Глава вторая. Коробка воспоминаний.
5 декабря 2024 г., 13:59
30 октября 1984 года.
Октябрьское солнце, наконец выбравшись из-под тяжелых облаков, мягко разлилось по старым оконным рамам, коснулось пыльной доски и, отразившись в тусклом стекле очков учителя, легло на парты, будто еще пыталось согреть учеников и удержать их от полного погружения в сон.
Монотонный голос Мистера Хоука рассеялся в душной тишине класса, звуча как гудение далекого механизма: безэмоционально, тягуче, предсказуемо. Его спина была согнута, пальцы небрежно листали пособие, а лицо – без тени выражения. Каждое его слово звучало, будто вырезанное по шаблону: «Сегодня мы рассмотрим…», «Важно отметить…», «Как вы знаете…».
Кто-то впереди уронил ручку, кто-то подавленно зевнул. Вайолет, сидевшая ближе к окну, безучастно водила ручкой по краю страницы, где до сих пор красовалась единственная запись: «Старик и рыба».
Гул учительской речи был прерван движением. Хоук замер и перевел взгляд на последний ряд. В его глазах мелькнуло раздражение, когда он заметил ученика, тихо перешептывающегося с соседом. Пальцы учителя невольно сжались, кулак оперся на край стола.
— Молодой человек, — сухо протянул он, вкрадчиво растягивая слова, — Будьте добры отнестись к этой повести с должной серьезностью. Мои размышления, смею напомнить, вполне могут пригодиться вам при написании эссе.
— А его нужно писать, полагаясь именно на ваши рассуждения? — парень вскинул брови, — Или я могу понимать эту повесть так, как хочу я?
Хоук прищурился. Лицо налилось краской, брови дернулись вверх, но он сдержался. Картер опустила глаза и снова вздохнула – сценарий, как всегда, повторялся.
И как этот дурак не устает?
Она слегка повернула голову и украдкой посмотрела на учителя: тот подался вперед, голос его стал жестче. Парень на задней парте расправил плечи – начался очередной поединок двух эго.
Вайолет опустила взгляд на свои конспекты, и в следующий момент – уже в окно. За стеклом осенняя картина переливалась отблесками солнца на мокром асфальте. Недавний дождь оставил капли, стекающие тонкими ручейками. Она сосредоточилась на двух прямо перед собой. Они медленно сближались, и казалось, вели молчаливый разговор, приближаясь друг к другу, как два человека, между которыми когда-то была связь.
И вот – соприкосновение. Мгновение нежности. Затем – расхождение. Словно каждая из них снова вспоминала, что является отдельной. Танец на стекле продолжался, и в нем было нечто большее, чем просто вода и стекло.
Картер почувствовала, как на губах появляется слабая, почти неуловимая улыбка. Надежда, которая в ней теплится, пусть и гаснущая, все еще жива. Она верила – все еще может вернуться на круги своя.
Он не мог просто исчезнуть. Не в его духе вот так сорваться в никуда, не сказав ей ни слова. Макс всегда предупреждал, всегда оглядывался. Он не бросил бы ее молча. Нет, то, что произошло – не побег. Это что-то другое. И Вайолет знала это каждым нервом. А копам – им бы только спихнуть дело, вычеркнуть фамилию из списка и вздохнуть с облегчением.
Она помнила тот разговор в полицейском участке – воздух там был густой, пропахший кофе и безразличием. Шериф Хоппер, не моргая, выдал:
— У нас нет признаков похищения, насилия, или какой-либо угрозы. Вероятнее всего, Бертон просто сбежал. Смена обстановки, подростковый кризис... такое бывает.
Нет, не бывает. Макс бы ее предупредил. Он бы нашел способ. Они были слишком близки, чтобы он мог исчезнуть вот так, внезапно, как будто никогда не существовал.
Резкий голос Хоука вернул ее в класс.
— Мисс Картер, быть может, вы поделитесь с нами, что именно показалось вам столь интересным за пределами этого помещения?
Вайолет вздрогнула.
— Простите?
— Сконцентрируйтесь на материале, юная леди, — процедил учитель.
— Конечно, — механически отозвалась она, глядя в сторону доски, но не видя ничего. Мысли все еще рвались наружу, туда, где капли продолжали стучать по стеклу, а в памяти всплывал голос Бертона.
Но тишина в классе не задержалась.
— Леди? Серьезно, Мистер Хоук?— с ядовитой сладостью произнесли прямо в спину Картер, — Думаете, леди будет убиваться по парню, который от нее сбежал?
Вайолет развернулась. Лицо Кэрол расплылось в мерзкой усмешке. Пальцы крутили прядь волос, будто она уже победила.
— Тебе стало легче? — Картер склонила голову набок, — Такая выстраданная выходка… она хоть немного подняла твою самооценку?
— Я всего лишь озвучила то, о чем думают многие, — та пожала плечами.
Вайолет наклонилась ближе.
— Тогда ты удивишься, сколько дерьма можно выплюнуть за один урок… и сколько потом остается на зубах.
Класс замер. Что-то упало со стола, кто-то резко затаил дыхание.
Звонок. Финальная черта. Картер не успела закончить. Да и не требовалось – посыл прозвучал четче любой угрозы.
Кэрол неспеша поднялась, ее куртка вспыхнула бордовым пятном в солнечном луче, и она исчезла в коридоре. Вайолет смотрела ей вслед, разжимая пальцы, с которых незаметно сползала дрожь.
За окном поднялся ветер, сорвал с клена последние листья, закружил их в беспорядочном танце, и бросил прямо к стеклу. Осень продолжала свое движение. Она не ждала, не давала времени отдышаться.
Оставалось всего пару дней.
Урок оставил после себя вязкий, спутавший мысли осадок. Злость пульсировала под кожей, раздражение тянуло мышцы плеч. Все происходящее напоминало дурной спектакль, который она смотрела уже сотни раз, только вот к финалу так и не приближалась.
Картер по-прежнему чувствовала, как в груди тлеет желание – не кричать, не объяснять, а просто ударить. Одним точным движением, в самое тошнотворное выражение лица Кэрол. Может быть, тогда до нее бы дошло, что есть границы, за которые не стоит заходить, особенно с теми, кто давно держится на последнем нерве. Может, тогда она бы поняла: не стоит даже упоминать имя Макса, если не готова держать ответ.
Но нет. Бессмысленно. Кэрол – из тех, кого не исправить. Даже если приложить к полу, она поднимется с еще большей мерзкой ухмылкой, гадая, как больнее укусить в следующий раз. Им, всем этим подружкам и подпевалам, никогда не надоест. Даже когда их «вдохновитель» вроде бы сошел с дистанции.
Сжав кулаки, Вайолет опустила взгляд в пол и, почти не поднимая головы, двигалась по коридору. Тело работало на автопилоте, в голове – гул, словно после взрыва.
Мать всегда говорила: рыба гниет с головы. Когда Стив Харрингтон, прежний Король школы, вдруг начал отстраняться от привычной компании, Картер ненадолго поверила, что система рушится. Но нет – тело, отделенное от мозга, продолжало жить своей ядовитой жизнью. Томми, Кэрол – все еще здесь, все еще гниют. Только уже по собственному сценарию. Им не нужна была чья-то инициатива. Они сами стали разносчиками грязи.
Проходя мимо доски объявлений, Вайолет замедлила шаг. Стены были заклеены плакатами, словно городская стена перед выборной кампанией. Повсюду листовки: костюмированная вечеринка, школьный спектакль, сбор на ремонт спортзала. Но взгляд зацепился за один листок, особенно яркий, оранжевый, с грубо выведенной надписью фломастером: «Приходите и нажритесь.»
Картер хмыкнула, криво улыбнувшись.
— Прелестно, — пробормотала себе под нос, склонив голову ближе к листовке.
В этот момент кто-то задел ее плечом. Тело едва не пошатнулось, рюкзак соскользнул с плеча. Вайолет развернулась, сердце гулко стукнуло – она уже знала, кого увидит.
Конечно. Кто же это еще мог быть.
В трех шагах от нее Стив Харрингтон прижал к шкафчику свою благоверную – Нэнси Уиллер. Он наклонился к ней, как в кино, где герой играет идеального бойфренда, а девушка смеется, запрокинув голову. Оба выглядели вырезанными из витрины: безупречными, фальшивыми до тошноты.
— Обычно люди извиняются, когда кого-то толкают. Даже случайно, — процедила Картер.
Стив оторвался от Нэнси, мельком взглянул на нее поверх плеча.
— Извини? — бросил он.
Вайолет не верила, что люди могут поменяться. Эта мысль въелась в ее сознание, как заноза под кожу, которую не вытащить и не забыть. Даже теперь, глядя на то, как Харрингтон старательно отряхивает с себя прежний имидж, пытаясь стать «другим», Картер лишь мрачно усмехалась про себя. Он мог бы сменить друзей, манеру речи – но не суть. В глубине души Стив оставался все тем же: избалованным, глянцевым, поверхностным.
Харрингтон был, есть и останется таким, каким она его запомнила в худшие моменты. Просто теперь надевает маску, которая якобы делает его лучше. Чище. Но камуфляж всегда дает трещину – достаточно присмотреться. И Вайолет видела это. Каждый раз, когда он слишком громко смеется. Когда слишком вежливо здоровается. Когда бросает полупустой взгляд через плечо.
Как Нэнси Уиллер могла не замечать этого – оставалось загадкой. Может, не хочет. Может, ей проще верить, что зверь стал ручным, чем признать, что держит его за руку.
Не мое дело. Плевать.
Вайолет качнула головой, словно стряхивая с мыслей липкую паутину. Поправив лямку рюкзака, выпрямилась и, не оглядываясь, двинулась дальше по коридору.
Когда она подошла к ступеням у столовой, внутри было шумно: гул голосов, скрежет стульев по полу, визг, смех, какофония подросткового безумия. Внутри жизнь била ключом, а снаружи – дышалось чуть легче.
Картер опустилась на одну из ступенек. Ткань джинсов впитала влагу, но ей было все равно. Достала из своего рюкзака яблоко – зеленое, с неровной кожицей и бледными полосками. Покрутила его в руке, разглядывая как нечто большее, чем просто фрукт. Оно было обычным, ничем не выделяющимся, как и раньше. Но в нем скрывалось целое лето.
22 июля 1981 года.
В воздухе витал аромат свежескошенной травы. Солнце медленно поднималось над крышами, заливая улицу золотым светом. Вайолет сидела на покатой черепице, свесив ноги вниз. Шершавое покрытие слегка царапало кожу, но она не жаловалась, наоборот, эта шероховатость придавала моменту правильности.
Если бы не одно «но».
— Ты можешь перестать скрежетать зубами? — лениво спросила Картер, приоткрыв один глаз и косясь на фигуру, устроившуюся рядом.
— Нет, — отозвался Макс, с той характерной ухмылкой, что всегда появлялась, когда он знал, что раздражает ее, — А ты можешь не раскачивать козырек, как будто это батут? Он и так трещит. Представляю, как твой отец отреагирует, когда узнает, что ты устроила ему внеплановый ремонт крыши.
— Ты ему все равно ничего не скажешь, — Вайолет щелкнула пальцами, — Если я иду ко дну, то и ты со мной. Ты – соучастник, Бертон.
С этими словами она сложила ладони в подобие челюстей и захлопала ими у его лица. Макс недовольно отшатнулся, прикрывшись рукой.
— Напомни мне, когда мы будем выбирать фильм, чтобы ужасы даже не обсуждались. Они явно действуют тебе на мозг.
— Просто скажи, что тебе было страшно, — Картер расплылась в довольной улыбке.
— Не выпендривайся, — Бертон щелкнул ее по носу. Вайолет отпрянула, сморщив лицо и потерев его ладонью, — Я просто не люблю, когда на меня что-то резко выскакивает. Все.
Макс достал из заднего кармана яблоко и протянул ей.
— Хочешь?
— Фу. Оно же кислое, — она поморщилась, как будто уже ощутила вкус, — Как ты это ешь вообще?
В ответ – сочный хруст. Бертон театрально укусил, подняв брови.
— Да у тебя скулы сводит уже, я даже отсюда вижу! — засмеялась Картер.
— Ничего не сводит! — проглотив, буркнул он с набитым ртом.
— Сводит.
— Не сводит!
— А вот и сводит!
— А вот и нет!
— Молодые люди… — голос отца донесся с подъездной дорожки, как гром среди ясного неба.
Дэвид Картер облокотился на крышу своей машины, и глядя вверх с тем самым выражением, которое обычно появлялось за секунду до нотации.
Макс и Вайолет одновременно повернули головы в сторону дороги, обменялись виноватыми взглядами – и рассмеялись.
Возвращение в реальность было резким. Картер вздрогнула от хриплого карканья – ворона с грохотом взмахнула крыльями прямо над ее головой. Солнце, что еще недавно ласкало, теперь скрылось за серыми облаками, и стало заметно прохладнее.
Вайолет посмотрела на яблоко, все еще лежащее в ее ладони, и без особого желания надкусила. Лицо тут же сморщилось, веки сомкнулись, словно она проглотила лимон целиком.
— Ну, я же говорила... — пробормотала сквозь скрежет зубов, — Скулы реально сводит.
Картер прицельно бросила яблоко в мусорный бак. Оно ударилось о край, но все же упало внутрь. Вайолет вытерла ладонь о джинсы и поднялась, будто отрываясь от сцены прошлого с усилием.
— Как вообще кто-то ест это по доброй воле? — сказала она в пустоту, но слова мгновенно унеслись порывом ветра вглубь школьного двора.
Ответа не было.
***
Толпа, пульсирующая в коридоре, сливалась в плотное, живое течение, словно бурная горная река, увлекающая за собой каждого, кто оказался на пути. В этом хаосе было что-то медитативное. Вайолет позволила себе немного расслабиться, отдаться движению, не борясь, не думая, просто плыть среди мелькающих лиц и неразборчивых разговоров. Ее взгляд зацепился за фигуру у шкафа с наградами, и внутренний покой тут же испарился. Рядом с блестящими стеклянными дверцами стоял Мистер Дэвис. Его рука тянулась к знакомой рамке. Сердце Картер отозвалось мгновенно – резкой, почти физической вспышкой, будто под ребро кто-то загнал иглу. Не думая, она бросилась вперед, отталкиваясь плечом от чьей-то сумки, лавируя между рюкзаками и ногами, как пловец между буйками. — Мистер Дэвис! — ее голос вырвался на грани паники, срываясь от толчков, — Подождите! Физрук обернулся, уже держа в руках снимок. Фото было немного выцветшим, но отчетливо – Бертон.. Его широкая улыбка, выгоревшая футболка и медаль на груди. Вырвавшись из толпы, Вайолет остановилась прямо перед ним. Она наклонилась вперед, опираясь рукой о стеклянную дверцу шкафа, и указала подбородком на снимок. — Что вы делаете? Дэвис вздохнул. Он выглядел так, будто время давно перестало щадить его: кожа серела от усталости, под глазами – глубокие тени, а плечи опущены, словно на них годами висел чужой груз. Его синий костюм, некогда вызывавший уважение, теперь казался чужим уставшим, потускневшим, как и сам владелец. — Директор считает, что незачем держать здесь снимок парня, сбежавшего из города. Не тот пример для подражания. Он избегал смотреть ей в лицо, будто знал, что увидит там – укор, злость, разочарование. И был готов ко всему, кроме этого. — Мы что теперь, стыдимся прошлого? — Картер сделала шаг ближе, — Макс выложился на этих соревнованиях. Он не стащил свое место на этой стене – он его выстрадал. Что теперь, исчез – и можно вычеркивать? Как будто его и не было? Физрук прикрыл глаза и потер переносицу, словно у него разболелась голова. Очки сползли на самый кончик носа, и он вернул их на место. — Никто ничего не прячет. Вайолет почувствовала, как в груди вскипает раздражение. Сдержалась, вдохнула, прикусила язык, чтобы не сорваться. Но стоило ей раскрыть рот, как Дэвис, уставив на нее ладонь, остановил ее, с тем самым «достаточно», которое она ненавидела с детства. — Картер, — сказал он устало, — Я знаю, кто чего заслужил. Знаю слишком хорошо. Вайолет вскинула брови. Резко отдернула его руку. — Тогда зачем? Физрук отступил назад, взгляд скользнул мимо нее, снова уткнулся в трофеи за стеклом. Его зрачки метались, как будто он выискивал знакомые лица на старых фотографиях, которых там уже не было. — Потому что это не моя битва, — отозвался он спустя паузу, в голосе не было ни вызова, ни вины, — Я не задаю вопросов. Я исполняю распоряжения. Если хочешь протестовать – ступай к директору. Картер ссутулилась, уголки рта дрогнули в горькой усмешке. — Да он только и ждет, чтобы услышать мое мнение, — хрипло бросила она, глядя куда-то в пол. — Возможно, — признал Дэвис, пожимая плечами, — Возможно, нет. А может, я просто устал. Думаю, мне пора на пенсию. Он задумчиво посмотрел на фотографию, будто прощаясь с ней, а затем неожиданно протянул ее ей. — Заберешь в коллекцию? Вайолет медленно вытянула руку, осторожно взяла снимок. Пальцы соприкоснулись – и тут же учитель хлопнул ее по плечу. По позвоночнику прошел холодный ток. Оставил бы при себе свои жесты поддержки. Сжав губы, Картер убрала фото в карман джинсовки. Материя холодно зашуршала. Рука заныла. Она огляделась. Коридор опустел, звуки стихли, как будто школа затаила дыхание. Лампы продолжали гореть, рассыпая длинные, искривленные тени на глянцевой плитке. Ровные ряды школьных шкафчиков стояли недвижимо, прямо стражи чужих тайн, синий металл слегка поблескивал в искусственном свете. Вайолет задержала взгляд на одном из шкафов – тот ничем не отличался от остальных, но почему-то именно он заставил ее руку вновь потянуться к фотографии в кармане. Картер остановила себя. Потом. И повернувшись, направилась к выходу. На улице закат размазал небо густыми мазками оранжевого и клубничного. Воздух был теплым, пах пылью, горячим асфальтом и выцветшими деревьями. Вайолет брела по парковке, чувствуя, как день начинает растворяться в вечерней тишине. Возле машины она остановилась, уставившись на арку переднего колеса. Краска вздулась, и ее пальцы, по привычке, поддели пузырек ногтем. Синий обломок с легкостью отвалился, обнажив металл. Отец будет в восторге. То есть нет. Лекция обеспечена, после чего машина окажется в мастерской, а Картер – пешком, что, впрочем, не самое страшное. Вайолет обошла машину, дернула ручку и плюхнулась на водительское сиденье. Винил скрипнул под ней, словно жалуясь. Салон пах запыленным летом, пластиком и старой кожей. Обивка тронута временем: бежевые сиденья потемнели на сгибах, швы растянулись, ткань кое-где треснула. Приборная панель выгорела под солнцем, а руль, некогда гладкий, покрывался сетью мелких трещин. Картер вытянулась, уперлась затылком на подголовник. Тело расслабилось, но мысли продолжали зудеть прямо под кожей. Она перевела взгляд на заднее сиденье. В правом углу – бледные следы карандаша, каракули прежних владельцев. Они походили на переплетения вен или детскую карту сокровищ, ведущую в прошлое, где еще пахнет жвачкой, мамиными духами и выгоревшими игрушками на задней полке. Вайолет посмотрела в зеркало заднего вида, задержалась на собственном отражении. В глазах плескалась злость, но под ней – усталость. И все же где-то в груди теплился упрямый огонек. Некоторые вещи можно стереть с витрины, вынуть из шкафов, спрятать от глаз. Но не из памяти. И уж точно – не из сердца.***
На пороге дома Картер вдохнула теплый воздух с нотками тимьяна, жареного лука и чего-то сливочного. Дверь тихо скрипнула, и из кухни выглянула женщина в светлом фартуке, испачканном мукой у бедра. Эмили по привычке поправляла выбившуюся прядь из своего небрежного пучка. Золотистые локоны обрамляли ее лицо, а серо-голубые глаза с сетью морщинок в уголках окинули дочь взглядом, в котором смешались забота и привычная тревога. На щеках играл слабый румянец – свидетельство дня, проведенного у плиты и, возможно, не самой легкой беседы с кем-нибудь из соседей. Она вытирала руки о кухонное полотенце, слегка прищурившись. — Как день? Вайолет, не сбрасывая кеды, бросила взгляд в сторону лестницы, оценивая, сколько шагов ей нужно, чтобы скрыться наверху. Издали слышно было бульканье соуса в кастрюле. Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу, прежде чем ответить. — Вроде нормально. — И все? — мать сдвинула брови, на лице – недоверие, будто интуиция нашептывала ей, что за этим «нормально» прячется нечто большее. — В школе все помешались на подготовке к Хэллоуину, — произнесла Картер, будто бы между делом, — Завтра Тина устраивает вечеринку. Эмили продолжала теребить угол полотенца, но уже без прежней цели. — Хочешь пойти? Вайолет слегка сморщила нос, затем заметила, как в уголках глаз матери вспыхнуло беспокойство, и сбивчиво пробормотала: — Я еще не решила. Может. Не знаю. — У тебя еще есть время, — мать сделала шаг вперед и, склонившись, заглянула дочери в лицо, пытаясь поймать ее взгляд, — Все в порядке? Картер выдержала несколько секунд молчания, затем опустила глаза и выдохнула, прикрываясь дежурной улыбкой. — Да. Просто устала. Я наверху, — и, не дожидаясь очередной порции вопросов, направилась к лестнице,— Позовешь к ужину? — Само собой, — кивнула Эмили. Еще год назад Вайолет бы уговаривала, ныла, выкладывала аргументы в три слоя: мол, все идут, это важно, и в конце концов – «ну пожалуйста». А Бертон бы качал головой, закатывал глаза, говорил что-то вроде: «Зачем добровольно врываться в толпу, где все кричат и никто тебя не слышит?» – и тихо уходил в сторону. Они были разными. Макс – тихая гавань, в которой можно было переждать любой шторм. Он мыслил медленно, будто каждое решение просеивал сквозь сито здравого смысла. В нем не было желания блистать или быть в центре – он просто был. Ровный, крепкий, как корни старого дерева, на которые можно опереться. А Картер – порыв ветра. То в лицо, то в спину. Вечно вперед, на ощупь, по наитию. Ее эмоции вспыхивали, как спички, и гасли не всегда. Иногда – полыхали. Ее реакция на вещи, казалось, пугала Бертона в первые месяцы. Но он не бежал. Макс присматривался. И однажды понял, что ее вспыльчивость – это не хаос, а способ не сгореть изнутри. Вайолет была неугомонной. Всюду совала нос, не любопытства ради, а от желания понять. Она искала в людях не сплетни, а трещины – те, что можно залатать, прежде чем все рассыпется. Картер верила: если разберешься, что болит у другого – свое будет легче вытерпеть. Их дружба была как механизм из противоположных деталей, несовместимых по отдельности, но идеально работающих вместе. Там, где Вайолет хотела сорваться, Бертон удерживал. Там, где он колебался – она толкала вперед. И теперь в груди зияла пустота. Настолько большая, что с ней тяжело было не только жить, но и просто быть. Без Макса все казалось размытым. Как будто у нее отняли компас, а навстречу надвигался туман. В своей комнате Картер рванула рюкзак с плеча, и он с глухим шлепком ударился об угол стены, перевернувшись на выцветшем ковре с восточным орнаментом, который когда-то выбирала с матерью. Все выглядело привычным, но, если присмотреться, дом будто кто-то вывернул наизнанку – оставил формы, стер суть. Стены теплого персикового оттенка, будто выгорали вместе с ее надеждой. Взгляд скользнул по темному изголовью кровати с выбитым углом, сколько Вайолет билась об него лбом, смеясь вместе с Бертоном. Все здесь было пропитано его тенью, даже скрип половиц, отзывался эхом его шагов. У окна, затянутого вуалью занавесок, стоял рабочий стол – настоящий бастион беспорядка: раскрытые учебники, тетради, с которых сползали закладки, забытые ручки, чайные пятна на бумаге. Ноги сами понесли ее к кровати. Картер опустилась на колени, руки скользнули под низ, и пальцы нащупали знакомую текстуру: жесткий, потертый картон коробки, которую она однажды прятала от самой себя. Коробка воспоминаний. Уже давно не коллекция, а склад боли и любви. Вздохнув, Вайолет вытащила ее наружу. Пыль взвилась легким облаком, щекотно коснулась лица. Внутри – хаос: обрывки билетов, мятые бумажки, синие конфетные фантики, его старая записка с дурацкой фразой и клочком рубашки, которую Макс однажды оставил у нее после дождя. Из кармана куртки Картер достала снимок и, все же, не могла решиться отпустить его в коробку, как бы ни старалась. Бертон смотрел на нее с фотографии как ни в чем не бывало: та же легкая, беззаботная улыбка, в которой всегда чувствовалась тень иронии. Белые зубы, чуть небрежная волнистая челка, падающая на лоб. Прямой нос, с легкой горбинкой, который вызывал у нее зависть еще с детства. А глаза… Блестящие, живые. В них не было и тени той тайны, что настигнет ее позже. — Я же говорила тебе постричься, — пробормотала она, — Даже Дэвис говорил, что ты как пугало. Вайолет сглотнула, наклонилась ближе, пальцем медленно провела по краю фотографии, коснулась его щеки. Она пожала ноги и положила фотографию на колени. Дыхание сбилось, в груди – гулкая тяжесть. Если бы она знала… Если бы кто-то прошептал ей, что тот вечер на парковке у «Аркады» – их последний. Что в тот момент, когда Макс помахал ей из-за угла и скрылся в дверях, он больше не вернется. Картер бы сделала все по-другому. Закричала бы. Побежала за ним. Умоляла бы остаться. Но он не остался. Не попрощался. Не мог просто исчезнуть – не он. Не ее Макс. За окном ветер трепал деревья, занавеска дрогнула. А в ее памяти Бертон все еще хрустел зеленым яблоком, улыбаясь, как будто был уверен: все обязательно будет хорошо. Только почему-то не стало.
