Stranger things: the beginning of the end.

      2 июля 1985 года.              Он не знал, сколько времени просидел среди руин. Библиотека исчезла – осталась только ее разорванная тень. Полки валялись. Книги – вспоротые, истерзанные, мертвые. Пыль застыла в воздухе, густым осадком, который невозможно вдохнуть.              Макс сидел в центре, не прикасаясь ни к чему. Дыхание вязло, будто застывшая кровь. Внутри еще что-то тлело, но без вспышек – только тяжесть. Инерция ярости, потерявшей смысл. Он не выиграл. Не сдался. Просто выгорел. До черноты за веками.              Гнев не ушел – он врос в кости. Осел в позвоночнике. А на его месте – тишина. Не мирная. Не дающая покоя. В этой тишине оживал голос. Его собственный. Не крик, а мысль – медленная, болезненная, как ноющая рана.              Бертон поднял голову. Глаза зацепились за темное пятно среди щепок и пыли книгу. Обложка выбивалась из серого хаоса: кольцо, силуэт башни, тусклая надпись. Он знал ее. Рука сама потянулась, будто кто-то вел за плечо. Переплет обжег ладонь знакомой шероховатостью.              «Властелин колец».              Когда-то Макс спорил с Дастином о каждом персонаже. До хрипоты. До смеха. До момента, когда спор терял смысл, а оставалось только тепло разговора. Глубоко, под кожей, оно все еще тлело. И вместе с ним всплыла фраза. Чужая. Старая.              Уилл знал все это наизусть.       Бертон не помнил, кто это сказал. Вайолет? Хендерсон? Тогда он не придал значения. А сейчас слова прорезали тишину, как спичка в темноте. И с ними пришло остальное.              Байерс. Не лицо – ощущение. Лед под кожей. Взгляд издалека. Тогда он не понимал. Просто был рядом. Другой не приказывал: «Управляй». Он говорил: «Напомни». Страх. Вину. Боль. Макс не создавал чувства. Он их усиливал. Как укол, после которого начинается жар.              Бертон был эхом. Не командой, а тенью за спиной. Усилителем. Он запускал дрожь. Давал толчок, который вел внутрь. В темное место, где все замирало.              И только теперь понял: если Макс мог завести – значит, может попробовать развернуть.              Если путь вглубь существует – он существует и в другую сторону.Тот же след. Та же дрожь.       Просто – в обратном направлении.              Это место не забывает. Оно хранит каждый отклик.       Не карту. Не слова. Ощущения.       И если он однажды усилил чью-то боль – след остался.       И по нему можно идти.       Вайолет могла быть там. Не мертвой. Не стертой. Свернутой, как оригами. Запертой. Но не уничтоженной.              Если она где-то — Бертон сможет почувствовать.              Макс уже стоял на этом пути.              Он закрыл глаза. Книга в руках казалась тяжелой. Ее вес был чем-то большим, чем просто бумага.              Она была зацепкой. Кусочком дороги. И, возможно – началом возвращения.              Он знал, что нельзя. Что не должен.              Другой не произносил правил – но они звучали в голове четче любого приговора:              Никаких привязок. Никаких вопросов. Никакой воли.              Если Бертон сейчас потянется туда, где еще тлеет память о Картер – Другой почувствует.       Он не смотрит. Он ощущает. Как щупальце под кожей.              И все же Макс сидел с этой книгой в руках – и не отпускал.              Бертон знал, чем это грозит.              Знал: за этой попыткой — только боль. Или нечто, у чего нет имени.              Но это было либо отчаяние.              Либо последняя искра.              Он не мог быть уверен.       Но знал точно:       Не попытается — значит, уже потерян.       

***

             Стив сгрузил последнюю коробку с тележки и с глухим выдохом подтолкнул ее к стене. Она поехала неохотно, со скрипом, как будто тоже была не в восторге от происходящего.              Подсобка воняла картоном, пролитым сиропом и чем-то кислым – то ли старой вафлей, то ли чьим-то забытым ланчем.              Идеальное место для глубоких жизненных выводов.              Минут через пять Харрингтон сдался и сел на корточки, уперевшись плечом в стену. Спина заныла. Он медленно достал из коробки пластиковые контейнеры с клубничным сиропом. Один за другим. Щелчок. Хруст упаковки. Шуршание картона. Складывал их впритык на нижнюю полку, будто играл в тетрис, где главный босс – просрочка.              Вчера он ползал по крыше, наблюдая за автоматчиками. Сегодня – перекладывает «взрывной банан» и «ледяной киви» с одной полки на другую.              Идеальная жизнь. Почти мечта.              Стив выдохнул и потянул следующую коробку. Там оказались рожки.Кривые, словно пережили землетрясение. Или вечеринку с детьми.       Харрингтон покачал головой.              Смешно.              Когда ты подросток – думаешь, что настоящие проблемы это контрольная по алгебре и девчонка, которая не отвечает на звонки.              А потом ты вдруг оказываешься на крыше Старкорта под дождем, следишь за людьми с оружием, и параллельно пытаешься не дать своему напарнику уронить бинокль с пятиметровой высоты.              И все равно – вот он. Сидит на полу, в подсобке. Выкладывает вафли.Весь геройский эпос, свернутый в упаковку с надписью «Scoops Ahoy».              Где-то сверху вздохнула вентиляция. Металлический протяжный шум прошел по потолку, гулкий, как эхо старого ливня.              Стив замер.              На долю секунды – будто снова там. Мокрый, с ледяной водой за шиворотом, ладонью, стиснутой в руке Хендерсона. Тень, автомат, коробки.              Харрингтон моргнул, вернулся в подсобку.              Мир как будто крутится, но у него – все по кругу.              Коробка. Сироп. Полка.              Русские шпионы. Мороженое с мятой. Тайный шифр. Клубничный экстаз.              Он поставил последнюю банку на место и хлопнул ладонями по коленям.              — Ладно, Харрингтон. Ты хотя бы не на дне.              Почти.              Дверь подсобки распахнулась так резко, что в стену врезалась ручка. Стив вздрогнул, поднял голову.              — У них есть специальная карточка! — выпалил Дастин с порога, тяжело дыша. Кепка сбилась набок, а на лице – тот самый «сейчас начнется» взгляд.              — Привет, Хендерсон, — устало протянул Харрингтон, — Какая, к черту, карточка?              — Она открывает дверь на склад, — объявил Дастин, — Но, к сожалению, у русского с карточкой еще есть огромная пушка. Они точно не хотят, чтобы кто-то узнал о, том, что в этих коробках.              Стив только собрался что-то сказать – может, пошутить, может, послать – как дверь снова открылась. Уже не с драмой, а с обычным скрипом – и внутрь вошла Робин.              — Надеюсь, вы не начали спецоперацию без меня? — бросила она и направилась к столику в центре комнаты.              Стол был старым, со стертой кромкой и пятнами от сиропа, которые никто не пытался отмыть. Возле него — два стула: один уже качался на ножке, другой скрипел при малейшем движении. Бакли села на первый, закинула ногу на ногу и облокотилась локтями на стол.              Харрингтон подошел чуть медленнее. Снял с головы матросскую шляпу, на секунду задержал ее в руке – ткань была теплая, чуть влажная – и, не глядя, надел на палец. Начал крутить. Медленно, по кругу. Пальцы двигались механически, как будто заводили мысль.              Он опустился на второй стул. Сел неровно, откинулся назад, шляпа все еще вертелась на пальце.              Хендерсон остался стоять – прямо между ними, чуть склонившись вперед, будто хотел одновременно видеть обоих и уже рвался объяснять, что к чему.              — Хорошо, — выдохнул Стив, не поднимая глаз, — Значит, у нас есть дверь. Есть карточка. Есть русский с пушкой. Что дальше?              — Нужно найти способ туда попасть, — произнесла Бакли негромко.              Шляпа вращалась, немного наклоняясь, как ось на плохо сбалансированной юле. Вокруг нее – полутень подсобки, картонный хруст коробок, знакомое гудение холодильника.              Харрингтон сделал еще один оборот шляпой, поймал ее двумя руками и дунул в нее, приводя в форму.              — Ну, знаешь, я мог бы его вырубить, — Харрингтон бросил матроску на стол.              — Кого вырубить? — Робин приподняла брови.              — Русского охранника, — серьезно кивнул Стив.              Бакли посмотрела на него так, будто всерьез задумалась, не проверить ли у Харрингтона температуру. Или не вызвать санитаров.              — Что? Я подкрадусь к нему сзади, стукну по голове и заберу ключ-карту. Все просто.              — Ты не слышал мои слова про огромную пушку? — Хендерсон сложил руки на груди.              — Да, Дастин, слышал. Поэтому я и буду подкрадываться.              — Тогда прошу ответь мне честно, — Хендерсон подошел ближе, — Ты хоть раз одерживал победу в драке?              Стив помнил этот миг до последней детали.              Картер стояла между Билли и детьми – пошатываясь, с синяком на скуле и битой в руках. Она не отступала. Даже когда было ясно: долго не продержится.              И тогда Харрингтон шагнул вперед. Он не мог просто смотреть.              Первый удар – его. Второй – уже Харгроува. Потом все пошло вразнос: вспышка боли, грохот в ушах, пол, приближающийся слишком быстро.              Стив пытался подняться – но не успел.       Харрингтон моргнул, возвращаясь в реальность.              — Ладно. То было один раз.              — Два, Стив, с Джонатаном. Годом раньше. И еще Вайолет вмазала тебе разок, — не моргнув, выдал Хендерсон.              Харрингтон слегка напрягся. Даже не дернулся – просто перестал двигаться совсем.              — Это она тебе рассказала? — тихо, почти нейтрально, спросил он.              — Ну… да, — Дастин пожал плечами, будто это была просто информация, ничего особенного.              Стив кивнул. Не осуждая, не соглашаясь. Просто кивнул, как будто поставил метку в уме: отмечено.              Но внутри что-то перекатилось. Не злость – ее не было. Не обида. Скорее – напряжение, как если бы в комнате внезапно стало теснее. И воздух натянулся.       Харрингтон не боялся, что Картер его сдала. Не в этом дело. Но если она действительно говорила с Хендерсоном честно – так, как умела только Вайолет, то Дастин мог понять что-то не так. Мог увидеть Стива ее словами – и тот образ окажется хуже настоящего. Или… пугающе точным.              Харрингтон тихо выдохнул. Медленно, как будто сбрасывая все, что застряло внутри, но не вышло вслух. В этом выдохе было то самое «ладно», когда тебе не хочется спорить, но и молчать больше невыносимо.              Он поднял глаза, на долю секунды задержал взгляд на Дастине – и отвернулся.              — Это не считается.              — Почему? — удивился Хендерсон, — Потому что ты не ответил?              Харрингтон усмехнулся уголком губ, будто вопрос был не ему, или не сейчас.              — А мне надо было?       — Погодите, — вмешалась Робин, нахмурившись, — Вайолет? Это не та…              Она замолчала, будто пытаясь вытащить имя из памяти.              — Забыла, с кем накурилась на выпускном? — бросил Харрингтон.       — Чего? — Дастин посмотрел на Бакли немигающим взглядом, — Накурилась?              — Ну… — Бакли развела руками, — Чужой выпускной. Нам было скучно.              — ЧТО?! — Хендерсон отпрянул, как будто его ударили током, — Ты хочешь сказать, Вайолет … курила травку?!              — Расслабься, — пробормотал Стив, откидываясь на спинку стула, — Я успел увести ее, пока она не наделала глупостей.              Робин резко подняла голову, ее бровь изогнулась в недоумении, взгляд становился все острее.              — Глупостей?              — Глупостей, — повторил Харрингтон.              Дастин уставился на него, хлопая глазами.              — В смысле... ты просто взял и… ушел с ней?              — Ага.              — Ну и?.. — Бакли сцепила пальцы под подбородком, сделав голос особенно невинным, — Что вы потом делали?              — Ничего, — ответил он. Тон был спокойный, даже ленивый. Настолько, что в этой ровности слышалась попытка не касаться хрупкого.              Но он помнил.              Как Вайолет смотрела на него – сквозь, будто не сразу узнала. Как дрожали ее пальцы, когда она неловко возилась с узлом его галстука, щурясь в попытке сосредоточиться​. Как выдала, что просто «экспериментирует» – будто это объясняло все. Как Робин, оценивающе разглядывала его лицо, а Мансон хохотал в сторонке, провозглашая новое прозвище: «Принц таверны»              Стив не знал, что именно так выбило ее из колеи в тот вечер. Может, разговор с Эдди, его загадочные ухмылки и фразы о свободе. Может, выходка Тэмми или смех выпускников, который казался таким легким, чужим.              Но он не собирался это обсуждать. Ни с Бакли, ни с Хендерсоном. Не потому, что это было чем-то постыдным – просто… некоторые вещи теряют смысл, когда их произносишь вслух.       — Постой, — Дастин прищурился, — Вы же перестали общаться… когда? После моего отъезда в лагерь?              Харрингтон не ответил. Даже не дернулся.              — Значит, что-то случилось на выпускном, — уверенно продолжил Хендерсон, скрестив руки, будто уже строил воображаемую доску с красными нитями, — Сначала – выпускной, потом «травка», потом ты ее «увел», и после этого – полный игнор. Так?              — Ты прямо детектив, — буркнул Стив, все еще не глядя на него.              — А что, я неправ? Ты сам сказал, что ничего не было, но в этом «ничего» слишком много смысла. Это какое-то подозрительное ничего.              Робин вжалась в стул, словно не хотела упустить ни слова. Подбородок на сцепленных пальцах, взгляд – острый, внимательный.              — Так, — тоном следователя вмешалась она, — А ну, раскладывай по полочкам. Вы ушли. Окей. А дальше?              Харрингтон фыркнул.              — Вы оба решили, что я на исповеди?              — Нет, — тут же парировал Хендерсон, — Просто если ты собираешься играть в немого мученика, то хотя бы дай понять, из-за чего именно ты мучаешься.              Стив медленно повернул голову к Бакли. Взгляд – не резкий, но тяжелый, с тем оттенком, который появлялся у него, когда он окончательно уставал быть «душой компании».              — А ты, — бросил он тихо, — Зачем вообще спрашиваешь, если даже ее имени не запомнила?              Робин не отшатнулась. Не выглядела уязвленной. Она прищурилась – будто не испугалась ответа, а начала его разглядывать, усмехаясь.              — Вайолет, — продолжил Харрингтон, чуть наклонившись вперед, — Не «та девчонка», не «эта»… Вайолет. Та, с которой ты сидела за одним столом регистрации. С которой пела и танцевала на пустыре за школой. Или ты и это не помнишь?              Бакли чуть склонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к их отголоску. Усмешка осталась на губах, но в глазах – уже не насмешка, а что-то тише. Не интерес, не удивление. Просто факт, к которому она подошла сама.              — Ага, — кивнула Робин, будто поставила галочку в какой-то внутренней таблице наблюдений, — Ты, значит, умеешь резать остро, если копать глубоко. Интересно.              — Ну давай, — настаивал Дастин, — Вы ведь после выпускного не разговаривали. Это же не просто совпадение?              Стив откинулся назад, разглядывая потолок подсобки, как будто искал там что-то более интересное, чем этот разговор.              — Ты пробовал мятный лед с лавандой?              Хендерсон моргнул.              — Это сейчас к чему?              — Просто ответь.              — Ну… да. Один раз. Странная штука.              — Вот именно. Странная. Ты берешь ложку, думаешь – мята, классика, должно быть бодро. А потом – бах – лаванда. Цветы. Горечь. Что-то мыльное. И ты не понимаешь, то ли тебе нравится, то ли хочется смыть вкус, пока не остался навсегда.              — Стив…              — Некоторые вкусы не для всех, Хендерсон, — продолжил он, не глядя, — Они не про массовую подачу. Не для витрины. Они... особенные. Слишком насыщенные. Или слишком честные. И если ты их не понял сразу – потом уже поздно.              Дастин смотрел в упор, но не перебивал.              — С ними нельзя наполовину. Их либо понимаешь, либо боишься. А если боишься – лучше даже не начинать. Потому что, возможно, второй шанс будет всего один. И, скорее всего, ты его проспишь.              Он замолчал. Несколько секунд в подсобке висела тишина, нарушаемая только гулом вентиляции.              — Так что было? — все же не выдержал Хендерсон.              Харрингтон пожал плечами.              — Просто... перебор вкусов.              И в ту же секунду – скрип.              Бакли резко отодвинула стул. Дастин вздрогнул.              — Эй, — начал было он.              Но она уже встала. Быстро, почти с толчком. Как будто внутри нее что-то защелкнулось. Или сломалось. Или – наоборот – собрало всю схему в цельное «ага!».              — Робин? — Стив приподнял голову.              Но Бакли не ответила. Уже направлялась к двери. Открыла ее так, что она стукнулась об стену, вылетела в коридор – шаг быстрый, резкий.              Харрингтон и Хендерсон обменялись взглядами и кинулись за ней.              Когда они выскочили в основное помещение, Робин уже стояла у банки с чаевыми – той самой, которую они держали на полке у кассы, в надежде на щедрых клиентов и жалость к мороженщикам.              Она без промедления сняла крышку, зачерпнула горсть мелочи и несколько сложенных купюр, свернула все в кулак.              — Робин?! — крикнул Стив, почти в изумлении, — Ты чего творишь?              Бакли обернулась. Лицо горело. Но не от гнева. От азарта.              — Мне нужны деньги.              Она сунула деньги в карман. Уже в пол-оборота, на взводе. Но остановилась. На мгновение. Посмотрела на Харрингтон. Внимательно.              — Эй! — выкрикнул Стив, — Половина моя! Ты куда?              — Обеспечить нам безопасный проход в эту комнату.       Харрингтон застыл на месте. Дастин – тоже. Они смотрели на нее, как на человека, который только что сошел с ума. Или открыл закон физики.       — Ты в это время раздавай мороженное, веди себя хорошо и не лезь в драки. Я мигом!              Робин чуть склонила голову. Усмешка – почти невесомая.              — А насчет мороженого…              Она сделала шаг назад.              — Есть такие вкусы, которые кажутся странными. Слишком терпкими. Или с горчинкой. Лаванда, к примеру. Или морская соль. Они не кричат о себе. Не лезут первыми. Их вообще сложно понять. Особенно если все время тянет к клубничке и ванили.              Стив молча буравил ее взглядом.              — И если тебе кажется, что тебе не зашло – это не всегда про вкус. Иногда это про то, что ты испугался. Или не разобрался. Или слишком поздно понял, что это было не просто странно. Это было – по-настоящему.       Бакли кивнула – коротко, будто сама себе, развернулась.       И скрылась в толпе.              — Что... это было? — выдохнул Дастин.              Харрингтон все еще смотрел в сторону, где только что исчезла Робин. Пальцы привычно сжались, будто он собирался вновь начать крутить матросскую шляпу, но та осталась на столе.              — Это, Хендерсон, — медленно выдохнул он, — Была великая Робин Бакли.              Дастин постоял еще секунду, переваривая все, потом резко развернулся и схватил первую попавшуюся пластиковую ложку со стойки.              — Ты чего? — спросил Харрингтон, хмурясь.              — Я иду пробовать лавандовый лед с морской солью.              Стив тихо выдохнул.              — Поздновато ты спохватился, напарник.              Хендерсон пожал плечами, уже копаясь в холодильнике.              — Эй, лучше поздно, чем никогда.              Харрингтон покачал головой и снова посмотрел на вход в кафе.              Все-таки некоторые вкусы – правда не для всех. Но те, кто их понимает… у них, возможно, есть шанс.       

***

             В подвале у Уиллеров было душно – не от жары, а от всего, что здесь хранилось: пыль, старые ковры, запах фанеры, пропитанной временем, и истории, разлитые по углам, как пролитый сок, который не стали вытирать. Этот подвал знал их всех – слишком хорошо. Знал их страх, когда падала первая кровь. Знал голос кубиков, стучащих по столу. Знал, как в глазах гаснет игра, когда приходит настоящее.              Сейчас все пятеро сгрудились у деревянного стола в центре. Свет от лампочки под потолком плавился желтым пятном, выхватывал из полумрака руки, волосы, край бумажного листа. На нем – рисунок, еще свежий: черный карандаш вел линии грубо, с нажимом, будто Уилл вбивал их в бумагу. Существо в центре – вытянутое, паукообразное, не имевшее лица. Только плотную, как дым, голову – и множество тонких отростков, словно живых.              — Это он, — проговорил Байерс, и голос его прозвучал будто издалека. Он отложил карандаш в сторону, как нож, обжегший ладонь, — Он целиком. В тот день на поле частичка его соединилась со мной.              Уилл провел ладонью по рисунку, растер графит, будто хотел стереть то, что уже невозможно было забыть. Потом поднял руку – пальцы были черные, пыль осела в линиях кожи, как будто сама тьма впиталась в тело.              — Моя мама изгнала его из меня. Потом Оди закрыла врата.              Он перевернул лист, и след от ладони – отпечаток, размазанный, но яркий – остался на обороте.              — Но та его часть, что была во мне… — Байерс говорил медленно, будто боялся сказать вслух то, что уже давно знал, — Что, если она еще в нашем мире? В Хоукинсе?       Макс отпрянула от стола, как будто оттуда подуло холодом. Ее взгляд метнулся от рисунка к лицам друзей – и снова вернулся к отросткам на бумаге.              — Я не понимаю, — выдохнула она. Голос дрогнул, — Демопсы умерли, когда Оди закрыла врата. Если мозг умирает — умирает и тело.       Майк наклонился вперед, его пальцы сжались в кулаки, как будто сам стол пытался сопротивляться его давлению. Лицо было бледным, но в глазах не было паники – только такая ярость, что она казалась почти физической. Он не злился на них – Уиллер злился на то, что это возвращается, что все это снова рядом, как кошмар, который никак не выветрится.              — Нам нельзя рисковать, — произнес Майк, глядя в центр листа, — Предполагаем худшее. Истязатель разума вернулся.              — Да, — тихо, но уверенно отозвался Уилл. Он стал, будто меньше ростом, сгорбился, глаза не отрывались от рисунка, — И если так... ему снова потребуется чье-то тело. Новый я.              Лукас молча провел пальцем по краю листа, как будто хотел нащупать под бумагой что-то реальное, материальное. Его брови были сдвинуты, лицо замкнутое, почти взрослое.       — Новый носитель.              Слова повисли в подвале, как пыль в солнечном луче. Тишина стала гуще, плотнее – будто кто-то разлил теплую воду на пол и не сказал, где она.              Одиннадцать молчала. Она смотрела на рисунок, и пальцы ее медленно двигались – не дрожали, а будто считывали форму. Потом подняла взгляд.              — А как понять, — произнесла Джейн, не громко, — Что человек стал носителем?       На фоне ее тихого голоса под потолком вдруг раздался скрип. Один, короткий. Потом второй – длинный, тянущийся.              Они обернулись одновременно.              Вайолет шла по лестнице, и ее шаги были такими, как будто она не спешила – не потому что не хотела, а потому что время для нее существовало в другом ритме. Каждый шаг был выверен, а движения, не сбившиеся ни на секунду, казались заранее продуманными. Никакой тревоги. Ни тени спешки.              Картер не сказала ни слова. Не извинилась. Не спросила, что обсуждают. Просто подошла ближе, не глядя по сторонам, скользнула взглядом по листу и опустилась на пол – рядом с Оди. Движение было безупречно тихим, как у человека, который привык не создавать шума. Вайолет сцепила пальцы на коленях– и замерла.       Мэйфилд смотрела на нее.       Смотрела не отрываясь.       Свет от лампы задел бедро Картер, выхватил из тени синяк – плотный, расплывшийся, почти иссиня-черный. Ниже, у колена, – второй, более свежий. На локтях – содранная кожа. У подбородка – длинный, тускло отсвечивающий след, будто порез. Все это – как карта, которая до этого была спрятана под слоями вежливости и чужого голоса.              Макс наклонилась вперед, пристально вглядываясь в нее. Глаза у Картер были спокойные – слишком спокойные. Как у человека, который уже что-то знает, но не хочет говорить.              — Что с тобой?              В подвале вновь наступила тишина. Даже воздух, казалось, замер, не смея нарушать этот момент. Все вокруг стало плотным, тяжелым, как заглушенный звук, который не доходит до ушей, но ощущается всем телом.              Вайолет повернула голову. Движение было неторопливым, плавным. Она будто дослушала внутреннюю мысль, прежде чем отозваться.              — Упала. На крыльце. Вчера, — сказала Картер почти устало, но без тени смущения, — Что случилось, раз меня дернули с работы?              Ни напряжения, ни обиды – просто вопрос. Точно человек, пришедший на собрание, которое его не касается, но где-то глубоко догадывается, что касается – еще как.              Пауза затянулась – не потому что не знали, что ответить, а потому что каждый ждал, что ответит кто-то другой.       — Это... — начал Синклер, но осекся. Он бросил взгляд на Байерса.              Майк тяжело выдохнул и провел ладонью по лицу. Его усталость не походила на сонную – это была усталость внутреннего ожога.              — Истязатель вернулся, — он перевернул лист с рисунком и показал его Картер.              Вайолет наклонилась ближе, присматриваясь. На ее лице не отразилось ничего, кроме внимательности.              Ни страха, ни отвращения. Только интерес.       — И? — спросила она.              — Он здесь, — сказал Лукас. Голос его звучал почти ровно, как будто он отвечал у доски, — Или… то, что от него осталось.              Макс, все это время молчавшая, сжала край футболки в кулаке.              — Мы думаем, — проговорила она, — Что, когда Оди закрыла врата, он не исчез. Он остался в Хоукинсе. Без тела. Без формы. Застрял.              — И, если он остался, — продолжил Уилл, — Ему нужен кто-то. Новый кто-то. Чтобы двигаться. Чтобы снова стать чем-то.              Одиннадцать чуть склонила голову, ее глаза не отрывались от листа.              — Билли, — сказала она. Глаза ее были неподвижны. Губы почти не двигались, — Он мог взять его.              Мэйфилд вздрогнула – едва. Лукас вскинул голову. Уиллер застыл. Уилл ничего не сказал. Он только дышал чуть громче.       А рядом, на полу, Картер резко, почти неощутимо, дернулась. Не рывком – скорее, как человек, услышавший свое имя в разговоре, где его не ждали.              Она не сказала ни слова.       Не повернулась.       Но плечо дрогнуло.       И пальцы на колене на миг сильнее вжались в кожу.       

***

             Дом Байерсов был не копией, а уродливым отражением.              Как будто кто-то посмотрел на здание сквозь слой воды, а потом пытался воссоздать – вслепую, по памяти, да еще и с дрожащими руками. Стены здесь были не просто влажные – они будто сочились. Плесень проросла по углам и потолку, образуя узоры, похожие на ожоги. Воздух был густым, как кисель, липким, цеплялся за вдох – и отдавал ржавчиной и сырой пылью.              Макс вошел через провисшую дверь, которая не скрипела, а дышала.       Под ботинками чавкнул пол. Дерево было мягким, промокшим до сердцевины.              В темноте поблескивали лианы: длинные, будто сосуды, тянулись из-под плинтусов, из щелей, обвивали ножки мебели. Они едва шевелились – не от ветра, которого не было, а от него. Будто чувствовали.              Бертон прошел по коридору, где с потолка виднелись потеки, похожие на паутину, и остановился у комнаты Уилла. Дверь была наполовину приоткрыта.              Внутри – сумрак. Света не было вовсе, но Макс видел – так, как видят в снах: размыто, зыбко, но достаточно.              Комната была знакомой – и чужой. Кровать стояла на месте, но простынь сползла, как старая кожа. Книги на полке выглядели распухшими, страницы вздулись, будто их кормили влагой изнутри. Плакат на стене покрылся туманным налетом.              И все это казалось не заброшенным, а живым – просто слишком долго дышащим в темноте.              Бертон подошел к столу. Провел рукой по поверхности – под пальцами выступила слизь. Он сдержал гримасу. Ему не нужно было чистое пространство. Ему нужно было хоть что-то – намек, след, память. Макс искал остаточное. Всплеск. Пульс.              Он вспомнил Уилла: тело здесь, глаза мутные, а голос – будто из-под воды, помнил, как сидел рядом. Как чувствовал, как в нем что-то жило. И теперь пытался понять: как это работало. Какая ниточка вела к сознанию. Где она начиналась.              Бертон опустился на край кровати, наклонился вперед, положил локти на колени. Лицо – в полумраке. Воздух – вязкий. Молчание внутри – не мертвое. Гудящее.              Макс искал не предмет и не место. Он искал принцип.              Что-то, что объяснило бы, как тогда получилось вытащить Уилла. Что-то, что мог бы повторить.              Но с каждой минутой становилось все очевиднее: Бертон не сможет найти то же.              Потому что тогда работало не это.              Тогда Байерс был связан – с матерью, с друзьями, со светом.              А с Вайолет...              Никакой нити. Никакой боли. Никакого подталкивания.              Она пошла сама.              И он не чувствовал ее.              Даже теперь.              Макс сжал ладони, прижав их к лицу, и мысленно откинулся назад – в себя.              И только тогда, в этом коротком отступлении, внутри прорезался старый, но отчетливый вопрос:              Почему я?              Почему Другой выбрал его – не уничтожил, не выгнал, а взял и оставил?              Бертон не был особенным. Не был умнее других, не сильнее. Он не умел сражаться, не спасал друзей, не делал ничего великого. Он просто… не сопротивлялся.              И, может быть, именно в этом была причина. Макс не боролся – он соглашался. Не из слабости, а чтобы выжить.              Когда Другой поставил перед ним выбор – Бертон выбрал себя. Спокойно. Без истерик.              Он не кричал, не плакал, не умолял. Просто принял. А Другой увидел в этом не страх, а инструмент. Тот, кто не рвется – им проще управлять.              И теперь, сидя в этом доме, где из каждой щели сочилось нечто, он осознавал главное: с Вайолет у него не было связи. Он не прокладывал ей путь. Не запускал чувства. Макс не был рядом.              Значит, дотянуться до нее напрямую – невозможно.              Бертон поднял глаза. Тяжело. Будто взгляд весил больше головы. Внутри что-то обвалилось – щелкнуло, как замок, открывший знакомую тропу.              Харгроув.              Макс не просто наблюдал за ним. Он вел. Чувствовал каждый отклик. Когда тот сжимал зубы, когда в плечах нарастала ярость, когда ноги несли на завод, а сердце уже било в ритме приказа. Это была не связь. Это был путь, по которому шел сигнал.              Билли был его вектором. Он откликался. Он шел, как нужно. И если Вайолет теперь рядом с ним, если их сознания заперты в одном узле, значит, нужно идти через него.              Бертон опустил руки. Кожа на ладонях была влажной. Спина ныла. Все сжалось внутри – от страха, от ощущения неопределенности. Но след остался.              Он это знал.              Если Макс однажды прокладывал путь – он может вернуться.              Через Харгроува.       

***

             Асфальт трескался от жары. Воздух над ним дрожал, будто масло на раскаленной сковороде. Свет резал глаза, тени ложились резкими, контрастными полосами. Парковка выглядела так, словно ее покрыли слоем расплавленного стекла.              Они стояли у «Форда» Вайолет. Кузов пульсировал жаром – дотронься, и кожа вспыхнет болью. Макс оперлась локтем на капот, тут же дернулась, выругалась сквозь зубы. Майк стоял рядом, подбородок приподнят, руки в карманах.       Парковка была переполнена. Из-за ограды доносились крики детей, шум разговоров и скрип машин. Впереди простиралась территория бассейна, выжженная солнцем до белесости.              Перед ними – Билли.              Высоко, на посту спасателя.              Сидел под широким зонтом, в тени, плед на ногах, кофты на нем было слишком много для такого дня. Его лицо было открытым, неподвижным – взгляд спрятан за зеркальной пленкой солнечных очков.              Мэйфилд подняла бинокль, прищурилась.              — Не знаю, — пробормотала она, щелкая фокусом, — По мне, он выглядит нормально.              Лукас сложил руки на груди, подался вперед.              — Нормально? — переспросил, глядя на нее сбоку, — Сколько раз ты видела его здесь одетым?              Макс пожала плечами, чуть заметно, почти не отрывая взгляда от стекол.              — Ну да, — сказала с натяжкой, — Немного странно.              Картер стояла в тени дерева. Кепка скрывала лицо, плечи напряжены, ладони сжаты. Она почти не двигалась, как будто просто держала Билли в поле зрения, как дальний знак на горизонте.              — Он не двигается, — сказала Вайолет тихо, — Значит, он что-то ждет.              Они посмотрели на нее, но никто не ответил. Слова просто повисли в воздухе.              — И это очень странно, — вмешался Майк, вытер шею, — Он был в ванной со льдом. А Истязатель любит холод.       Уиллер скользнул взглядом по лицу Одиннадцать, затем вернулся к Макс.              — Плюс – все, что видела Оди.              Джейн слегка наклонила голову, но промолчала. Под ее ботинками потрескалась пыль, когда она сместила вес с ноги на ногу. Вайолет скользнула по ней взглядом.              — Он отдыхает у бассейна, — упрямилась Мэйфилд. Бинокль она все еще держала в руках, хотя уже не смотрела, — А это совсем не в духе Истязателя.       — Не обязательно, — голос Уилла был почти спокойным, но с хрипотцой. Он покачивался на месте, будто от усталости, — Истязатель любит прятаться. Он использовал меня, только по необходимости. Это… будто ты в спячке. А потом… когда ты нужен ему, тебя активируют.              Макс фыркнула, скрестив руки на груди.              — Хорошо, подождем, пока он активируется.       — Нет, — Майк закатил глаза, — А если он навредит кому-нибудь?              — Или убьет? — добавил Уилл, тише.              Мэйфилд нахмурилась, но не ответила.              Картер не двигалась. Кепка скрывала глаза. Лицо оставалось непроницаемым. Тень ложилась на плечи. А внутри – тихо, ровно, правильно – звучало знание.              Оно было как дыхание – встроенное, необходимое, правильно заданное.              Рядом.       Тихо.       На месте.       — Что будем делать? — спокойно спросила она.       Голоса стихли. На секунду даже жара будто стала тише.              Уиллер резко развернулся и шагнул к зданию.              — Куда ты идешь? — крикнула Одиннадцать.              — Нельзя рисковать, — бросил он, — Нужно узнать, кто носитель.              Майк махнул рукой.              — Только парни.              Синклер коротко взглянул на Макс, но все же пошел. Байерс последовал за ними, плечи его были чуть сжаты, шаги – осторожные.       Макс смотрела им вслед, затем перевела взгляд на Вайолет.              — С каких это пор ты носишь кепки?              — После солнечного удара, — коротко ответила Картер, — Пару дней назад.              Мэйфилд повернулась к ней.              — После Старкорта?              — Угу. Все стало… слишком ярким. И громким. Я просто ушла.              Макс шагнула ближе, вглядываясь в ее лицо.              — А сейчас?              — Сейчас нормально.              Джейн молчала, но теперь подошла ближе.              — Когда я рядом с тобой… иногда чувствуется, как будто что-то гудит. Очень тихо.              Вайолет посмотрела на нее.       — Со мной все нормально, если ты об этом.       Макс выдохнула, подняла бинокль. Взгляд напряженный. Она прищурилась. Билли сидел на вышке. Все так же. Та же поза. Та же тень. Но что-то в его неподвижности изменилось.              Едва заметно. Почти неуловимо.              — Боже, надеюсь это не ты, — прошептала Мэйфилд, — Я, правда, на это надеюсь.              Она опустила бинокль, откинулась назад. Будто ее ударили.              В тени за ее спиной Картер не шелохнулась. Только уголки губ чуть дрогнули.              Не улыбка. Не реакция.              Что-то глубже.              Тогда голос снова отозвался в ней. Спокойный. Холодный. Внутренний.              Жди.       

***

      Макс стоял в полутемной комнате, где все было мокрое, мягкое, живое. Воздух колыхался едва заметно, будто дом дышал, пропуская его сквозь себя. Он закрыл глаза, отгораживаясь от гниения, и сделал первый шаг внутрь – не мира, а себя.              Бертон не знал, как это работает.              Никакого шаблона, никакой инструкции – только ощущение, что где-то внутри остался след.              Не отпечаток человека, а вмятина от боли. То, что он сам когда-то усиливал.              Макс сосредоточился, как будто вслушивался не ушами, а грудной клеткой. Вспомнил Билли – не образ, а вес. Глухое давление, напряжение в дыхании, сжатые пальцы, дрожащие не от страха, а от переполненности. Он не видел его взгляд, но чувствовал, что сам толкал Харгроува дальше, все ближе к краю.              Дрожь была похожа на ток.              Не воображение – импульс. То, что жило в нем.              Сначала ничего не менялось. Комната молчала. Воздух тек, как теплая ртуть.              А потом – что-то дрогнуло.              Не снаружи. Внутри.              Словно натянулись жилы. Сердце сбилось с привычного ритма, подстраиваясь под другой – медленный, глухой, рваный. Макс знал его.              Билли              Он не шел – нить тянула. Оставалось только следовать.              Тело налилось тяжестью, дыхание стало густым, тягучим. Пространство сдвинулось не вперед, а внутрь, сжимаясь. Все, к чему он прикасался, отзывалось – как кожа, в которую вот-вот вонзится игла.              Пол липнул к ногам, стены отступали в темноту.              Мир не двигался – он погружался.              Падение без страха.              А потом – запах. Хлор. Сырость. Гул.              Он еще не видел – уже знал.              Бассейн.              Когда он открыл глаза, то не удивился.              Перед ним был Хоукинс. Не тот, что он помнил.              Бассейн в нем – не пустой, но мертвый.              Мутная вода отражала небо. По бортикам ползли щупальца, в швах плитки дышал мох, поручни блестели от слизи.              Шаг вперед – осторожный, как в воду.              Пульс дрогнул. Чужой ритм.              Нить натянулась сильнее.              Билли был рядом.              Нить дрожала – как натянутая кожа.              Но в ней было не только он.              Что-то другое.              Как будто из самой глубины этой боли кто-то звал. Не громко. Но точно.       

***

             Над торговым центром нависла духота, не разряженная ни дождем, ни ветром – как будто весь день город копил усталость, а теперь не знал, куда ее деть.              Крыша дышала жаром. Воздух дрожал, как под пленкой, размывая очертания. Бетон под ногами все еще хранил тепло, как старая сковородка. Сесть было – пыткой. Стоять – глупостью.              Стив сидел, свесив руки между колен. Волосы прилипли к вискам, а спина нытьем напоминала: «Ты взрослый мужик, Харрингтон, какого черта ты все еще тут?»              Позади, на металлическом коробе вентиляции, вытянулась Робин. Она держала в руке рацию и то ли слушала, то ли дремала – сложно было сказать. Поза говорила: «Я, может, и не герой, но умирать в духоте буду стильно.»       Дастин сидел ближе к краю. Покачивал ногой, будто внизу не двадцать метров, а полтора. Его глаза светились азартом – именно тем, от которого все обычно и катилось к черту.              Где-то там, под ними – в сетях воздуховода – ползла Эрика. Маленький маршал апокалипсиса в розовом с бантом и зубами острее, чем у акулы из «Челюстей».              — Сколько она там уже? — буркнул Харрингтон, почесав шею, — Вентиляция же не вечная. Или я чего-то не понимаю?              — Не понимаешь, — отозвалась Бакли, лежа на спине, глаза прикрыты, рация в руке, — Это Эрика. У нее свой график и… кажется, собственная гравитация.              — Ага, — хмыкнул Дастин, — У нее условие – пожизненный запас мороженого. Так что, если ей сейчас не удобно, она может ползти хоть час.              Стив фыркнул. Больно уж правдиво звучало. Он потянулся, спина хрустнула как старая дверь.              — Я все еще не понимаю, как так вышло, что я участвую в шпионской операции с одиннадцатилетней экономисткой, которая меня шантажирует за клубничный сироп.              — Потому что ты слабак, — протянула Робин. Голос у нее был уставший, почти ленивый, но в нем все еще было то особенное – когда каждый сарказм звучал как легкий удар в плечо. Не чтоб больно. Чтоб не засыпал.              Стив хотел что-то ответить, но в этот момент рация хрипнула. Раздался голос Синклер – четкий, раздраженный, с налетом абсолютной уверенности в собственной правоте:              — Если вы еще не уснули там на своей крыше – я почти на месте. Осталось пересечь восемьдесят семь гребаных сантиметров и не умереть от плесени.              Бакли подняла рацию к губам, не вставая:              — Держись, маршал. Ты почти у цели.              — Я хочу знать, что за зарплату получают взрослые люди, которые этим занимаются. Потому что я готова торговаться.              — Ты уже торгуешься, — вставил Хендерсон, — За мороженое.              — Это не торг, это инвестиция. Если вы, конечно, знаете, что это такое.              Харрингтон выдохнул через нос, закатил глаза и уставился в небо. Где-то в углу обзора ползла звезда. Или спутник. Или отражение чего-то более абсурдного. Под эту ночь подходило все.       — Как успехи? — лениво спросила Робин.              — Еще минута, — проскрипела Эрика, — Тут поворот странный. Если я застряну, требую два мороженых в день. На выбор. И никакой «банановой ваты». Кто вообще ест банановую вату?              — Ты, если мы выберемся, — буркнул Стив.              Он посмотрел на двери склада, будто мог силой мысли помочь Синклер доползти до конца маршрута. Шея затекла, солнце ушло, но жара осталась – плотная, навязчивая, как запах вафель, приставших к ботинкам.              — Ну все, задроты, — шипение рации прорезало тишину на крыше, — Я на месте.              Голос Эрики был резкий, раздраженный – как у человека, которому дали задание мирового масштаба, но выдали за это только обещание ванильного рожка.              Бакли приподнялась, поднесла рацию ближе, ее пальцы слегка дрожали – от напряжения или духоты, сложно сказать.              — Что-нибудь видишь? — спросила она, почти шепотом, будто кто-то мог подслушать.              — Да, — Эрика отозвалась с легким фырканьем, — Я вижу эти дурацкие коробки, по которым вы с ума сходите.              Харрингтон фыркнул. Где-то в груди у него закололо – не от смеха, от недосыпа и легкой нервной истерики. Все это начинало казаться слишком реальным.              — Охрана есть? — уточнила Робин, теперь чуть быстрее, глядя на Стива, будто искала одобрение, которого он не давал.              — Отрицательно, — сухо бросила Синклер. Было слышно, как она что-то двигает, шуршит,       — Мины-ловушки? — на этот раз в голосе Бакли был уже не сарказм, а легкая надежда, что Эрика, может быть, пошутит.              Пауза. Потом – тяжелый вздох:       — Если бы я их видела, это были бы фиговые ловушки. Не так ли!?              Харрингтон хотел что-то сказать, но рация хрипнула. Помехи прошли по динамику, словно кто-то вцепился в антенну.              — Я внутри, — прошипела Эрика. Настолько близко, что у Стива зазвенело в ухе.              Харрингтон зарылся пальцами в волосы, стиснув виски. В голове звенело от жары, слов Синклер и общего абсурда происходящего. Он сидел на крыше торгового центра, в форме мороженщика, координировал спецоперацию с подростками и ждал, пока десятилетняя версия «Джеймса Бонда» откроет им дверь.              Как, черт побери, они вообще дошли до такого?              Стив не знал, что больше шокировало – сам факт, что у них был план, или то, что этот план начал работать.              — О, господи, — пробормотал он почти с благоговейным ужасом.              Снизу донесся металлический лязг – короткий, уверенный.              Щелк.              Потом – скрип. Тихий, но отчетливый. Как будто все здание замерло, слушая.              — Она… — прошептал Дастин, приподнимаясь на локтях.              — Открыла, — выдохнула Робин. Ее голос дрогнул – не от страха, от удивления. Почти восхищения.              Секундой позже дверь распахнулась.              На пороге стояла Эрика.              Спина прямая, руки на бедрах, лицо победное – и абсолютно не взволнованное, будто только что успешно сдала тест по алгебре, а не проползла через кишки вентиляционной системы.              — Бесплатное мороженное, — объявила она, чеканя каждое слово, — На. Всег. Да.

***

      Внутри все выглядело как склад. Или почти как склад. Коробки стояли в идеальных рядах – бежевые одинаковые, как будто клоны, напечатанные по шаблону. Маркировки «Имперская Панда» почти на каждой.              Стив шагнул первым. Здесь было прохладнее, чем снаружи, и пахло не вафлями, а чем-то металлическим. Слишком металлическим.              — Что-то тут не так, — пробормотал он.              — Спасибо, Шерлок, — отозвалась Эрика, запрыгивая на ближайший ящик, — Я ожидала радужных единорогов и мармелад.              Дастин обошел коробки, приглядываясь.              — Окей, — Хендерсон прищурился, — Это не «склад мороженого». И явно не «дополнительные рожки для Скупса».              Он постучал по одной – звук был глухим. Как будто внутри – не пустота, и не вафли.              — Может, не надо по ним стучать? — Бакли подошла с другого края, разглядывая ящики, как археолог с плохим предчувствием, — Вдруг там что-то… активируемое?              — Это просто коробки, — отозвался Дастин, уже пытаясь просунуть пальцы в щель между ними, — Что они нам сделают? Ущипнут?              — Хендерсон, — Харрингтон шагнул вперед и аккуратно отодвинул его, — Отойди. Дай я сам.              — Стив… — начал Хендерсон, но Харрингтон уже положил руку на край одной из коробок и с осторожностью начал поднимать крышку.              Коробка издала едва слышный щелк.              Внутри – ничего, что можно было бы сразу опознать. Плотно уложенные цилиндры, гладкие, металлические. Без надписей. Без цвета. Не военные. Не гражданские. Просто… странные.       — Может, вам всем лучше отойти? — бросил Стив, скользнув взглядом по непонятным тубусам. Его пальцы все еще лежали на краю коробки, но дыхание уже сбилось – не от страха, скорее от той особенной смеси тревоги и злости, когда ты не понимаешь, насколько все плохо.              Робин и Эрика переглянулись и почти синхронно сделали шаг назад. Без лишних слов. Умные.              Но Дастин остался. Ноги вросли в пол. Подбородок поднят. Руки сжаты в кулаки.              — Нет, — упрямо выдохнул он.              Харрингтон нахмурился:              — Хендерсон, отойди. Назад. Сейчас.              — Нет! — Дастин рвано выдохнул, — Я никуда не пойду.              — Это может быть бомба! Или газ! Или... или еще какая-то русская жуть!              — И что? — упрямо выкрикнул Дастин. Его голос дрогнул, но он не отступил, — Если ты умрешь – я тоже.              Наступила тишина. Резкая, как обрыв связи.              Харрингтон замер, все еще нависая над ящиком. Глаза прищурены. Губы сжаты. Он смотрел на Хендерсона – не как на подростка, не как на парня, который вечно врет насчет науки и строит планы, а как на человека, стоящего рядом.       До конца.              — Ладно, — наконец сказал он, голос стал ниже, глуше, — Ладно, оставайся. Но только… не стой слишком близко.              Стив снова повернулся к коробке, глядя на нее так, будто ожидал, что она зарычит или хотя бы злобно моргнет. Осторожно – почти с тем уважением, с каким вытаскивают змею за хвост – он протянул руку внутрь и вытащил один из тубусов.              Цилиндр был холодным. Гладким. И слегка вибрировал, будто внутри что-то пульсировало. Харрингтон поднес его ближе – и только тогда заметил, как в стеклянном отсеке колыхалась густая, вязкая жидкость. Ядовито-зеленая. Неонового оттенка.              — Что за черт… — пробормотал Стив.              Но не успел договорить.              Пол под ногами резко дернулся. Не сильно – как будто здание кашлянуло.              — Мне показалось… или комната двигалась? — донесся голос Хендерсона слева.              — Мины-ловушки, — выдохнула Эрика.              Робин шагнула вперед и выхватила цилиндр у Харрингтон, как будто боялась, что он случайно нажмет не ту кнопку – или вдохнет эту жижу.              — Знаете что? Хватаем эту штуку и валим.              Дастин бросился к панели у входа – маленький, почти незаметный пульт с несколькими кнопками. Никаких подписей. Только символы.              Хендерсон нажал на одну кнопку. Ничего. Ещё одну. Всё так же.              — Какую мне нажимать?! — заорал он, — Эрика!              — Просто нажимай кнопку, задрот! — выкрикнула она, спрыгивая с коробки.              — Какую!? — Дастин обернулся к ней.              — Нажми на любую другую, — рявкнул Стив, бросаясь к пульту и отталкивая Дастина в сторону.              Он почти впился плечом в Хендерсона – не грубо, но резко, потому что паника уже дышала в затылок. Ладонь с глухим стуком легла на панель. Пальцы вспотели, соскальзывали по пластику, но он жал каждую долю секунды – на ощупь, наугад, как будто в этом хоть что-то зависело от логики.       Кнопки не реагировали. Свет на панели – тусклый, неоновый, будто издевался.              Харрингтон выдохнул через зубы. Под кожей пульсировала злость – не на них, не на Эрику, не на долбаную «Имперскую Панду» – на все это место, которое вело себя, как живое. Как будто стены смотрят, слушают, и ждут, пока они сами врежутся в ловушку.              — Ну давай, — процедил он сквозь зубы, и ударил по кнопке посильнее.              Щелчок. Еще один. Что-то зажужжало.              — НЕ НА ЭТУ! — закричала Синклер откуда-то сбоку, — ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ, СТАРПЕР?!              — Пытаюсь нас не угробить, вот что! — огрызнулся Стив, и с силой вдавил еще одну кнопку, наугад.              Сзади – Бакли, ее дыхание сбивчивое, будто и она поняла: все, поезд тронулся.              Из потолка со скрежетом опустилась массивная плита – точно на ту самую дверь, через которую они вошли. Глухо. Финально.              — О, черт, — выдохнул Харрингтон.       Волосы на затылке вздыбились, и все внутри перевернулось.              И тут все поехало.              Буквально.              Пол под ногами ушел вниз – без звука, без предупреждения. Просто –вжух, и все покатилось. Коробки задрожали, воздух резко обрушился на плечи, как ударный мешок.              Они влетели в темноту.       Стив сжал пальцы на ближайшем выступе – даже не помнил, как зацепился. Сердце билось в горле, а в голове одна мысль: так, спокойно. Паника – не план. План – не кричать.              Он прищурился в темноту – глаза медленно адаптировались. Сначала – только силуэты. Робин вцепилась в стену. Дастин – весь напрягся, как натянутая струна. Эрика кричала что-то про компенсацию и моральный ущерб.              И только тогда Харрингтон понял – это лифт.              Настоящий, чертов, промышленный лифт.              Потолок – высокий, как у ангара. Стены – металлические, гладкие. Одна из них – полупрозрачная решетка, за которой промелькивают трубы, кабели, тьма. Все – вниз, вниз, вниз.              — Мы не просто падаем, — прохрипел он, — Нас везут.              — Куда?! — заорал Хендерсон.              — Без понятия! — рявкнул Стив в ответ, вцепившись в стену.              Мелькание снаружи становилось все быстрее. Пространство сужалось. Гул – усиливался.

***

      Они стояли в тесной, темной подсобке, затаив дыхание. Воздух был тяжелым, липким, пропитанным сыростью и затхлым запахом гниющего дерева. Он словно проникал в легкие, оставляя в груди удушливый осадок.              По стенам поблескивали капли влаги, потолок провис, будто под тяжестью сотен невидимых глаз, скрытых во мраке. Вайолет прижалась к ледяной стене, пальцы мертвой хваткой сжимали пожарный топор.       Майк бросил быстрый взгляд на Лукаса, затем поднял рацию. В наступившей тишине его голос прозвучал глухо, вызывающе:              — Билли...              Ответом была тишина – не пустая, а настороженная, как затишье перед бурей. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Воздух вздрогнул. Потом еще один хлопок – ближе, резче. Глухие удары, будто само здание затаило дыхание. Двери с каждым разом открывались и закрывались все быстрее, неестественно резко.              Билли искал. Билли нервничал.              Уиллер снова прижал кнопку рации, голос его стал жестче:              — Билли..              Шаги приблизились. Дыхание всех стало поверхностным, коротким. Макс напряглась рядом с Картер, ее плечо дрожало. Вайолет сжала рукоять еще крепче. Внутри нее разгоралось странное, чужое тепло, словно нечто давно забытое пробуждалось внутри нее.              — Вай… — вдруг прошептала Мэйфилд, бросив на нее быстрый взгляд, — Зачем тебе топор?       — Он пригодится, — уголки ее губ приподнялись, — Поверь мне.       Синклер выхватил рацию у Майка:              — Поймай меня, дерьма кусок.              Топот оборвался. Дверь сауны скрипнула, открываясь. Харгроув замер на пороге. На мгновение коридор погрузился в вязкую тишину.              А потом Оди шагнула вперед. Бесшумно, как тень. Ее рука взметнулась, и в следующую секунду Билли с глухим стуком отлетел назад, вглубь сауны. Он вскрикнул, но не успел опомниться – дверь резко захлопнулась под ее взглядом.              — Давай! — рявкнул Уиллер.              Лукас и Уилл метнулись к двери, цепь лязгнула, захлопываясь вокруг ручек. Резкий металлический щелчок прокатился по коридору.              Билли взревел, пытаясь выбить дверь.              — Макс, — голос его стал низким, пробирающимся под кожу.              Мэйфилд шагнула ближе, голос сорвался, но остался твердым:              — Давай, — она кивнула Байерсу на терморегулятор.              Щелчок. Вибрация, низкий гул. Воздух стал густеть от жара, пропитываться запахом раскаленного металла и мокрой древесины. Стены дрожали, словно предвкушая приближение чего-то страшного.              — МАКС! ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА! — крик Харгроува был срывающимся, лихорадочным, — Выпустите меня!              Глухой удар. Еще один.       — Откройте дверь! Откройте чертову дверь!              Вопль Билли прорезал воздух. В нем была не только боль, но и что-то глубокое, внутренне сломленное.              — Я не виноват… — его голос стал сдавленным. Он отошел от двери, медленно двинулся по сауне, его шаги были тяжелыми, неуверенными, — Я не виноват… Макс, поверь мне…              Уилл подошел ближе, его взгляд упал на регулятор.              — Сто градусов, — едва слышно произнес Байерс, глядя на мерцающий циферблат.              Мэйфилд шагнула вперед, прижав ладонь к стеклу.       — В чем ты не виноват, Билли?              Он медленно поднял голову. Лицо раскраснелось от жара, пот стекает по вискам, волосы прилипли ко лбу. Взгляд – затравленный, почти детский.              — Я кое-что сделал, Макс — хрипел Харгроув, — Очень дурные вещи… Но я не хотел. Он заставил меня…              — Кто тебя заставил?              — Это всегда было похоже на тень… Такую гигантскую тень… Пожалуйста, Макс.              Вайолет вздрогнула.              Ощущение пришло внезапно – как ожог изнутри. Будто кто-то сорвал пломбу с нерва и впустил в тело свет, яркий и болезненный. Сознание дернулось, вспыхнуло – и стало слишком ясным.              В голове – не мысли. Воспоминания. Не ее. Рваные образы: дождь по щекам, влажные ветки, запах мокрого леса, шорох дыхания рядом, и голос – не громкий, но близкий, до дрожи знакомый.              Вайолет…              Она выронила бы топор, если бы могла. Пальцы сжались – автоматически, как судорога. Что-то внутри взвилось, напряглось, рвалось наружу, будто душа забыла, где у нее границы, и теперь билась о стекло.              Ты слышишь меня?..              Оно было живое. Теплое. И это тепло билось с холодом, который держал ее сжимая, как тиски.              Тень внутри содрогнулась. На одно короткое мгновение – вся тьма отступила, как если бы кто-то со стороны резко дернул шторы.       И в эту щель – сквозь треск, жар и боль – вошло всхлипывание извне.              Реальный.       Чужой.       Живой.              — Билли, все будет хорошо, — донесся до нее дрожащий голос Макс, — Мы хотим тебе помочь. Ты просто должен поговорить с нами. Просто расскажи…              Слова резали слух, как шум под водой – не ей, но сквозь нее.              Каждая фраза – будто бы в ее теле отозвалась знакомой болью, словно это ей хотели помочь.       Словно это ей говорили:       Просто расскажи…              Внутри закололо. Рывок.              Сердце дернулось не вовремя.              Что-то вырвалось.              Вайолет судорожно вдохнула, не понимая – это она или уже кто-то другой дышит через ее легкие.              На миг все замерло. Свет в сауне мигнул, дернулся, будто выдохнулся.       Тело Картер напряглось, словно внутри нее загорелся другой пульс – не ее, чужой. Резкий. Жгучий.              И это почувствовали. Все.              Где-то сбоку – резкий вздох. Движение.              Уилл вздрогнул, пальцы вцепились в шею. Глаза расширились от ужаса.              — Я его чувствую, — едва слышно прошептал он, — Он активировался. Электричество гудело в проводах, стены затрепетали. Тени дрожали, искажались, превращаясь в живые, извивающиеся силуэты.       — Макс, отойди от двери! — в панике выкрикнул Майк, резко оборачиваясь к ней.              — Что? — Мэйфилд дернулась в сторону, не сразу понимая, что происходит.              — Немедленно отойди от двери! — заорал Уиллер снова, но было уже поздно.              Стекло с треском разлетелось осколки. Картер дернулась, ее взгляд замер на фигуре Билли, обезумевшего и уже наполовину выбравшегося из сауны.              — Выпусти меня, тварь! — его лицо исказилось яростью и болью.              Лукас мгновенно поднял рогатку и выпустил заряд – точный удар, и Харгроув рухнул назад, оглушенный.       — Макс, сюда! — Синклер притянул ее ближе, но вдруг замер, словно врос в землю, его взгляд медленно переместился на Вайолет.       Она не двигалась. Свет мигал, искажая ее в силуэт в хаотичных вспышках.              Тело пронзила волна невыносимого жара, а внутри четко и холодно, как удар ножа, зазвучал голос:              Время пришло.              Но одновременно где-то внутри, в самой глубине, горела слабая искра – ее собственная, настоящая, забытая:              Не сдавайся… Ты сильнее этого…              Она опустила взгляд вниз – по рукам расходились темные жилы, словно под кожей шевелилось нечто живое, но еще не прирученное.              Пульсация была неровной – как будто внутри нее боролись два ритма, и ни один не был по-настоящему ее.              Это было внутри, но не стало частью. Пока нет.       — Господи… Вайолет … — прошептал Лукас, побледнев.       Что-то глубоко внутри закрылось. Как дверца, медленно, с усилием – но не до конца.              Сделай это. Помоги ему.              Приказ прозвучал как приговор.              Пальцы сжали рукоять.              Но в этот момент – глухо, как издалека – откликнулся другой голос.              …Вай.              Тихо. Почти нежно.              Это не ты. Ты еще здесь. Слышишь?              Плечи на секунду дернулись, будто ее окатили ледяной водой. Тьма в груди завибрировала. Приказ – снова. Жестче.              Сделай это. Сделай сейчас.       Картер резко вдохнула. Воздух обжег легкие.              Внутри – конфликт. Команда снова прозвучала, твердо:              СДЕЛАЙ ЭТО.              Но вместе с ним – тот голос. Он не звал. Он просил.              Держись. Ты все еще можешь вернуться.               Дрожь в солнечном сплетении. Воспоминание без образа. Чье-то тепло, давно забытое.              Ее пальцы ослабли. Топор дрогнул.              — Кто ты?.. — прошептала она, — не вслух, мысленно.              Но ответа не было. Только тишина. Только присутствие.              Подчинись.              Волна холода ударила в затылок. Искра погасла. Голос исчез – будто его вырвали.              Приказ остался. Четкий. Леденящий:              Сделай это.              Она подняла взгляд на Лукаса. Глаза защипало от слез, и последнее, что смогло прорваться наружу, было искреннее:              — Не смотри… Я тебя помню… Он уже здесь.              Голос ее сорвался – тише шепота, но в этом безмолвии он прозвучал оглушительно. Как будто это были последние ее слова.              Сознание соскользнуло обратно в абсолютную пустоту, в абсолютный холод. Чья-то команда, стерла остатки ее воли.              Рукоять резко взлетела вверх – короткий, безжалостный удар в скулу, и Синклер рухнул на пол, вырубившись.              — Лукас! — Макс вскрикнула, бросившись вперед, но не успела.              Майк тоже рванулся, но Картер, не меняя выражения лица, оттолкнула его движением, полным чужой силы.       Уилл зажал уши, пошатнулся, как от удара током. Его губы дрожали:              — Она… он внутри нее…              Одиннадцать застыла, натянувшись, словно тетива лука.       Взгляд – прямо на Вайолет.              Картер уже знала. Сейчас.              — ВАЙОЛЕТ, НЕТ! — закричала Макс, но ее голос уже не имел значения.              Свет бился, как сердце в агонии, заливая стены вспышками боли.              Картер взмахнула топором – резко, почти бесшумно, будто воздух сам уступил ей путь.              Цепь с визгом упала, как рвущееся сухожилие, и в этом звуке было что-то живое.              Мир на мгновение съежился.              Дверь распахнулась, и Билли вышел наружу.              Глаза – черные, темные до невозможности, как стоячая вода в колодце.              По телу, от шеи до кистей, тянулись набухшие, иссиня-черные вены, будто тьма внутри него давила на сосуды изнутри.              Он двигался без рывков, механически, как будто каждое движение не принадлежало ему, но было прописано заранее.              Лицо – без гнева. Только пустота, натянутая поверх мышц.              И в этот момент она почувствовала ее. Одиннадцать.              Слишком яркая. Слишком не к месту.       Не взгляд, не звук – как капля свежей крови на гнилой ткани.              Команда внутри вспыхнула, как резкий нажим на спусковой крючок.              Рядом. Ждать. Выполнить.              Вайолет шагнула вперед.              Без слов. Без осознания.              Кто-то натянул нить, и теперь она просто следовала.              — Стой! — выкрикнула Джейн. В ее голосе не было страха – только отклик, будто она услышала то, что другие не могли.       Пространство содрогнулось. Воздух уплотнился, хрустнул – и сила сорвалась, как выстрел.              Картер не успела среагировать.              Удар в грудь – не боль, а белый, ослепительный свет.              Его было слишком много.       Ее отбросило назад. Стена встретила ее резко, глухо.              Тело осело – без звука, без воли, как пустая оболочка.              Мир замер.              В последний раз – без пульса. Без дыхания.              Перед тем, как тьма сомкнулась над ней, был холодный, удовлетворенный шепот, звучащий прямо в голове:              Один человек – один узел.              А затем – ничего.              Ни мыслей. Ни тепла. Ни ее.