаясь из университета, Кастиэль всё чаще закрывался в кабинете. Винчестер всё дольше сидел у окна, думая о том, как раньше Кас смеялся, как они ложились вместе, сплетаясь в кровати, чувствовали дыхание друг друга, и сердце сжималось от тоски и боли. Сейчас же всё казалось чужим. Иногда, проходя мимо друг друга, они встречались взглядами. Но в этих коротких мгновениях было столько неловкости, что оба отворачивались, боясь увидеть одно и то же — страх потерять друг друга. О, если бы они просто поняли, что именно это сейчас и станет тем самым, что может убить всё. Всё, что прошли вместе: боль, страхи, потери и чувства. Чувства, которые жили на последнем агональном издыхании, прибитые молчанием, тоской и грузом вины.

***

Габриэль не вмешивался. Просто жил рядом. Готовил еду, подшучивал, приносил кофе, садился напротив Дина, не говоря ни слова. Его присутствие было необходимо, как тёплый свет лампы, когда за окном метель. Долгие дожди сменялись снегом, ветер гудел в трубах, и казалось, что мир заснул. Иногда Гейб, стуча в дверь кабинета, приносил чай и заглядывал через плечо. — Ты снова не спишь, братец. — Работа, — коротко отвечал Кас, не поднимая головы. — Работа не спасёт, если ты замерзаешь внутри. Кастиэль поднимал взгляд, едва заметно улыбался: — Я не замерзаю. Просто думаю. Но Габриэль видел, что младший врёт. Он знал этот взгляд: ровный, спокойный, безжизненный. Такой бывает у тех, кто любит, но не знает, что делать с этой любовью. Тогда он шёл к Дину. Садился рядом в кресло, ставил перед ним кружку горячего шоколада или тихо говорил: — Ты ведь тоже чувствуешь, да? Дин не отвечал. Только едва заметно кивал, как будто боялся признаться даже самому себе. Иногда они сидели так до рассвета. Гейб рассказывал истории — про Стэна, про работу, про то, что не может уснуть без домашнего шума. Винчестер слушал, улыбался, но взгляд его блуждал где-то далеко. Там, где снег и тени прошлого, от которых он всё ещё не смог укрыться. Гейб понимал: если ничего не сделать, они остынут окончательно. А этого нельзя было допустить.

***

Снег за окном ложился тихо. Как будто кто-то стряхивал с неба белые перья. В доме пахло корицей и свежим кофе. Кас ушёл в кабинет готовиться к лекции, а Габриэль остался с Дином. Они сидели напротив друг друга. Две чашки на столике и мягкий свет камина, делавший гостиную уютной, но немного грустной. Гейб молчал дольше обычного. Он крутил ложку в пальцах, глядя в чашку и ища в ней нужные слова. Дин не торопил. Просто сидел, наблюдая, как тень от пламени бегает по лицу старшего Новака, и ждал. Стало понятно, что разговор будет непростым. — Слушай, Дин, — тихо начал Габриэль, — я хотел поговорить с тобой о… Тревисе. Имя хлестнуло по воздуху, как удар кнута. Комната сразу стала холоднее. Винчестер напрягся, ставя чашку на блюдце, и медленно поднял взгляд. — Что с ним? Стало страшно. Конечно, Дин знал, что с ним случилось. Знал, что он справился и сейчас идёт на поправку. Но чёртова сука-вина и здесь сделала своё гадкое дело, водрузившись на сердце ледяной глыбой. Он снова, как и тогда, винил себя за то, что случилось с Тревисом. И хоть Габриэль уже давно сказал ему, что дело во врождённом заболевании, к которому Винчестер не имеет никакого отношения, он упорно гнездил в сердце это чувство. Если бы тогда они не встретились у ворот и не поговорили… Он бы доехал спокойно. Наверное. Может это и не дало сил, чтобы даже позвонить и просто узнать, как у него дела… Гейб вдохнул глубоко, словно собирался прыгнуть в ледяную воду. — Я разговаривал с его матерью Деборой. Она хотела, чтобы ты знал. — Знал… что? — голос парня дрогнул, словно под кожей что-то оборвалось. — Что… всё в порядке. И что теперь у него есть парень, — мягко добавил Новак. — Люк. — Люк? — Дебора сказала, что они познакомились в больнице, — кивнул Гейб. — Этот парень был рядом, когда Тревис восстанавливался после операции, — он замолчал, подбирая слова. — У него тогда остановилось сердце, Дин. На несколько минут. Это случилось… — он сжал губы, — примерно в то же время, когда ты провалился в тот кошмар. — Ты думаешь… — Дин поднял взгляд, — это было связано? — Я не думаю, — тихо ответил Новак. — Я знаю. Вы ведь всегда были связаны. Его сердце остановилось, твоё — метафорически — тоже. Но потом Кас вытащил тебя. Из темноты, из боли. А Тревиса спас Люк. Вот и всё. Цепь замкнулась. Но теперь не для того, чтобы держать, а чтобы отпустить. Дин молчал. Губы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но просто смотрел в окно. Снег падал, мягко и неумолимо, скрывая землю под белым одеялом. — Люк… — тише произнёс он. — Мой… друг. Из команды по гонкам. — Да, это он. Дебора рассказала, что они встретились случайно. Тревис был сломленным, тихим. А Люк просто… не ушёл. — Забавно. Люк ведь когда-то… — Дин покраснел и нервно усмехнулся, — был влюблён в меня. — Я знаю, — сказал Гейб с лёгкой улыбкой. — Но время всё расставило на свои места. Теперь ты можешь перестать нести вину — и за Тревиса, и за Люка. Они нашли друг друга. А ты… наконец свободен. — Свободен, — тихо повторил молодой человек. — Звучит непривычно. — Потому что ты всё время жил прошлым, — мягко сказал Габриэль. — Но теперь у них другая история. А у тебя своя. И она только начинается. Но чтобы начать, тебе нужно поговорить с Касом. Всё рассказать. Не молчать. Потому что молчание… оно как яд. Сначала кажется безопасным, а потом прожигает изнутри. Если не вытащить, оно станет обидой. А обида… она разрушает. — Я поговорю с ним, — Дин поднял глаза, — сегодня. — Вот и правильно. У тебя теперь есть шанс начать с чистого листа. Не ради прощения. Ради себя. Ради Каса. Парень медленно кивнул, боясь спугнуть это чувство долгожданного освобождения. Он снова перевёл взгляд на окно. Снег кружился, мерцая в свете фонаря, как маленькие искорки надежды. Было слышно, как где-то под потолком едва шевелится ветер, как часы мерно отсчитывают секунды, и как в камине потрескивает полено. Тёплый свет падал на стол, на остывшую чашку, на лицо Дина — усталое, но теперь спокойное. Габриэль поставил свою кружку на столик и встал, надевая шарф. — Я, пожалуй, поеду к Стэну, — сказал он негромко. — Пусть у вас с Касом будет вечер без старшего брата. — Спасибо, Гейб. — За что? — тот приподнял брови. — За то, что не дал мне утонуть в прошлом. Ты знаешь, я… я, наверное, слишком долго жил тем, что было. Держался за боль, как будто без неё я не настоящий. — Иногда проще держать боль, чем отпустить, — кивнул Новак, думая о себе. — Она хотя бы знакомая. — Да, но теперь я понял… всё, что я боялся потерять, я уже потерял. А всё, что могу сохранить — передо мной. Гейб шагнул ближе, положив ладонь ему на плечо. — Тогда иди. Не думай, не откладывай. Просто скажи. Он ждёт. — Думаешь, простит? — спросил Дин, глядя в пол. — Простит, если услышит правду. Кас не из тех, кто уходит из-за шрамов. Но он может уйти, если ты спрячешь сердце. Поверь, я знаю брата. Он не боится трудностей и боли. Он боится лишь одного — глухого непонимания. — Он вытащил меня тогда. Из темноты, из боли. И я… я хочу, чтобы он знал: я живу, потому что люблю его. Не потому что должен. Потому что без него уже не умею. — Вот это и скажи. Только без пафоса, ладно? Хотя… кого я учу. — Без пафоса — не мой стиль, — хмыкнул Винчестер. — Вот именно, — Гейб засмеялся коротко, затем потянулся за пальто. — Ну всё. Я сваливаю. И не заставляй меня возвращаться, чтобы вас мирить, ладно? — Обещаю. Дверь тихо закрылась. Дом опустел, но в тишине звенела надежда. Молодой человек подошёл к окну. Снег падал медленно, накрывая землю белым покровом и стирая следы старых дорог. Белые хлопья мягко садились на ветви старой ели, на каменные ступени, на стекло. В свете фонаря снежинки мерцали, как звёзды. Дин смотрел и чувствовал, как с каждым вздохом уходит то, что давило на сердце — боль, вина, страх. Всё растворялось в этом белом воздухе. Он больше не хотел прятаться за памятью. Он хотел жить. Хотел идти вперёд. Потому что любил Каса — без остатка, до дрожи, до самого дыхания. И знал, что теперь он действительно жив.

***

В доме почти не горел свет. Только настольная лампа в кабинете Кастиэля освещала пол тёплым золотым кругом. В этом круге лежали разбросанные книги, листы с пометками и чашка, в которой давно остыл кофе. Дин стоял у двери, опершись плечом о косяк. Он смотрел, как Кас пишет, и думал, что никогда не видел его таким далёким. Тот, кто раньше чувствовал каждое его дыхание, теперь будто спрятался за стеной из слов, тишины и одиночества. И эта резало сильнее любого крика. Две бесконечные недели, когда любимый едва смотрел на него, не прикасался, не обнимал. Только холодные взгляды, вежливые фразы и снова… закрытая дверь. Дин ждал, терпел, надеялся, что всё пройдёт. Но с каждым днем внутри лишь рос липкий страх потери. Он стоял в дверях и думал, что, может, всё уже кончено. Что лучше оставить всё как есть, не трогать, не причинять любимому новой боли. Пусть живёт без тяжести его вины. Но, подняв взгляд, увидел его сгорбленную спину, уставшие плечи, волосы, освещённые лампой мягким золотом. И понял: нет. Он слишком любит. Слишком, чтобы снова молчать. — Кас… — голос сорвался. Кастиэль вздрогнул, поднимая голову. На мгновение в его глазах мелькнула радость, но он быстро спрятал её за привычным спокойствием. — Ты не спишь? — спросил он, словно ничего не произошло и между ними не лежали две недели ледяного молчания. — Не могу, — Дин шагнул в кабинет. — Хочу поговорить. Кас, медленно отложив ручку, поднялся и обошёл стол, останавливаясь напротив парня. Его движения были осторожными, как будто каждое из них давалось с огромный трудом. — Я ждал, когда ты заговоришь, — произнёс он. — Но ты всё время молчал. — Потому что… — Дин выдохнул, проведя ладонью по лицу, — потому что не знал, как. Он смотрел в синие глаза, в которых не было осуждения. Только тихая боль. — Когда ты услышал, как я… — голос дрогнул, — как я звал Тревиса во сне… Я видел твоё лицо. И понял, что если скажу хоть слово, ты просто уйдёшь. — Я бы не ушёл, — прошептал Новак, отводя взгляд. — Я просто… не знал, как это понять. — Я сам не знал, Кас, — Винчестер шагнул ближе, беря любимого за руку дрожащими пальцами и утягивая его в сторону дивана. — Я хочу тебе всё рассказать. Кас сел, не отводя взгляд. И Дин начал. Слова давались тяжело. Как будто он вытаскивал их из себя по одному. Винчестер говорил про кошмары — как снова и снова видел Тревиса, его глаза, руки в крови, своё имя, застрявшее в горле. Про вину, которая грызла его изнутри, превращая каждую ночь в наказание. Про то, как узнал, что Тревис жив. Что он пережил остановку сердца в ту самую ночь, когда Дин сам задыхался от страха и боли. Он рассказал про Люка, который оказался в больнице после того заезда и их разговора. И про то, что у Тревиса теперь другая жизнь, другая любовь. И как, узнав это, впервые за годы почувствовал, что может отпустить. — Но я не смог сразу, — голос дрогнул. — Потому что… если отпущу, значит, всё это было зря. А если не отпущу, значит, предам тебя. И я не знал, что хуже. С каждым словом с него спадала тяжесть. Кастиэль молчал. Его глаза были внимательными, мягкими, но в них горела буря из боли, сочувствия и любви. Пальцы крепче сжимали руку любимого мальчика, не позволяя ему снова уйти в темноту. Когда Дин замолчал, тишина навалилась почти осязаемо. Только треск дров в камине и мерное дыхание двоих. — Ты любил его, — наконец сказал Кас. — Это не преступление, Дин. — Да, когда-то… Но я люблю тебя, — прошептал тот, опуская взгляд. — Люблю так, что иногда больно дышать. Просто не мог отпустить ту часть себя, что умерла вместе с ними. — Теперь можешь, — Новак провёл пальцами по его щеке. — Потому что ты выбрал жизнь и... меня. — Я думал, ты больше не хочешь меня касаться, — признался молодой человек, прижимаясь лбом к его плечу. — Эти две недели… я не мог даже нормально дышать. Боялся, что потерял тебя. Что всё, чего мы достигли, рухнуло. — Я не знал, как быть, — признался Кас, гладя его по волосам. — Я не злился. Просто боялся услышать то, чего не переживу. — Что я всё ещё люблю его?.. — Да. — Я не люблю его, Кас. Он — часть прошлого. Может быть, я ещё не до конца простил себя, но хочу это сделать. Ради тебя. Ради нас. — Я верю тебе. Просто… дай мне немного времени. Дин притянул Кастиэля к себе, чувствуя, как тот замирает в его руках. — Сколько нужно, — прошептал он. — Только не молчи больше. Не прячься за этой чёртовой дверью. — Хорошо, — улыбнулся мужчина. — Обещаю. — Я люблю тебя, — сказал Дин твёрдо, без тени сомнения. — А я тебя, — ответил Кас, и голос его дрогнул впервые за эти дни. — Всегда любил. Винчестер осторожно провёл ладонью по его спине. Так непривычно боязливо. Эти две недели тягостной тишины почти отгородили их друг от друга. Сейчас же, разбившееся вдребезги молчание, как будто обнажило тело до нейронов. Он скучал. Болезненно скучал по любимым рукам и губам. — Кас… — Дин поднял глаза. Хватит недосказанности. Больше этого не будет. — Кас, мы так давно не были вместе. Я тоскую. — Я знаю, — Кастиэль прижался сильнее, зарываясь пальцами в его волосы и вдыхая тёплый аромат какао, осевший на них. Он тоже скучал. Иногда, просыпаясь ночью и смотря на спящего Дина, он нервно сжимал пальцы в кулаки. Потому что они сами тянулись к любимому мальчику. Обнять, пробежаться по тёплой коже. Любить его. Но сейчас, обнимая и прижимая к себе, Кас вдруг понял, что нужно сделать. — Пойдём в спальню. У кровати они как-то неловко замерли. Оба. Эти две недели совсем отучили от простых нежностей. Кастиэль первым сломал этот барьер. Сбросив с плеч халат и оставшись в одних боксерах, он осторожно присел на край кровати. — Иди сюда, — тихо, чтобы не нарушить тишину. Дин тоже сбросил халат и заполз на постель. Минуту они сидели друг против друга, смотря в глаза. Рука Каса прошлась по плечу, поглаживая тёплую кожу. Он взял руку парня и приложил к своей груди, где ярко горело в пламени любви сердце, пробитое крестом. — Ты знаешь, что это сердце принадлежит тебе, — Кастиэль чуть выставил грудь, чтобы ладонь Дина полностью накрыла его. И заглянул в зелёные глаза. — Но сегодня я хочу принадлежать тебе полностью. Без остатка. — Что это значит? — глаза расширились и вспыхнули. Рука сжалась на груди, будто пряча то, что и так его. — Я хочу быть твоим, — Кас обнял его одной рукой и, упав на постель, потянул на себя, — весь, полностью. Их губы близко. Кастиэль закрывает глаза и откидывает голову, притягивая ещё ближе. — Ты хочешь, чтобы я… — шёпот дрожит, как крылья цикад. Дыхание опаляет кожу. Это невозможно. Конечно, Дин иногда думал о том, что, возможно… Но нет. Его сильный Ангел никогда не покорится. И сейчас он просто не верит своим ушам. — Да, — Кас прижимает его к себе, заставляя полностью лечь сверху и разводит ноги, роняя на себя. — Не бойся. Будь смелее. Я хочу этого. Хочу тебя. — Кааас, — стоном прямо в шею. Дрожь по телу. Дин зажмуривается, прижимая его бёдра к постели. Губы накрывают его рот, будто пробуя. Этот поцелуй совсем иной. И именно Дину предстоит сейчас пройти путь доминанта. Это страшно. Страшно, до дрожи. Но так желанно и волнительно. Даже тогда, раньше, когда он, бывало, садился сверху и, играя, целовал с напором, желая показать, что он тоже может главенствовать, он всегда в глубине души знал, что совсем скоро снова сдастся на милость победителя. Сейчас же ему предстояло выиграть этот кубок. Дрожащий выдох в темноту, чтобы просто втянуть в себя равновесие с новым глубоким вздохом. И вот уже руки и губы, сменяя друг друга и став смелее и настойчивее, дарят ласки, обходя каждый дюйм кожи. Добравшись до бёдер, Дин стягивает тугие боксеры, ловя явное желание. Поцелуи скользят по бёдрам, язык рисует крупные набухшие венки, рот втягивает в глубину, чуть подрагивающий в нетерпении член. — Ах, — Кас разводит ноги шире, открываясь. — Ну же, детка. Смелее. Ты знаешь, что делать, — пальцы перехватывают его руку, направляя вниз. — Давай, не бойся. Ты станешь первым, перед кем Сумеречный Ангел Кларенс сбросит обличие доминанты. Честно говоря, непонятно, кого он сейчас подбадривает. Его мальчик многому научился за это время. Он смел и горяч, иногда даже своеволен. Но привык всегда сдаваться. Сейчас же нужно дать ему уверенность. И себе заодно. Потому что гордый Ангел никогда не отдавал себя. Никому. Дин касается пальцами мягких складочек. Руки дрожат. Но слова Каса придают уверенности. В сердце разливается нежность. Быть первым. Это невероятно. Равно, как выиграть кубок. А быть первым для него — это Гран При «Формулы 1». Не меньше. Волнительно. Но одна мысль об этом вмиг возбуждает всё, как будто чиркнул зажигалкой по поленнице, политой бензином. И, просто позволив своей страсти взять над ним верх, он разводит ноги Каса ещё шире, желая коснуться. А дальше уверенность приходит сама. С каждым мгновением, каждым движением. Ведомая желанием и инстинктом. — О, да! Так, — Кастиэль изгибается, поднимая ноги под колени. Два пальца внутри неотвратимо ведут к вершине восторга. А юркий и влажный язык помогает им продвигаться без препятствий. — Ещё… — Кас, — Дин ложится сверху, прижимаясь просто гудящим от напряжения членом к совершенно мокрым краям. Лишь крошечное движение отделяет от проникновения. Но он хочет запомнить этот момент, чтобы сберечь в сердце. А ещё знает, что первый раз — это больно. Но он не хочет боли для любимого. И Кас, как и сам Дин, должен запомнить лишь нежность. А ещё, что это правда. Его чувства. Глаза в глаза, — Люблю тебя. Горячая слезинка падает на щёку, обжигая. Губы не выпускают его губ. Медленно в глубину, застыв на мгновение, чтобы просто, как кадр киноплёнки, впечатать в мозг непередаваемые ощущения. И дело даже не в диком восторге, накрывающем тело от столь долгожданной близости. И даже не в том, что это первый раз, когда он берёт сам. А в доверии. Бесконечном, бескрайнем, беспрецедентном. — Только не останавливайся, — Кас раскрывается сильнее. Первая боль, что обрушилась шквалом, уступает место наполняющей всё тело радости. Он хотел этого. Давно. Но не знал, не видел подходящего момента. И вот свершилось. В восторге отдавая себя любимому, Кастиэль закрыл глаза, теряясь в ощущениях. Да, физическое наслаждение было ошеломляющим. Но разве в этом суть? Он не просто отдавал тело. Что есть тело? Инструмент, в умелых руках способный заиграть, даря наслаждения. Он отдавал всё: сердце, душу, всего себя. Изнывая в восторге, умирая от счастья, плача почти навзрыд. И сливаясь, срастаясь навсегда. Чтобы больше никогда не дать тишине и боли встать между ними. И это самое правильное, что он когда-либо делал. А дальше всё снесла страсть и нежность. Их тела двигались в едином ритме, их губы не давали друг другу передышки. И бесконечный сладкий стон, слетая то по очереди, то синхронно, рождал самую прекрасную музыку — музыку любви. А когда сил больше не осталось, они, одновременно, не отводя глаз друг от друга, будто поклявшись сердцами и глазами, ушли в небо, растворяясь в дыхании друг друга. В комнате тишина. Лишь звук успокаивающихся сердец будто наполняет её. Тихо, ровно. Дин кладёт голову на грудь Каса, обнимая руками и ногами. В голове сотни фраз, что он бы хотел сказать, но собрать их в речь он не может. Нет на свете таких слов, чтобы ими донести, что он чувствует. Новак обнимает его, целуя во влажную макушку. Слова? А нужны ли они сейчас? Они всё сказали. За них говорили губы и руки, сердца и тела. Но есть лишь одно, что он не может не сказать. — Я так люблю тебя, мой мальчик, — в голосе предательская дрожь, потому что слёзы не дают голосу быть ровным. — Спасибо, — тихо. Почти невесомо. Дин благодарит сейчас за многое. За доверие и любовь, за счастье полёта и дрожь сердца, за то, что был с ним, за жизнь… Да, за жизнь, которая есть у него. Потому что без любимого она ему не нужна. И это не пафос и не красивые фразы. Это правда. Та самая истина, которая не требует доказательств. Она просто есть. — Я тоже люблю тебя, мой Ангел. Их поцелуй был не страстным — тихим, глубоким, почти священным. В нём не было боли, только прощение и обещание, что всё теперь будет иначе. Когда они отстранились, Дин провёл ладонью по его щеке, и улыбнулся. — Теперь я знаю, что прошлое можно отпустить, если крепко держать друг друга.

***

Дом в последние дни стал удивительно спокойным. Тот самый дом, который недавно был пропитан тишиной и страхом, теперь дышал. В нём снова был слышен смех, шаги, запах свежего хлеба и кофе по утрам. Всё вернулось на свои места, но как-то иначе, глубже, мягче. Гейб стоял у окна гостиной, держа в руках чашку чая. Пар поднимался тонкой струйкой, растворяясь в золотом утреннем свете. Во дворе, Дин чистил дорожку от снега. Его движения были резкими, энергичными, как будто он пытался отогнать остатки тревоги, которая иногда ещё просыпалась внутри. Кас, закутанный в свой серый шарф, стоял рядом, держа ведёрко с солью. Он следил, чтобы Винчестер не забыл посыпать ступеньки. При каждом замечании тот кривился, ворчал, но не спорил по-настоящему. Иногда они переглядывались и улыбались. Даже спорили тепло, по-домашнему. — Ну давай, — бросил Дин, поддевая лопатой снег. — Посмотрим, кто продержится без перчаток дольше. — Это не соревнование, Дин, — с лёгким упрёком ответил Кас, но уголки его губ дрогнули. — А ты всё равно проиграешь. — Это потому, что я разумнее, — спокойно сказал тот, накидывая ему шарф поверх куртки. — Разумнее, ага, — усмехнулся молодой человек. — Просто у тебя руки вечно холодные. Они смеялись, и этот смех звенел в морозном воздухе, как музыка. Габриэль смотрел на них из окна и чувствовал, как у него внутри что-то теплеет. Взгляды, касания, привычная забота — то, чего не хватало все эти долгие тяжелые недели. И он понял — пора. Парни вернулись в дом, принеся с собой морозную свежесть. Они шумно стянули перчатки, шапки, ботинки, оставляя мокрые следы у двери. Дин, смеясь, тряхнул волосы, обдав всех снежной пылью. Кас шикнул, но глаза у него смеялись. Габриэль уже ждал их на кухне. На столе стоял заварочный чайник, в воздухе витал запах свежих булочек с корицей. Кас поставил тесто ещё утром и теперь весь дом наполнился ароматом домашнего уюта. — Так уютно, что даже страшно что-нибудь сказать, — заметил Гейб, улыбаясь, но в голосе прозвучала лёгкая дрожь. — Какие новости на этот раз? — осторожно спросил Дин. — На этот раз хорошие, — ухмыльнулся старший Новак. — Даже… отличные. Он сел, обхватив чашку руками, словно черпая из неё тепло. Несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. — Я всё думал, когда будет «правильно». А потом понял, что правильно бывает только тогда, когда сердце спокойно. И, кажется, моё наконец успокоилось. — Что ты хочешь сказать, брат? — Кас слегка наклонил голову. Габриэль выдохнул, улыбаясь, но глаза блестели. — Я переезжаю. Тишина. Дин моргнул, потом хмыкнул: — Куда это? Неужели Стэн всё-таки тебя дожал? — Можно и так сказать, — усмехнулся Гейб. — Он уже пару недель ворчит, что я живу на два дома. Что пора перестать метаться между прошлым и будущим, — он откинулся на спинку стула и уставился в окно, где снег мягко ложился на ветви сосен. — Мы со Стэном решили купить дом у озера. Там тихо, пахнет сосной и рыбой, и каждое утро вода серебрится, как зеркало, — чуть запнулся. — И… мы подали заявку на усыновление. Двое малышей, брат и сестра, шесть месяцев. — Габриэль, ты серьёзен? — тихо произнёс Кастиэль, всё ещё не веря. — На сто процентов, — ответил тот. Голос дрогнул, но улыбка не исчезла. — Я устал жить так, как будто что-то должен. Хочу, чтобы у нас со Стэном было своё место. Своя семья. Чтобы было ради чего просыпаться утром. — Да, чёрт возьми! — Дин хлопнул его по плечу — крепко, по-братски. Зелёные глаза блестели от радости. — Вот это новости! Ты заслужил это, Гейб. — Даже не верится, — Кас подошёл ближе, обнимая брата. — После всего, что было… ты нашёл своё место. И я рад за тебя, по-настоящему рад. Габриэль засмеялся и в глазах заблестели слёзы. — А я-то думал, вы запрёте меня на чердаке, чтобы я никому не достался. — Ну уж нет, — хмыкнул Дин. — Мы даже торт испечём. Кас, у тебя там мука осталась? — Осталась, — улыбнулся тот. — Но, думаю, сегодня пекарем будешь ты. Все рассмеялись. Гейб смотрел на них. На то, как Кас стоит рядом с Дином, как тот машинально кладёт руку ему на плечо. Они прошли через боль, но не сломались. И теперь он может уходить спокойно, навстречу новой жизни. — Знаете, — сказал он негромко, — я всю жизнь искал место, где смогу просто дышать. И странно… нашёл его не в стенах. В людях. В вас. — Ты не уходишь, Гейб, — Кас положил ладонь ему на плечо. — Ты просто идёшь дальше. И это правильно. — А мы будем приезжать, — подмигнул ему Винчестер. — С шумом, с мясом, с пивом и котлетами. Обещаю, дети будут в восторге. — Тогда предупреждайте заранее, — рассмеялся Габриэль. — У нас теперь дисциплина и ранние отбои. — Тем более, — усмехнулся Дин. — Пусть знают, что дядя Дин умеет рассказывать самые жуткие истории на ночь. — А дядя Кас будет их потом успокаивать, — добавил Гейб со смешком. Он смотрел на них и думал, что настоящее счастье — просто быть вместе, пока есть время. А за окном снег всё падал и падал, укрывая землю белым покровом.

***

Сегодня Дин проснулся от тишины. Не от крика, не от кошмара, не от боли — просто от света, который мягко вытащил его из сна, коснувшись лица, как осторожная рука. Тёплые лучи пробивались сквозь неплотно задвинутые шторы и ложились на одеяло, на подушку, на спутанные волосы Каса. Винчестер не двигался. Просто смотрел, как грудь Кастиэля тихо поднимается и опускается, как на губах дрожит сонная улыбка, как на ресницах поблёскивают золотые искры света. Каждое дыхание, каждый тихий вдох будто говорили: «Ты жив. Всё позади». На душе было спокойно. Так тихо, что даже сердце билось мягче, чем обычно. Кас спал, уткнувшись носом в его плечо. Ладонь крепко лежала на груди Дина, как будто боялась отпустить. И в этом простом прикосновении было всё: доверие, прощение, любовь, прожитая боль и найденный покой. Дин медленно повернул голову, вдыхая любимый запах: кофе, бумага, немного дыма и что-то неуловимо родное, что теперь навсегда будет ассоциироваться с домом. Улыбнувшись, он осторожно провёл пальцем по линии подбородка, по щеке, где на свету играла голубоватая тень. — Доброе утро, Ангел, — шепнул он, почти не дыша. — Уже утро? — Кас чуть пошевелился, сонно нахмурившись, и открыл глаза. — Ага, — улыбнулся Дин. — И, на удивление, тихое. У нас долгие выходные. И даже Гейб не гремит на кухне. Кас потянулся и, зевнув, снова опустил голову на подушку. Но руку с груди Дина не убрал. — Пусть будет тихое, — пробормотал он. — Хочу, чтобы этот день никуда не спешил. — Тогда не будем вставать, — хмыкнул Винчестер, проводя ладонью по его плечу. Повисло молчание, которой дышало теплом, доверием, утренней нежностью. — Кас… — тихо позвал Дин. — Мм? — лениво откликнулся тот. — Спасибо, что остался. — А куда бы я делся? — улыбнулся тот после долгого молчания. — Не знаю, — выдохнул Винчестер. — Я ведь мог всё испортить. Новак поднял руку, проводя большим пальцем по щеке любимого мальчика, стирая последние тени сомнений. — Мы все ломаем, Дин, — мягко сказал он. — Но если хочешь, всегда можно собрать заново. Главное — не бояться. Эти слова будто задели что-то внутри. Дин сжал его пальцы, потом медленно наклонился и коснулся любимых губ. Поцелуй был тихим, лёгким, как вздох. И в нём было всё, чего не хватало: «прости», «я рядом», «я люблю». Кастиэль провёл рукой по его волосам, прижимая ближе. И Дин прошептал, почти не слышно: — Я дома. Позже они сидели на кухне. Босиком, в растянутых футболках, с сонными лицами и спутанными волосами. На плите тихо булькал кофе, на столе лежали тосты с маслом. Открыв холодильник, Дин заметил приклеенную записку. Почерк был узнаваемым — размашистый, чуть небрежный. «Парни, я у Стэна. Не скучайте, ведите себя прилично. Или хотя бы делайте вид. Гейб» — Он всё-таки решился, — парень усмехнулся, протягивая записку Касу. — Пора, — улыбнулся Кастиэль, наливая кофе в две чашки. — Ему тоже нужно жить своей жизнью. — Да. Мы все, наверное, наконец-то к этому пришли. — Ты стал другим, — тихо сказал Кас, внимательно посмотрев на любимого. — Спокойнее. — Может, впервые за всю жизнь, — усмехнулся Дин, беря чашку и делая бодрящий глоток кофе. — Просто… теперь я знаю, ради чего просыпаюсь. — И ради чего же? — Чтобы сказать тебе: «Я люблю тебя, Кастиэль Новак». — Знаю, — Кас улыбнулся, как умел только он: с теплом, которое сразу пробирает до самого сердца. — И я тебя. Они чокнулись чашками, и хрупкий звук фарфора тихо прозвенел, скрепляя что-то невидимое между ними. В этом звуке было всё: прощание с прошлым, примирение, начало новой главы. Дин посмотрел в окно. Снег ложился ровным слоем, укрывая землю белым покровом. Но теперь никакой холод был им не страшен. Потому что теперь рядом есть тепло, которое не угасает.