Слишком

      Страх — это не просто чувство. Это состояние.       Он заволакивает с головой, лишая воздуха, и ты захлебываешься в собственной беспомощности. Кажется, что мир вокруг изменился — потускнел, будто краски выцвели под тяжестью твоих переживаний. Всё привычное внезапно становится чужим. Даже звуки и запахи, прежде казавшиеся безопасными, начинают пугать.              Я думала о том, как часто мы обманываем самих себя, убеждая, что контролируем свою жизнь. Мы возводим стены, прячемся за масками уверенности, внушаем себе, что всё под контролем. Но стоит случиться чему-то непредсказуемому — и вся эта иллюзия рассыпается.       Так было и со мной: я была уверена, что знаю, кто я и чего хочу. Но одна встреча с Флойдом разбила эту уверенность вдребезги.              Я сидела на полу, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать остатки самообладания, чтобы не свалиться в истерику. Тени на стенах от света уличного фонаря казались живыми — они шевелились, дышали, наблюдали. Я ловила себя на том, что вздрагиваю от каждого шороха за дверью. Слёзы текли по щекам, тело мелко дрожало, голова пульсировала тупой болью, а в затылке неприятно покалывало.              В какой-то момент я услышала шаги — громкие, быстрые, спешащие. А потом — стук в дверь. Тихий, осторожный.              — Одри, это я, — раздался встревоженный голос Давида, приглушённый толщей двери.              Я резко выдохнула, как будто до этого всё время задерживала дыхание. Страх не отпустил, но я знала, что должна открыть. Поднявшись на дрожащих ногах, я отперла замок и приоткрыла дверь. Давид стоял на пороге. Его лицо было серьёзным, но когда наши взгляды встретились, в его глазах вспыхнула тревога. Он скользнул внутрь и крепко прижал меня к себе. От его прикосновения я не выдержала — и разрыдалась.              — Тише… — прошептал он, крепче прижимая меня к себе. — Я здесь. Тебе больше ничего не угрожает.               Я вцепилась в ткань его пальто на спине и уткнулась лицом в плечо, позволяя себе разрыдаться, как ребёнок. Я больше не могла сдерживаться, не могла притворяться сильной. Давид обнимал крепко, но осторожно, словно боялся, что я рассыплюсь прямо в его руках. Его пальцы бережно скользили по моим волосам, а голос — тихий, уверенный — звучал, как заклинание:              — Я здесь. Ты в безопасности.              Эти слова стали моим спасательным кругом. Тем, за что я наконец могла уцепиться, чтобы не утонуть. Я плакала, не в силах остановиться, выпуская наружу всё: страх, боль, злость, беспомощность. Давид не торопил меня, не задавал вопросов. Он просто держал меня, продолжая шептать успокаивающие слова.              Когда мои рыдания наконец начали стихать, я отстранилась, избегая встречаться с ним взглядом.              — Прости, — пробормотала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Я… я не должна была втягивать тебя в это.              — Перестань, — ответил он, уже твёрже. — Ты ни в чём не виновата. Этот выродок должен извиняться перед тобой.              Я хотела что-то сказать, но Давид мягко взял меня за подбородок, вынуждая посмотреть ему в глаза. В его взгляде читалась решимость и тихий, сдержанный гнев — направленный не на меня, а на того, кто причинил боль.              — Я сделаю всё, чтобы тебя защитить. Ты не должна проходить через это одна. Поняла? — его голос звучал спокойно, но твёрдо.              — Давид… — мой голос дрогнул. — Он видел нас и сделал фото, которым теперь шантажирует меня. Если он следил за нами… Он знает, где я живу. Он, чёрт возьми, знает, где я живу!              Давид нахмурился. Его лицо стало собранным, почти хладнокровным, как у человека, который уже начал что-то просчитывать. Он осторожно коснулся моей руки, словно говоря: я здесь.       — Но он не знает, где живу я, — спокойно сказал он.       Я замерла. Слова прозвучали слишком серьёзно. Более серьёзно, чем я себе позволяла воспринимать наши отношения.              — Ты не можешь всерьёз это предлагать, — прошептала я, качая головой. — Это… это слишком. Я не хочу быть для тебя обузой.       Давид усмехнулся — криво, почти устало, но по-настоящему.              — Одри, ты и так у меня по несколько дней ночевала.       Он чуть наклонился вперёд, взгляд стал мягче:              — Сейчас поедем к тебе, ты собираешь самое необходимое. Потом — ко мне. Я готовлю ужин, завариваю чай, кота кидаю тебе в руки — и ты успокаиваешься. Побудешь пару дней. А когда начну раздражать — вернёшься домой.              Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Я представила свою квартиру — пустую, тёмную, пропитанную одиночеством, которое не заглушишь ни музыкой, ни фильмами. Представила, как замираю при каждом шорохе за дверью, боясь того, что может скрываться в ночи.              — Я не хочу… злоупотреблять твоей добротой.              — Ты мне не чужая. И мне больно смотреть, как ты страдаешь, — его слова согрели сильнее, чем мне бы хотелось. Я медленно кивнула, опустив взгляд.              Давид был удивительно собранным, а я, будто на автопилоте, просто следовала за ним. Мы вышли из офиса, стараясь не привлекать внимания. Его машина ждала неподалёку — он открыл для меня дверь, и я молча села. Поездка до моей квартиры прошла в тишине, но нарушать её не хотелось.       Внутри он терпеливо ждал, пока я собирала необходимые вещи: косметичку, сменную одежду, документы. Руки дрожали, но его молчаливое присутствие помогало держаться.              — Позвоню коллеге… попрошу её забрать клиентов, — пробормотала я, не поднимая глаз.              Он лишь кивнул, давая понять, что решение — за мной. Через несколько минут разговор был окончен, и я наконец выдохнула. Хоть о работе можно пока не беспокоиться.       Дорога до его дома прошла в тишине. После ужина Давид разжёг камин, и мы устроились на диване с обещанным чаем. Мои ноги покоились у него на коленях, и он медленно гладил их, не торопя меня с разговорами. Его прикосновения согревали не только кожу, но и что-то глубоко внутри. Я придвинулась ближе, уткнувшись в его плечо.              — Флойд… Он увидел нас в ресторане. Проследил и сделал фото, — начала я почти шёпотом. — А потом пришёл ко мне и сказал, что всё покажет в суде. Схватил меня за волосы… Был под чем-то, явно не в себе. Это всё так… Я…              Голос сорвался. Давид не перебивал, только продолжал молча гладить меня, позволяя выговориться. В этот момент завибрировал мой телефон. Я проигнорировала сигнал, но он повторился. Нехотя потянувшись, я взглянула на экран — сердце ушло в пятки.       Сообщение от Флойда. Фото.       На нём были мы с Давидом — тот самый момент, когда он поцеловал меня на улице.       — Чёрт… — прошептала я, показывая экран Давиду.       Он взял телефон, взгляд его стал холодным, сосредоточенным. Он внимательно разглядывал изображение, и в его голосе, когда он наконец заговорил, звучала сталь:       — Значит, хочет поиграть… Хорошо. Я тоже умею.       Он на секунду замер, потом сжал телефон чуть крепче. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд был уже не просто злой — сосредоточенный, расчётливый.       — Я знаю, что делать. Всё будет в порядке. Пока просто работай, отдыхай и жди дня суда. Говорить буду я.              — Давид… — прошептала я, глядя на него. — Я не знаю, что бы со мной было, если бы мы не пересеклись снова. Наверное, просто не выдержала бы.       Слова вырвались сами, раньше, чем я успела их обдумать. Я сжалась, спрятав лицо у него на груди, и почувствовала, как его руки сильнее обняли меня.              Он притянул меня к себе чуть крепче, но так осторожно, словно я была хрупкой фарфоровой статуэткой. Его пальцы, скользя по моей спине, успокаивали меня. Я чувствовала, как его дыхание становится медленнее и глубже, а его подбородок упирается в мою макушку.              — Ты держишься лучше, чем сама думаешь, — произнёс он негромко, но с твёрдой уверенностью. — И я рядом. Пока надо — я рядом.              Я чуть отстранилась, чтобы посмотреть на него. В мягком полумраке гостиной его глаза блестели, отражая витиеватые языки пламени в камине. Он смотрел на меня с такой лаской и трепетом, что я была готова разреветься. Я села напротив, не в силах сопротивляться невольному порыву: едва касаясь, как будто прикасаюсь к чему-то святому, провела пальцами по его ключице, едва выглядывающей из-под мягкой ткани футболки.       Пальцы сами собой скользнули выше, к линии его шеи, огладили кадык. Замерли на мгновение, словно боясь потревожить эту уютную тишину между нами.              Его глаза прикрылись, дыхание стало глубже. Давид чуть наклонил голову, прижимаясь щекой к моей ладони — безмолвные жест доверия. Сейчас он был обнажён передо мной не телом, а душой. Его кожа была тёплой, мягкой, с лёгкой щетиной. Прерывисто выдохнув, он коснулся губами внутренней стороны моей ладони, оставляя лёгкий, почти благоговейный поцелуй. Ещё один — чуть ближе к запястью. От этих прикосновений в животе вспорхнули бабочки — от хрупкости момента.              Я провела пальцами по его щеке, чувствуя, как он будто утопает в прикосновении, позволяя себе расслабиться. Затем — ещё один поцелуй, у основания большого пальца, и один — на самой подушечке.              — Давид… — мои пальцы дрожали, когда я накрыла его лицо обеими руками, чувствуя, как он чуть сильнее прижимается к ним. — Что же ты делаешь?..              Он поднял глаза — в них было столько тепла, что мои губы дрогнули в неуверенной улыбке. Его взгляд скользнул к моим губам, и в воздухе повисло сладкое напряжение. Он поднял руку, провёл кончиками пальцев по моей щеке, убрал прядь волос, упавшую на лицо.              Дыхание сбилось, и я приблизилась, убрав то крошечное расстояние, которое оставалось между нами. Этот поцелуй отличался… В нём не было той исчерпывающей страсти и желания, мы не кусали губы друг друга отстраняясь лишь чтобы глотнуть воздуха. Он был до одури нежным… Трепетным. Никто не торопился углублять поцелуй. Его рука обвила мою талию, мягко притягивая ближе.              Я отстранилась, чтобы перевести дыхание, но он тут же коснулся уголка моих губ коротким поцелуем, потом — моей скулы. Почти не касаясь кожи. Его движения были такими осторожными, что у меня защипало в глазах. Нельзя быть таким хорошим…              Последнее я похоже прошептала вслух не сумев сдержаться. Мы почти не разговаривали. Просто слушали потрескивание дров и мурчание подошедшего кота. Спокойствие, которое Давид приносил с собой каждый раз, окутывало меня с головой. Я уснула у него под боком, вслушиваясь в ровное, убаюкивающее биение его сердца.       

***

      Я сидел в своём кабинете, окружённый бумагами. День суда стремительно приближался, и мне нужно было разложить всё по полочкам. Флойд собирался использовать фотографию, чтобы шантажировать Одри — выставить её изменщицей, а меня — некомпетентным.              Этот чёртов снимок. Я прекрасно понимал, что, становясь её адвокатом, сам подставляю её под удар. Конфликт интересов? Безусловно. Но моя репутация волновала меня меньше всего. Один лишь поцелуй — ничто по сравнению с тем, что творил Флойд. Да, меня могли обвинить в предвзятости, в том, что я действую не как юрист, а как заинтересованное лицо. И всё же — плевать. По закону, это фото может быть признано недопустимым доказательством. Его сделали без согласия, а значит — это прямое вторжение в частную жизнь.              Нарушение конфиденциальности — это уже отдельная статья. Кроме того, мы должны сделать акцент на том, что к тому моменту их брак был де-факто завершён. Одри не нарушала границ.              Ещё один козырь — доктор Лавуазье. Психолог, который согласен дать показания против собственного пациента, нарушает не только этический кодекс, но и закон о врачебной тайне. Если Флойд решит использовать его свидетельство — мы подадим ходатайство о признании его недействительным. Суду стоит напомнить: это может стоить Лавуазье лицензии. Я почти уверен, как только он осознает масштабы последствий, постарается выйти из игры.              Ну и, конечно, важнейшее — документы по банковскому счёту. Одри рассказала, что значительная часть средств — её личные накопления. Выписки из банка, контракты, налоговые декларации — всё это подтверждает её вклад и опровергает заявления Флойда о совместных сбережениях.              Я выдохнул, потирая виски. План был ясен, и я знал: мы выйдем из суда победителями. Им попросту нечего противопоставить. А у меня были доказательства. Видео с дня подписания договора с Одри — на нём отчётливо видно, как Флойд хватает её за руку и пытается наброситься на меня. Запись из ресторана, где он наблюдает за нашим столиком и выходит следом. Показания коллег о скандале на рабочем месте.              Всё было готово. Я не переживал. Но мысли о том, как низко повёл себя этот ублюдок, не покидали голову. С точки зрения закона — дело было простое. Но с человеческой — изматывающее до предела. Одри жила под постоянным давлением. И это не просто стресс — она пострадала физически.       Мои кулаки давно чесались — хотелось всадить ему по физиономии. Но чёртов суд не позволял мне подобной вольности. Приходилось сдерживаться. И как назло, ещё и Найджел не давал покоя: снова прислал иск. Всё тот же, только с минимальными правками. И мне приходилось просматривать каждую строчку, искать отличия, как в идиотской игре «Найди десять различий».              Я снова склонился над бумагами. Взглянул на часы. Десять вечера. Давно пора домой.       На полпути до квартиры телефон завибрировал — пришло сообщение.       

От кого: Одри

Спокойной ночи, Давид.

      Я усмехнулся, записывая ей голосовое:              — Спокойной ночи, ведьмочка, — начал я, нарочито медленно, с чуть игривой интонацией. — Надеюсь, ты сейчас уютно устроилась в постели. Постарайся не думать обо мне слишком много перед сном. Сладких снов.       

***

      Вот и настал день Х. Суд назначил слушание, и всё, к чему мы так долго готовились, вдруг стало пугающе реальным. Давид заехал за мной, и теперь я сидела рядом с ним в машине, нервно теребя ткань длинной юбки. Пальцы дрожали, и я никак не могла их остановить.              — Ты держишься? — спросил он, ненадолго оторвав взгляд от дороги.              — Пытаюсь, — ответила я, выдавив слабую улыбку. — Но легче от этого не становится.              Давид ничего не сказал — только мягко сжал мою руку, лежащую на коленях, и снова сосредоточился на дороге. Его прикосновение, как всегда, было уверенным и тёплым, но в этот раз даже оно не смогло полностью снять напряжение.              Когда мы подъехали к зданию суда, по спине пробежали мурашки. Большое, угрюмое здание с колоннами нависало над нами, как зловещий символ всего, чего я так боялась. Выйдя из машины, я огляделась, чувствуя, как воздух будто стал тяжелее.              Зал заседаний выглядел слишком официально: деревянные скамьи, массивный стол судьи, пугающе высокий потолок. Всё это делало пространство холодным и отстранённым. Флойд уже сидел за своим столом вместе с адвокатом, выглядя уверенно — даже чересчур. Он бросил на меня короткий взгляд, в котором читалась снисходительная ухмылка. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он знал, что я это замечу. Он хотел, чтобы я почувствовала себя слабее.              Мы заняли свои места, и в зал вошёл судья. Всё началось с вводной части — стандартных процедур, которые показались мне бесконечно долгими. Когда слово передали адвокату Флойда, сердце болезненно сжалось.              — Уважаемый суд, — начал тот, — мы собрались здесь, чтобы рассмотреть дело, в котором действия одной из сторон нанесли моему клиенту серьёзный моральный и эмоциональный ущерб. Господин Флойд оказался жертвой предательства и обмана. Он требует справедливой компенсации. Напомню, что брак — это не просто формальный союз, а договор, основанный на честности, верности и взаимном уважении. Мисс Одри грубо нарушила эти принципы, причинив моему клиенту глубокую душевную боль…              Найджел Вайт говорил и говорил. Он сыпал обвинениями, щедро подкрепляя их доказательствами. Доктор Лавуазье, несмотря на этические нормы, согласился свидетельствовать — и подтвердил слова о моей «неверности». Флойд также предоставил фотографии, ставя под удар Давида. Его адвокат был явно лучше подготовлен, чем в прошлый раз: говорил уверенно, без запинок, держался хладнокровно.              Когда слово передали Давиду, я скрестила пальцы. Он встал, расправив плечи, и его уверенный голос заполнил зал. После краткого изложения нашей позиции он начал последовательно разрушать аргументы Вайта.              — Я хотел бы обратить внимание на несколько ключевых моментов, — начал он. — Свидетельские показания, предоставленные доктором Лавуазье, не могут считаться допустимыми доказательствами. Психолог, который соглашается свидетельствовать против своего пациента, нарушает как этический кодекс, так и закон о конфиденциальности. Что касается фотографий — они также нарушают право на частную жизнь. К тому моменту брак между моими подзащитной и господином Флойдом уже де-факто был завершён, а значит, действия мисс Одри не могут квалифицироваться как измена.              Судья мягко кивнул, но продолжал внимательно следить за Давидом из-под прищуренных век. Фотографии, без сомнения, указывали на более близкие отношения, чем «адвокат и клиент». Флойд же каждый раз презрительно кривился, едва услышав голос Давида — будь то длинная фраза или короткое замечание.              — Кроме того, у нас имеются выписки по банковским счетам, квитанции и налоговые декларации, подтверждающие, что значительная часть общих средств принадлежала именно мисс Одри. По сути… — Давид на мгновение задумался, — именно она вправе подавать иск и требовать компенсацию.              В зале повисла тишина. Судья слегка приподнял бровь, оппоненты насторожились, не сразу поняв, к чему ведёт защита.              — У нас также есть видеозапись с камер наблюдения, где видно, как господин Флойд пытался напасть на меня, а затем грубо схватил Одри за руки. На другой записи из ресторана видно, как он наблюдает за ней, а затем выходит следом. На следующий день он пришёл к ней на работу и устроил скандал. Было похоже, что он находился в состоянии наркотического опьянения. В том эпизоде он вцепился в волосы Одри. Все эти факты, — продолжал Давид, — ясно указывают на то, что именно моя клиентка стала жертвой в этой ситуации. Ни о какой «неверности» не может быть и речи. Присяжные внимательно слушали, почти не дыша. Давид продолжал:       — Мы говорим о женщине, подвергшейся угрозам и физическому насилию со стороны человека, чьё психоэмоциональное состояние вызывает серьёзные сомнения. Все материалы приобщены к делу и уже переданы в канцелярию суда. Также я прошу суд ознакомиться с выписками по банковскому счёту, налоговыми декларациями и квитанциями, подтверждающими, что значительная часть совместных средств принадлежит моей клиентке. Вот копии этих документов, — он аккуратно положил в руки помощника судьи папку с вложениями.              Судья кивнул, принимая документы и коротко сказал:       — Материалы приобщаются к делу.              Присяжные наклонились вперед, пытаясь рассмотреть на экране видеозаписи. В зале установилась гробовая тишина, и несколько человек едва сдержали охи, когда на экране появилось изображение нападения. Флойд, сидящий с прямой спиной, внезапно опустил глаза и сжал губы, его лицо побледнело.       Присяжные начали переговариваться, их шепот становился всё громче. Похоже, заявление Давида произвело на них сильное впечатление. Судья прищурился, глубоко задумавшись, затем поднял руку, призывая к тишине.              — Суд продолжится через пятнадцать минут, — произнес он, его голос оставался холодным и решительным. — В это время будет принято решение относительно дальнейших мер в отношении ответчика.              Как только судья объявил перерыв, в зале наступила пауза, а затем начался тихий, но интенсивный шепот среди присутствующих. Давид оставался стоять на своем месте, его лицо не выдавало ни малейших эмоций. В его взгляде была сосредоточенность, будто он уже знал, чем закончится это испытание. Я ощущала, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Флойд нервно окинул зал взглядом, его лицо потускнело, и, пытаясь выдать уверенность, он угрюмо попытался выдавить улыбку, когда его адвокат что-то сказал ему на ухо.              В перерыве Давид поддерживал меня как мог. Он шутил насчёт причёски одного из присяжных, шептал мне, что я умница и держусь великолепно, а ещё, когда был уверен, что никто не видит, нежно поглаживал мне спину. Это немного помогало удержаться на плаву.       Когда судья вернулся в зал и все заняли свои места, атмосфера изменилась. Он посмотрел на Флойда, потом перевёл взгляд на нас. В его глазах появилась твёрдость.              — В связи с предоставленными доказательствами, а также в интересах безопасности пострадавшей стороны, суд выносит временный запрет на приближение истца к ответчику на расстояние не менее ста метров, включая её дом и рабочее место. Нарушение данного запрета повлечёт за собой уголовную ответственность.              Он отложил лист и оглядел зал. Все затаили дыхание.              — На основании представленных доказательств и свидетельств, суд постановляет: иск не удовлетворяется. Признано, что действия истца — в том числе физическое и моральное насилие, а также нарушение конфиденциальности — нанесли ответчику значительный ущерб. Этот ущерб подлежит компенсации.              Судья на мгновение замолчал, затем произнёс последнюю часть решения:              — В результате, с учётом всего вышеизложенного, брак между истцом и ответчиком признаётся расторгнутым. Одри, как пострадавшая сторона, получает свою подтверждённую долю имущества и финансовых активов, включая дополнительную компенсацию за моральный ущерб.              Тук… Удар молоточка…       Наступила абсолютная тишина. Флойд застыл, явно потрясённый, будто не верил, что всё действительно закончилось так. Он сидел, не двигаясь, с потерянным взглядом. Давид сдержанно выдохнул, лёгкая тень улыбки скользнула по его лицу — в его взгляде читалось облегчение.        Мы вышли из зала молча. Я не сказала ни слова, не потому что не хотелось, а потому что не могла. На улице, у ступенек, когда мы уже направлялись к парковке, Давид легко ткнул меня локтем в бок, будто пытаясь вернуть меня в реальность.              — У меня нет слов… — прошептала я, останавливаясь и оборачиваясь к нему. — Ты это сделал. Ты, мать его, ЭТО сделал! — в порыве благодарности я бросилась к нему, обняв крепко-крепко.       Он тихо рассмеялся, обвивая руки вокруг моей талии прижимая меня ещё ближе.              — Я же говорил, что не позволю обижать мою ведьмочку.              Я отстранилась, всё ещё улыбаясь, когда он вдруг неожиданно склонился ближе и заговорщически прошептал:              — Закрой глаза.              — Зачем? — я прищурилась, пытаясь угадать, что он задумал.              — Закро-о-ой.              Я покачала головой, но подчинилась. Слышала, как он подошёл к машине, затем щелчок багажника. Любопытство распирало, но я упрямо не подглядывала.              — Открывай, — наконец раздался его голос.              Я открыла глаза — и застыла.       В его руках был букет нежно-розовых лютиков. Они выглядели так, будто их только что сорвали — свежие, хрупкие и живые.              — Это… — я моргнула, не веря. — Мои любимые…              — Знаю, — ответил он просто, глядя на меня с той самой лёгкой уверенностью, которая всегда сбивала меня с ног. — Точнее, помню.              Сердце дрогнуло. Я аккуратно взяла букет и прижала к груди, улыбаясь сквозь тепло и смущение.       — Спасибо… — выдохнула я не своим голосом, вдыхая их тонкий аромат.              Я отстранилась от Давида, слегка смущённая, но всё ещё переполненная эмоциями. Он посмотрел на меня с лёгкой, понимающей улыбкой — в его взгляде читалось, что он знает насколько много для меня значила эта победа.       Внезапно я услышала чьи-то шаги. Обернувшись, замерла: к нам приближался Флойд. Он шёл медленно, но уверенно, его лицо искажала злоба, которую он уже не пытался скрыть.       — Ты мне жизнь разрушила! — зашипел он, останавливаясь в нескольких шагах. — Пять лет, Одри! Пять, мать твою, лет мы были вместе! Я тебя с грязи поднял, в дом привёл, на руках носил! Я всё ради тебя делал, а ты… — он злобно рассмеялся, — …а ты решила всё выкинуть к чертям. Переезд, развод, этот — он скользнул презрительным взглядом на Давида, — новый альфа-самец. Ты вообще понимаешь, что натворила, а?       Он сделал ещё шаг вперёд, глаза налились бешенством.       — Я хотел, чтобы ты стала матерью моих детей, а не шастающей по чужим квартирам ночами, легкомысленной ду…              Он не успел закончить.       Кулак Давида резко врезался ему в челюсть, перебив грязную тираду. Флойд повалился на землю, зажмурив глаза от боли, и несколько секунд лежал, морщась и держась за лицо. Его губы скривились в презрительной гримасе, но слов он больше не находил — только ошеломлённо смотрел на Давида снизу вверх.              — Ты совсем спятил? — прохрипел он, с трудом разжимая челюсть.              — Давно хотел, — ответил Давид спокойно, но с холодной сталью в голосе. — За то, что угрожал ей. За то, что поднимал на неё руку. За то, что пытался разрушить её жизнь. — Он склонился ближе, глядя на моего бывшего мужа с откровенным отвращением. — Червяк.              Флойд больше не посмел приблизиться. С трудом поднявшись, он отступил на шаг, потом на ещё один, развернулся и, пошатываясь, пошёл прочь, не оглядываясь.       Я стояла в оцепенении. С одной стороны, меня потрясла резкая реакция Давида, но с другой — внутри поднималось странное чувство злого облегчения. Будто что-то, наконец, было поставлено на место.              — Ты не должен был… — начала я, но Давид мягко прервал меня, повернувшись и глядя прямо в глаза.              — Возможно, — сказал он, чуть усмехнувшись. — Но слишком уж этого хотелось.       Он вздохнул, оглянулся на улицу, потом снова посмотрел на меня с характерной полуулыбкой.       — Ну что, разведёнка, как будем праздновать это великое событие?              Я не выдержала и рассмеялась. Давид и его манера легко превращать серьёзные моменты в что-то совершенно противоположное безумно мне нравилась.              Через час мы стояли на просторной городской площади, держа в руках по пластиковой чашке вина, налитого из купленной в ближайшем магазине бутылки. Ветер играл моими волосами, а из колонок уличных музыкантов доносилась ритмичная и задорная «You’re the One That I Want». Устоять на месте было невозможно.       Давид, несмотря на мои попытки удержать его, с лёгкостью вырвался и ворвался в толпу танцующих, мгновенно подхваченный их настроением.              — Ну же, ведьмочка, не будь занудой! — крикнул он, протягивая ко мне руку.              Я покачала головой, но его взгляд был настолько решительным, что устоять было невозможно. С лёгким смешком я шагнула вперёд и вложила руку в его. Он тут же потянул меня за собой, смеясь и закруживая.              — Это не танец, это хаос, — заявила я, но не смогла удержаться от смеха, который вырвался сам собой.              Мы кружились под музыку, смеясь, как дети. Люди проходили мимо — кто-то оглядывался, кто-то улыбался, но нам было всё равно. Мы растворились в моменте, в музыке, в друг друге.       Песни сменялись одна за другой, и когда мы уже собирались выйти из толпы, Давид чуть крепче сжал мою руку. Я замерла. В воздухе зазвучали первые ноты — мягкий гитарный перебор «All I Want» от Kodaline.       Я сразу узнала мелодию и улыбнулась. Давид медленно притянул меня ближе, положив ладонь мне на талию.              Наши движения стали медленнее, плавнее. Словно весь шум площади отступил, оставив только нас двоих и музыку. Его дыхание касалось моей шеи, заставляя сердце пропускать удары. Запах вина и его парфюма кружил голову, будоража чувства.       Сцепив руки в замочек за его шеей, я прижалась ближе с жадностью вдыхая его запах. Пальцы скользнули к его затылку, играя с прядями волос, мягко царапая кожу ногтями.              Он чуть отстранился, осторожно приподняв мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Всё вокруг исчезло. Остались только мы и музыка, обволакивающая нас.       Соприкоснувшись лбами, мы взглядами вели немой диалог, а после его губы мягко коснулись моих. Пальцы огладили моё лицо, и я сама подалась на встречу углубляя поцелуй. Когда он целовал меня так… В этот момент мне казалось, что я просто… перестаю существовать вне его прикосновений.       Песня закончилась, но мы не отстранились. Только голос одного из музыкантов заставил нас оторваться друг от друга:              — Воу-воу! Если бы тут сейчас проходил конкурс на самый долгий поцелуй — у нас есть победители!              Я засмущалась и покраснела до самых кончиков ушей. Давид, напротив, рассмеялся и, приобняв меня за плечи, потащил в сторону ближайших лавочек. Смущение сменилось расслабленным весельем. Мы допили вино, болтая и хохоча.       А потом пошли дальше — бродили по улицам, прерываясь на поцелуи, игривые шалости, щипки за бока и внезапные шлепки.              Чуть позже, игривость уступила место страсти. Стоит ли говорить, что мы снова предались ей прямо в машине? Дважды. А потом, кое-как добравшись до его дома, не удержались и сделали это ещё раз — прямо у входной двери.              Сейчас чувствуя, как тёплая вода ванной обволакивает моё тело, я позволила себе устроиться поудобнее. Помещение тонуло в мягком полумраке: свет исходил лишь от нескольких свечей, расставленных по краям. Их огоньки дрожали, отбрасывая танцующие тени на стены, создавая почти гипнотическую атмосферу. Рядом, на деревянном столике, стояла открытая бутылка красного вина и два бокала.               Давид лежал позади, его грудь прижималась к моей спине, а руки расслабленно лежали на моём животе. Сейчас мы не спешили. Просто наслаждались тишиной, нарушаемой только звуками воды и его лёгкими поцелуями на моей шее.              Я прижалась к нему чуть сильнее, ощущая, как его дыхание стало глубже, когда он снова коснулся губами моего плеча. Его руки двигались по моей коже с удивительной нежностью, и я растворялась в этом ощущении, не желая, чтобы этот момент закончился.              — Как ты себя чувствуешь? — его голос был мягким, тёплым, почти сонным.              — Хорошо, — прошептала я, — Спокойнее, чем могла бы представить.              Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, размеренно дыша. Я подняла руку и, стряхнув с неё капли, зарылась пальцами в его волосы, поглаживая кожу головы. Он тихо выдохнул, почти замурчав от удовольствия.              — Нужно… говорить… Усну… Так… — с усилием выдавил он из себя.       Я хихикнула, приподняла его подбородок и быстро чмокнула в губы. Давид едва заметно улыбнулся, его глаза приоткрылись, но он не отстранился. Я снова поцеловала его — на этот раз чуть дольше — и, оторвавшись, прошептала:              — Ты не спишь, не обманывай.              Он тихо рассмеялся, дыхание его было ровным, но в нём уже слышалась та хрупкая граница между расслаблением и сном.              — Раскусила, ведьмочка… Хочешь расскажу историю? — его пальцы под водой двинулись, рисуя на моём животе полюбившиеся узоры.              — Расскажи.              — Когда я был маленьким, то любил буянить. Однажды…              Он рассказывал истории со своего детства и юношества, внимательно слушая и мои. Во время очередного из рассказов, мысли отбросило куда-то не туда. Что-то во мне изменилось. Давид стал лучиком света в поглотившей меня тьме. Вспомнилось как я трепетала возле него в университетские годы.              День был жарким, солнце пекло без пощады, и по кампусу сновали выпускники — кто с цветами, кто в мантиях, кто с родителями. Мы с Давидом стояли чуть в стороне, в тени старого дуба, почти скрытые от чужих глаз. Он что-то рассказывал — как всегда легко, с шутками, с той неповторимой живостью, которая умела вытеснять даже самые мрачные мысли. Я слушала, кивая в нужных местах, но мысли уносились куда-то дальше, за пределы разговора.       Я замечала, как солнечные блики цеплялись за его волосы. Как его смех, заразительный и искренний, каждый раз отзывался в груди теплом. В такие моменты становилось особенно тяжело притворяться, что это для меня — всего лишь дружба.              — Ты как? — вдруг спросил он, голос стал мягче. — Не переживай. Всё будет хорошо.              Он коснулся моего плеча — лёгкое, почти мимолётное движение, но моё тело напряглось от его близости, а сердце стало биться быстрее.       Давид. Мой друг. Тот, с кем мы прошли всё — бессонные ночи перед экзаменами, проваленные проекты, бесконечные разговоры. Друг, в которого я, сама того не заметив, влюбилась. Без надрыва, без драм — просто тихо, глубоко и, наверное, безнадёжно.              — Всё в порядке, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто странно… всё заканчивать.              — Я понимаю, — отозвался он и сделал шаг ближе. — Ты как всегда всё слишком остро воспринимаешь, ведьмочка. Это не конец.              Я заставила себя улыбнуться в ответ, но моё сердце всё равно не слушалось. Давид был слишком близко. Почти можно было почувствовать его тепло, его запах… Всё во мне сжалось, и я хотела, чтобы этот момент длился вечно. Меня ломало от переполняющих тело и голову чувств.              — Не могу отделаться от ощущения, что теряю что-то важное, — выдохнула я и, чтобы смягчить сказанное, добавила с тихим смешком: — Наверное, это просто предвыпускной мандраж.              Давид смотрел на меня с такой проницательностью, что я чувствовала, как он пытается считать мои мысли.              — Все мы что-то теряем, — тихо сказал он. И вдруг всё вокруг замерло. Ни гул студентов, ни смех, ни громкие голоса больше не имели значения. Мы были так близки, и я вдруг осознала, как сильно я привязана к этому человеку. Как сильно я влюблена в него.              Пару дней назад мы с друзьями поехали на озеро, чтобы отпраздновать приближающийся выпускной. И о боги, я была готова оторвать Мартину голову за эту идею. Мы сидели на пляже, болтали, смеялись, пьянели от вина и смеха. А Давид… Давид устроился рядом со мной и, как всегда, был в центре внимания.       Когда он вышел из воды, всё моё внимание, казалось, приклеилось к нему. Вода стекала по его телу тонкими дорожками, ловя свет, блестя. Каждая капля, казалась замедленной, как в каком-то фильме. Я следила за их движением, от шеи до грудных мышц, дальше вниз… Он никогда не стеснялся переодеваться передо мной. Но было что-то особенное в том, как капли воды скатывались по его гладкой коже.              А ведь сейчас я трепещу перед ним так же, как тогда. Жду момента оказаться рядом — поговорить, прикоснуться, раствориться в тепле его прикосновений. Прижимаясь спиной к его тёплой груди, меня прошибло оглушающее осознание. То, чего я боялась так сильно — случилось. Я начинаю влюбляться. Если уже не влюбилась.       В груди защемило, а в глазах защипало. «Никаких обязательств», да, Одри?              Давид… он казался невозможным. Иногда мне даже не верилось, что подобные люди существуют. Он сочетал в себе, казалось бы, несовместимое: лёгкость и глубину, вспыльчивость и заботу, упрямство и ласковость. Да, он был импульсивен, взбалмошен, порой упрям — но разве это имело значение, если именно в этом и заключалась его суть?              Мужчина вновь затих, уткнувшись в мою макушку. Его дыхание было мягким, ровным, и я почувствовала, как мир вокруг нас начал растворяться. В этом моменте не было места для остального — только я и он. В его руках я чувствовала себя защищённой, но в то же время совершенно потерянной.              Он не был идеальным, а меня это не беспокоило. Он был таким, каким был, со всеми своими слабостями и бурными эмоциями. И в этих несовершенствах я видела что-то невероятно красивое, то, что только усиливало моё восхищение.              Я ощутила, как сердце в груди сжалось, когда его лицо оказалось совсем рядом. Он не сказал ни слова, обнимая меня с закрытыми глазами. Я не могла больше скрывать от себя то, что ощущала. В этот момент мне стало ясно, что всё, что происходило, между нами, для меня не просто игра и не просто забавное времяпрепровождение.       Это было больше. Глубже.              Похоже, я чертовски сильно влюбляюсь в этого мужчину.       Снова.