Stranger things: the beginning of the end.

      3 июля 1985 года.                     Смех разнесся, как раскат грома внутри черепа.              Резкий, чужой, с хрипотцой – словно старый провод под напряжением. Макса отшвырнуло назад, как куклу: ноги не успели среагировать, тело ударилось о невидимую стену, воздух вылетел из легких с сухим хрустом. Бертон захрипел – не от боли, от шока. Он почти дотянулся.              – Нет… нет… нет…              Макс ударил кулаком в землю. Потом второй. Снова. Снова.Пальцы разбились в кровь, но он не чувствовал.       – Я почти… почти…              Вайолет была рядом. Она почти вырвалась из цепей. Как глаза начали проясняться. Она смотрела. Она помнила.              И всё исчезло.              Как будто кто-то вырвал свет прямо из глотки. Как будто её стерли, пока Бертон держал её.       И он ничего не смог сделать.              Макс закричал. Хрипло. Беззвучно.              — Сука.              — Ты выбрал.              Голос Другого вошёл не в уши – в кости. Он вибрировал под кожей, внутри позвоночника, как зубная боль, но глубже. Удар не был физическим – но Бертон почувствовал, как что-то ломается внутри. Не ребро. Не рука.              Надежда.              — Я дал тебе шанс.       — Стер прошлое, дал путь.       — Но ты снова… захотел помнить.       Пауза. Холодная, вязкая. Как если бы кто-то просто забыл о тебе на мгновение.              — Жаль.       — Ты был удобным.       Макс не отвечал. Он смотрел в ответ – ровно, без эмоций. Плевать, что тот скажет. Всё давно сказано.       Но внутри – пульсирующая тишина. Бертон знал, чем это закончится. С самого начала. Когда сделал шаг в её сторону. Когда увидел дрожь в её пальцах.              Он знал. И всё равно пошёл.              Теперь – расплата. Простая. Чистая. Без истерик. Но это не значит, что Макс принял её без ярости.              Он злился.       На Другого.       На себя.       На всё, что не успел.       Но – не сожалел.              — Привязанность, — продолжил Другой, медленно, словно проглатывая это слово, — Это не сила. Это корень. В который потом врастает гниль.              Макс не пошевелился. Но внутри что-то дрогнуло. Не протест. Не страх. Просто... понимание.              — Гниль, — повторил он. Глухо. Ровно. — А может, это ты — грибок, что разросся в трещинах.              Тишина взорвалась.              Окружающее пространство затрещало, будто воздух стал стеклом и начал трескаться. Под ногами – пустота. В ушах – вой. Не звук, а давление. Как будто сам мир пытался выжать из него последнее дыхание.              — Ты НИЧТО, — прошипел Другой. Голос теперь не внутри, а повсюду. Изнутри глаз, из спины, из крови.              — Тогда почему ты бесишься? — Бертон улыбнулся. Улыбка не была дерзкой. Она была... последней.              Он сделал шаг вперёд.              — Я почти дотянулся. Значит, оставил след. А значит... ты просчитался.              Ответа не было.              Только треск – глухой, как ломающийся позвоночник. Где-то сбоку. Или внутри.              Воздух вокруг стал вязким. Не жарким, не холодным – просто тяжёлым, как будто в лёгкие влили цемент. Кожа вспотела мгновенно, но пот не стекал — просто застревал на поверхности.              Макс дернулся – мир повело. Небо, пол, стены – если они тут были – скрутились в кольцо. Пространство поползло, как ртуть на раскалённом металле. Контуры потерялись.              Он услышал голос. Не звук – нажим изнутри черепа.              — След, — повторил Другой. Будто пробовал слово на вкус.              Тишина. Потом – короткое:              — Пусть останется.              И тогда всё разорвалось.              Не свет, не взрыв – просто исчез звук, давление, вес. Макс не упал. Его вырвали. Как зуб без наркоза. Резко. Хрустко. Без предупреждения.              Тело сжалось в спазме. Руки дернулись. Рёбра скрутило, будто кто-то сжал грудную клетку в кулак. Он вдохнул – и ничего не вошло. Воздуха не было.              Пульса не было.              Опоры не было.              Он висел. Между.              — Без крыши, — сказал Другой, — И без дна.       — Без начала. Без смысла.       — Ты не выбрал. Ты помешал. Этого достаточно.              Макс попытался двинуться – нечем. В голове – пусто. Ни мыслей. Ни чувств. Только глухой, свинцовый налёт внутри, как будто мозг плескался в грязной воде.              Свет? Нет. Тьма? Тоже нет. Просто ничего.              Он попытался вспомнить, где был. Кто он. Почему.       В ответ – тишина. Глухая. Не та, что после взрыва. А та, что остаётся в подвале, если закрыть всё герметично и ждать.        Бертон сглотнул – и не почувствовал горло. Ни вкуса, ни языка, ни слюны. Только чужой хруст в челюстях.              Он ещё был жив. Но это было не важно.              Никакой боли.              Никаких ощущений.              Только мысль. Еле заметная. Как заноза в сознании.              Вайолет.              Одна. Чужая. Тёплая.              И этого оказалось достаточно, чтобы что-то внутри него не сдохло.              

***

      Она рванулась вперёд, словно вынырнула из глубины, где не было ни света, ни воздуха – только страх. Воздух влетел в лёгкие, но был не спасением, а мукой – пыльный, гнилой, прожжённый. Руки дрожали, сердце билось в горле.              Тело дёрнулось, ноги не сразу откликнулись. Вайолет вскочила и почти сразу потеряла равновесие, упала на колени. Ладони уткнулись в холодный кирпич.              Мерцал рассеянный свет, пробивающийся сквозь щели в потолке. Над головой – свод, кирпичная кладка уходила в арку. Длинный тоннель. Никаких окон. Только эта замершая влажная тишина.              Всё казалось ненастоящим. Гул в ушах. Шум, как от старого телевизора. Мир дышал слишком громко.              Дверь. Стук. Хлопок. Он.              Билли стоял в дверях её дома – чужой, искажённый. Лицо знакомое, но в глазах – ничего. Ни гнева. Ни боли. Ни его. Картер помнила, как шагнула назад - потом темнота.              Грудь сжалась, будто что-то схватило изнутри. Хотела закричать, но голос утонул где-то в горле.       И вдруг – резкий сдвиг. Пространство и время расползлись, как ртуть.              Щупальце. Слизкое, чёрное, живое. Оно двигалось с садистской медлительностью – давило на язык, тёрлось о нёбо, распирало глотку изнутри. Хотелось вырвать, заорать, убежать из собственного тела. Не получилось.              Пальцы сами метнулись к шее. Горло горело. Вайолет давила, будто могла вырвать это чувство, выдрать из себя то, что когда-то в неё влезло. Кожа под ногтями вспыхнула болью, но её не остановило. Она не могла дышать. Не могла забыть.       Вспышка.              Парковка. Влажность, хлор, жара. Дети стояли цепочкой: Макс, Одиннадцать, Майк, Лукас, Уилл. Картер рядом. Но не с ними. Она другая. По ту сторону.              Тело отшатнулось. Вайолет не замечала, что отпрянула назад, прижалась к стене. Хотелось спрятаться, исчезнуть. В животе – холод, будто изнутри вливали лёд.              Дальше – свет. Жар. Сауна. Харгроув за дверью.              Она держала топор. Металл был тяжёлый, ручка – влажная от пара.              Рука снова дрогнула. В мышцах – тупая боль, будто недавно держала вес. Пальцы непроизвольно сжались. Пот на ладонях. Сухость во рту.              А потом – звуки. Голоса. Не один. Несколько. Они приходили будто из глубины её головы. Неясные, злые, отрывистые. Один – тяжёлый, холодный. Другой – надрывный, будто звал. Они боролись. Спорили. Кричали.              Звон в ушах усилился. Картер схватилась за голову. Не выдерживала. Слова разрывали череп. Словно кто-то ломал её изнутри, пытаясь втиснуть в форму, которая ей не принадлежала.       Лукас. Его глаза. Вайолет ударила. Майк. Она оттолкнула его от себя. Всё происходило как в мутной воде – тело двигалось само, чужое. Она была где-то рядом, но не внутри.              Желудок скрутило. Картер резко согнулась, ладонями упираясь в пол. Губы дрожали. В горле подкатил ком. Слёзы не вышли, но всё внутри уже было на грани.              Грохот. Цепь лопнула. Билли поднял голову. Их взгляды встретились.              Что-то обожгло позвоночник. В груди всколыхнулось. Её сердце будто вспомнило момент до удара – и застыло. На долю секунды. На вечность.              Одиннадцать. Взмах руки – и Вайолет летит назад.              Плечи отозвались тупой болью. Она дёрнулась, будто удар был настоящий. Голову мотнуло вбок, затылок ударился о стену. Руки ослабли. Всё затихло.       Тело снова стало её. Дыхание – хриплым, но своим. Вайолет медленно выпрямилась. Руки онемели, как будто её тело было костюмом, надетым не на неё. Дрожь шла не по коже – изнутри, как будто сердце пыталось стянуть её обратно в себя.              Картер медленно поднялась. Пальцы окаменели. В глазах плыло. Горло саднило.              Она осела обратно на пол, прижавшись спиной к стене. Камень был мокрым, холодным – но по-своему реальным. Вайолет попыталась дышать ровно. Не получалось. В ушах всё ещё стоял звон.              Тишина была густой, будто бетонной. Только собственное дыхание – и что-то ещё.              Картер вздрогнула. Замерла.              Скрип. Едва слышный. Или просто шорох. Не шаг, не вздох – просто… ощущение.              Кто-то был рядом.              Она повернула голову – медленно, будто могла разглядеть опасность до того, как та увидит её.              Тень.              В полумраке, у стены, будто сросшийся с кирпичной кладкой, сидел он.              Билли.              Сутулый, как будто спина устала нести что-то большее, чем просто вес тела. Локти на коленях, пальцы сцеплены, взгляд – ровный. Слишком ровный. Слишком спокойный, как у того, кто давно себя сжёг.              — Спящая красавица очнулась, — хрипло проговорил он.       Всё внутри рвануло. Сердце бухнуло в грудь – громко, резко.              Вайолет будто вышибло из тела. Она резко привстала, упёрлась ладонями в пол, потом – на колени, не до конца осознавая, что делает. Тело дернулось вперёд – не как движение, а как инстинкт. Бежать. Прочь.              Шаг назад. Нет, не шаг – дерганый отскок. Скользко. Нога съехала вбок. Кирпич под ногами мокрый, холодный. Тело дёрнулось. Плечо повело.              Вайолет упала. Глухо, неуклюже. Руки не спасли. Ладонь соскользнула, локоть ударился, воздух вылетел с хрипом.              Дыши. Дыши.       Не получалось.              Холод полез по рёбрам. Под кожу. Он шевелился. Тяжёлый, липкий. Как будто внутрь залезли пальцы. Картер вздрогнула, вцепилась ногтями в пол, оттолкнулась. Скребла ладонями.              Надо встать. Уйти. Быстро. Сейчас.              Рывок. Колени поцарапали камень. Всё дрожит. Всё чужое.              Не смотри.       Он здесь. Он дышит. Он видит.       Вайолет поднялась. Почти. Вскочила. Нет – больше рухнула вперёд. Руки вперёд, плечи вниз. Волосы липнут к лицу. Темно. Шумно. Громко.              Беги.              Первый шаг – тяжёлый. Второй – легче. Камень под ногами съехал. Лёгкие не работали. Она закашляла. Споткнулась. Рука ударилась о стену.              Свет мелькнул где-то сбоку. Картер моргнула. Зрение дрожит. Всё как под водой. В висках стучало.              Беги. Беги. Беги.              Кирпичи под подошвами стали вязкими, будто дышали под ней, пружинили, мешали. Каждое касание пола отзывалось гулом в голове, словно она топтала пустой барабан.              Воздуха не хватало. В лёгких – щемящая пустота, будто она втягивала не кислород, а пепел. Горло жгло. Слёзы выедали глаза, и всё плыло – стены, потолок, её собственные руки.              Картер хваталась за стены, отталкивалась, спотыкалась, чуть не падала снова. Колени ныли от ударов, ладони покрылись мелкими ссадинами. Каждый шаг – как на грани. Она ощущала дрожь в мышцах, сердце било так, будто хотело вырваться и убежать первым.              Поворачивая за очередной изгиб, Картер оступилась, врезалась плечом в каменную арку. Вскрикнула. Не от боли – от паники. От крика внутри, который никак не рвался наружу.              — Пожалуйста… — выдохнула сквозь стиснутые зубы.              Тоннель всё не кончался. Он менялся – незаметно, но пугающе. То потолок становился ниже, то свет прерывался совсем, то вдруг из щели пробивался неон, будто изнутри кто-то светил фонариком. Звук собственных шагов стал невыносимым. Казалось, за ней кто-то идёт. Повторяет каждый её шаг с задержкой в долю секунды.              Вайолет оглянулась. Никого. Но сердце сорвалось в пятки.              Тупик. Нет – поворот. Она свернула. Потом снова. И снова.              И вдруг – знакомая арка. Мелькнувший отблеск в углу. Тень.              Нет. Нет, пожалуйста, только не это.              Тяжесть навалилась на грудь. Картер сделала шаг вперёд – нерешительный, как на минное поле. Потом ещё. Снова замедлилась.              Свет. Тот же рассеянный, сквозь трещину в потолке.              И тень. Та самая. Неподвижная. Обрисованная, будто кто-то вырезал её из темноты.              Он.              Харгроув сидел точно так же, как тогда. Как будто не прошло ни секунды. Как будто Вайолет бегала кругами, а он всё это время знал. Ждал.              Картер застыла. Тело подёрнуло судорогой, ноги не слушались. В груди копилось – не крик, нет – тишина. Оглушающая. Залипающая.              Он посмотрел на неё – взгляд скользнул снизу вверх, как будто оценивал ущерб после бури. Поднял бровь. Губы дёрнулись в кривой усмешке. Лицо без тени удивления. Будто всё это – часть какого-то спектакля, который он уже видел.              — Ну что, — голос хриплый, с нажимом, — Прелюдия закончилась?              Вайолет не ответила. Грудь ходила ходуном. Она не знала, что сказать. Не знала, зачем он говорит. Чего он хочет.              Билли поднял одну бровь, чуть склонив голову вбок.              — Или ещё разок сбегаешь?              — Пошёл к чёрту, — выдавила Картер сквозь зубы.              Харгроув рассмеялся – тихо, без радости.              — Я уже здесь, милая.              Она шагнула ближе – неуверенно, но не остановилась.              — Ты… — голос сорвался. Вайолет прочистила горло. Грубая ошибка. Жжение сразу вспыхнуло под языком, как будто там до сих пор что-то живое.              — Имя забыла? Давай, собирайся с мыслями. Вряд ли у тебя их много.              — Ублюдок, — прошептала Картер, — Это ты притащил меня туда.              Он хмыкнул — коротко, будто отреагировал на тупую шутку.              — Ты не первая. И не последняя.              Билли говорил не громко – ровно, будто слова у него кончились давно, и теперь он только повторяет старую пластинку. Механика злости, не пламя.              — Привыкай.       Харгроув замолчал на секунду. Глаза скользнули по её лицу – будто в нём что-то на мгновение дрогнуло. Потом всё снова застыло.              — Ты просто очередной кусок мяса.              Картер не пошевелилась. Стояла, как вкопанная. Как будто слова Харгроува били не по ушам – по внутренностям. Где-то глубоко, где было страшно и пусто.              — Так что ори, бейся, злись. Можешь даже снова побежать. Только знай: выхода нет.              Грудь будто перестала подниматься. Вайолет моргнула. Раз. Второй. Всё плыло. И не от слёз.              …очередной кусок мяса….       Картер обернулась – не на него, на тоннель. Бесконечный, тёмный, с влажными стенами, похожий на кишку. Он не вёл никуда. Но и стоять здесь тоже было нельзя.              Что делать?              Снова пойти? Куда? Зачем?              Билли сказал – выхода нет. Но если остаться… значит, всё?       Нет. Нужно подумать.       Вайолет шагнула в сторону. Медленно.              Она опустилась на пол с такой тяжестью, будто тело до сих пор ей не принадлежало. Холод кирпича пробирал до костей, сырость медленно вползала в одежду, но Картер не шелохнулась.              Просто села – чуть поодаль, но так, чтобы остаться в поле зрения. Напротив. Не слишком близко, чтобы боль вернулась. И не слишком далеко, чтобы позволить себе сбежать.       Если это не кошмар, то что?              Картер жива, но значит ли это, что это не смерть?              Значит ли это… что это хуже?              — Мы будто в аду, — пробормотала она глухо, — Но не в том, где тебя жарят в котле. Это хуже. Это тупик. Без дыма. Без огня. Просто… что-то.              Слова вылетели без просьбы. Будто они сами просочились наружу.              Ответа не было. И это было даже лучше.              Тишина гудела в ушах. Не от страха – от перегруза. Вайолет вжалась в себя. Колени под подбородком, руки сцеплены. Как будто так можно было не развалиться.              В голове – голос Уилла.       Тот самый. Слишком тихий. Слишком страшный.              Его глаза – как будто всё уже знал.              Он вернулся.              Слова врезались не как мысль – как гвоздь в грудную клетку.              Не вопрос. Не предположение.              Факт.              Картер вздрогнула. Всё тело – будто под током.              Истязатель.              Здесь.              Она обняла себя руками — не для тепла, а чтобы не развалиться. Мир вокруг сжимался. Пространство будто стекало по углам, оставляя её в этом... месте. Не реальность. И не кошмар. Что-то между.              Что-то хуже.              Когда всё началось?              Не тогда, когда Билли стоял в дверях её дома. И не в сауне. Гораздо раньше.              В доме Дастина.       Радио. Шипение. Голос.              Тот голос. Тот, что она приняла за перегрев. За усталость. За солнечный удар.              Идиотка.              — Оно пришло ещё тогда, — прошептала она, будто сама себе, — Не сразу. Просто мысль. Чужая мысль. В моей голове. Звучала, как моя. Но это была не я.       В животе свернулись внутренности. Вайолет закрыла глаза.              Привести Одиннадцать.              Не голос. Мысль. Как импульс. Как вздох. Как приказ.              — Я встала. И пошла. Потому что внутри… пусто.       Вайолет посмотрела на свои руки. На кожу, которая всё ещё дрожала. Как будто внутри что-то сидело. И смотрело.       Мысли сбились. Всё гудело. В груди – будто щель, в которую задувает ледяной воздух.              Она подняла голову. Неспешно.              Перевела взгляд на него – Харгроув в тени, почти как часть стены. Неподвижный. Пустой.              Губы чуть дрогнули. Воздуха не хватало.              — Сколько ты… — Картер запнулась, голос хриплый, будто срезанный напополам, — Сколько ты здесь?       Билли не сразу ответил. Сначала просто смотрел в трещину на стене, как будто ждал, пока она исчезнет.              — Хрен его знает, — буркнул он наконец, — Тут время… как в сортире: вниз летит быстро, а тянется – будто вечность.              — Ты… помнишь, что было до?              Харгроув посмотрел мимо неё. Куда-то внутрь.              — Последнее – как тащил Хизер на «Бримборн». Потом – щелчок. Все.              Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть пыль чужих воспоминаний, и на секунду замолчал.              — Её… и ещё пару. Не считал. Все шли как надо – будто сами хотели.       Вайолет прижалась лопатками к стене. Слова цеплялись в горле.              — То есть… тебя выключили?              Губы чуть дёрнулись.              — До бассейна… До меня? — сказала Картер почти шёпотом.              Билли усмехнулся – криво, без огня.              — Прости, что не сохранил тёплых воспоминаний, детка.              Что-то холодное прокатилось по ее позвоночнику. Не от боли – от инстинкта. Тело помнило больше, чем разум.       Урод.       Картер сглотнула. Мысль засела в голове, как заноза:              — Это же… не совпадение, да?       Вайолет подняла глаза, будто сама себе не верила.              — Всё шло… как по цепочке, — голос дрожал, — Сначала ты. Потом Хизер. Потом… я. Один за другим. Сколько еще таких, как мы?              Харгроув молчал, но ей не нужно было одобрения. Она продолжала – сбиваясь, будто идёт по зыбкому полу.              — Раньше… раньше ему хватало одного. Уилл… Он был один. Шпион. Снаружи.       Картер судорожно втянула воздух, лоб сморщился, будто от боли.              — Это уже не игра в прятки. Не разведка. Это... как будто он... собирает армию.              Она зажмурилась и покачала головой, собирая мысли в кучу.              — Только теперь это не демопсы. А мы.              Вайолет открыла глаза и провела рукой по стене – пальцы будто хотели нащупать правду.       — Это не вторжение. Это… внедрение. Тихое. Постепенное.       Картер сжала кулаки.       — Он не ломает. Он копирует. Заменяет.       Она снова перевела взгляд на Харгроува. Тот молчал.       — Но почему здесь нет Хизер и… и остальных? Где они все? — голос сорвался, но Вайолет быстро взяла себя в руки.              Картер замерла, как будто слова сами подвели к пугающей мысли.              — Ты говоришь – щелчок. Отключили. Без боли. Без мыслей. Просто бах – и пустота. У тебя. У меня. Всё одинаково. Но другие…              — Закрой рот, — оборвал он, голосом резким, как удар дверью.              Вайолет застыла. Будто наткнулась лбом на бетонную стену. Билли посмотрел на неё. Не с ненавистью. Не с жалостью. А так, будто его просто достало.              — Думаешь, если разберёшься, станет проще? Не станет. Здесь всё просто. Ты в жопе.              Билли выпрямился. На секунду застыл. Потом – шаг вперёд. Медленный. Давящий. Без резкости, но от этого – только страшнее.              Вайолет прижалась к стене. Неосознанно. Руки поджались ближе к телу. Воздух стал липким.              Он не угрожал. Не кричал.              Но всё в нём двигалось, как у зверя, который собирается броситься.              Билли подошёл почти вплотную. Тень легла на неё полностью.              Вайолет не отпрянула. Но и не дышала.       Харгроув склонился чуть ближе. Слишком близко. Его дыхание – сухое, как пустыня.              — Ты хочешь знать, почему? Как? Зачем? Я скажу.              Билли ткнул пальцем ей в висок – коротко, без эмоций.              — Потому что ты всё ещё пищишь. А он любит, когда пищат.              Харгроув выпрямился и отвернулся. Протянул руку к стене, будто хотел пробить её кулаком, но передумал.              — А я устал слушать этот бред.              Пауза.              — Просто заткнись.              Он повернулся обратно, глянул на неё снизу вверх, как на кого-то, кто ещё не понял, насколько всё плохо.              — Мы не в аду. В аду ты, по крайней мере, знаешь правила.              — И что теперь? — голос у Картер чуть дрожал, но она не отводила взгляда, — Мы просто сидим и ждём, пока… что?              Билли медленно обернулся к ней, на лице – хищная, ленивая ухмылка, от которой по спине пробежал холод.              — У тебя, что, был план, принцесса? — протянул он насмешливо, — Или ты думала, тут будет табличка «выход в реальность»?              Вайолет стиснула зубы. Слова резали, как стекло. Но отводить взгляд она не собиралась.              — А у тебя не было? — бросила в ответ.              Он хмыкнул, горько, безрадостно:              — Был. Разнести всё к чертям. Умереть с музыкой. Не сработало              Он замолчал на секунду, глаза скользнули по стенам, будто пытался что-то вспомнить – или забыть.              — А теперь у меня есть только привычка дышать. Иногда.              Он откинулся к стене, глядя в потолок.              — Я не знаю, что это. И не хочу знать, — Билли провёл рукой по лицу, будто смывал не мысли, а грязь, — Мне уже хватило. Пусть всё сгорит к чёрту, только бы не по мне ползло.

***

      Лифт замер. Гудел, как старый телевизор, и мигал тусклой лампой, раз в полминуты подёргивая тенью по лицам. Воздух стоял тяжёлый, как в раздутом пакете – мёртвый, выжатый, стоящий на грани. Сладость мороженого была не к месту – липкая, как издевка. В ней путались пот, резина и та тревога, что прячется в ноздрях перед тем, как тебя стошнит.       Дастин храпел. Лежал на спине, раскинув руки и ноги, как морская звезда. Его храп был с размахом: глубокий вдох, надрыв, пауза, новый заход – громкий, неровный, будто его организм сам с собой спорил.              Эрика устроилась в углу, обняв рюкзак, и даже во сне выглядела так, как будто в любую секунду могла врезать.              Стив развалился на полу, вытянув ноги, опираясь затылком о стену. Рубашка прилипла к спине, шея ныла, пальцы затекли, но он даже не шевелился. Только моргнул, когда в лицо ударила очередная вспышка лампы. Он медленно повернул голову и уставился в потолок.              Робин сидела, прислонившись к стенке, одна нога согнута, другая вытянута вперёд. Голова запрокинута назад, но глаза – не закрыты. Только прищурены. Под веками – мельтешение, усталость, недосказанность. Она медленно втянула воздух, потерла пальцами виски.       — Если он храпит в четыре утра – что будет в шесть? — пробормотала Бакли.              Харрингтон приподнял бровь.              — Апокалипсис?              — Или массовое пробуждение. В худшем смысле.              Он выдохнул сквозь нос и прикрыл глаза на мгновение. Картинка под веками осталась – та же лампа, те же тени. Та же её фраза, которую он никак не мог выкинуть из головы.              Иногда это про то, что ты испугался.              Робин тогда смотрела на него прямо, без нажима. Говорила про мороженое. Якобы.              А на самом деле – не про вкус. И не про лаванду.              Это было – по-настоящему.              Стив не знал, злился ли.              На неё – за то, что угадала?              На себя – за то, что понял, что угадала?              Всё это было где-то между. Между жарой и раздражением. Между «хочу выбраться» и «может, лучше не выбираться».              — Кстати, — сказал он, не открывая глаз, — Ты тогда ошиблась.              Бакли посмотрела на него, прищурилась.              — Где?              — С мороженым. Я не испугался. Просто… не был готов. Разное.              Она чуть повела бровью. Повернула голову к нему.              — М-м, это и есть «испугаться»… только с бонусом «я всё контролирую».       Харрингтон открыл глаза. Смотрел в потолок, не на неё.              — Не знаю, — продолжил Стив, — может, я и правда сдулся. Или был не тем, кто должен был попробовать. Всё равно уже.              Слова будто шли через горло, обмотанное проволокой. Не потому что не знал, что сказать – а потому что сказать это вслух казалось лишним.              Робин хмыкнула.              — Зато теперь знаешь, каково – когда вкус не из брошюры.              Он усмехнулся. Глухо.              — И что теперь? Признание засчитано? Баллы за честность?              — Да кому тут считать, — отозвалась Бакли. Её голос был сухим, как будто выжатым из жаркой тишины, — Мы в консервной банке. Без света, без выхода и с бесплатным концертом.              Стив ничего не ответил. Он сдвинул челюсть, провёл языком по внутренней стороне щеки. Во рту – вкус металла и расплавленного сахара.              Может, от мороженого. Может, от злости на самого себя.              Глянул вверх, как будто потолок мог шепнуть: «Вот, держи, теперь поймёшь».       Ещё один человек – и всё бы рухнуло. Равновесие, тишина, терпение.              Имя всплыло позже. И с ним – она не должна была через это проходить. Ни через лифт. Ни через тишину. Ни через пот, липкие стены и чужой храп.              Не потому, что скучал. Или злился.       Её место – не среди затхлого воздуха и выжатых нервов.              Он моргнул, посмотрел на Робин.              — Вообще, странно, что мы здесь вчетвером, — сказал он, — Но, наверное, так… правильнее.              Бакли приоткрыла глаза.              — В каком смысле?              Харрингтон пожал плечами.              — Вчетвером можно выжить. Пятеро – перебор.              Он не смотрел на неё. Просто зафиксировал мысль, чтобы не расползлась.       Потолок был просто фоном. Перед глазами – её спина. Поворот головы. Тишина в проёме.       И как Харрингтон не пошёл следом. Хотя мог бы. Наверное.              Стив не вызывал это в памяти. Оно всплыло само – как будто голова проверяла: всё ли ты тогда понял правильно?              А Харрингтон не знал, что ответить.              Спокойствие было странным. Без надрыва. Почти будничным.              Не равнодушие. Тихая благодарность, что ей не пришлось быть рядом. Не здесь. Не вот так.              — Ты закончил философствовать? — вдруг подала голос Робин, — Или ещё пару умных мыслей осталось перед тем, как мы подохнем здесь?       Стив чуть повернул голову. Скосил на неё взгляд.       — А что, ты планируешь умереть с планом побега?              — Ну, если выбирать между твоей лирикой и попыткой выбраться, я, пожалуй, рискну второй.              — У тебя есть идеи?       — Ну, если не считать «орать» и «взломать сталь голыми руками», то... нет. Но, кажется, я слышала, как что-то скрипело внизу. Пару минут назад.       Из угла донеслось, тихо, но с такой чёткой интонацией, что воздуха в лифте стало ещё меньше:              — Я тут сплю между человеком с боевым храпом и диалогом из дешёвой мелодрамы. Это вообще законно?              Бакли не повернулась, но Харрингтон заметил, как она выдохнула с выражением: ладно, поехали.       —Я понимаю, у вас там душевные терзания, — продолжила Эрика, не поднимая головы, — Мне одиннадцать, но я уже слышала достаточно, чтобы знать: вы оба – ходячие проблемы с головами.              Робин прикрыла глаза. Выдохнула. Медленно, как будто собиралась досчитать до десяти. До ста. До вечности.              Стив потер глаза, словно пытаясь включить зрение заново.              Синклер зарылась обратно в рюкзак, фыркнула в ткань.              — И если вы не замолчите, я проснусь окончательно и начну комментировать. Каждую. Вашу. Фразу.              — Мы закончили, — Харрингтон посмотрел в сторону Хендерсона, — Только не буди храпа-монстра. Мне кажется, если он проснётся, лифт рухнет еще ниже. Если такое, вообще возможно.              Ответа не было.       Лампа мигнула. Тень дрогнула на лицах.       Стив прикрыл глаза. В голове – пусто. Только лампа, мигающая на внутренней стороне век, и пульс где-то в пальцах. Всё.              Почти.              Потому что под всё это вдруг – без стука, без спроса – пришла мысль:              Будь она здесь – ей бы хватило одной фразы, чтобы все заткнулись. Даже Синклер.              И, может быть, он тоже.              Харрингтон усмехнулся еле-еле. Сам себе. Беззвучно. Было бы проще, будь она рядом. Или, наоборот, сложнее.              Всё равно – тянуло к этому «а вдруг».              Он сделал вдох – глубокий, почти бесшумный. Тело будто начало сдавать позиции. По чуть-чуть. Спина всё ещё ныла, ноги затекли, воздух был всё тем же – тёплым, уставшим, чужим.              Но внутри стало… хоть на грамм легче. Потому что сейчас – всё было на своих местах.              И Стив наконец позволил себе не думать.              Хотя бы до следующей вспышки лампы.       

***

      Вайолет сначала просто сидела.              Спиной к стене, ноги поджаты, пальцы сцеплены под коленями. Кирпич за спиной, мелкие крупицы песка впивались в кожу сквозь ткань футболки. Она не шевелилась – даже не дышала как следует, боясь нарушить эту мертвую тишину.              На запястье – часы. Стекло затуманенное, стрелки – остановлены.              8:16.               Цифры светились блекло, будто из другого времени.              Картер смотрела на них слишком долго. Глаза щипало, веки налились тяжестью. Но она не отводила взгляда – будто могла таким образом вернуть движение.              Если смотреть достаточно долго – может, они сдвинутся.              Билли где-то рядом, в темноте. Он молчал. Вайолет не поворачивалась, чтобы проверить – не хотела знать, дышит ли Харгроув вообще. Иногда казалось, что он растворился, как и всё вокруг.              Снова взгляд вниз. 8:16. Внутри что-то кольнуло – раздражение, страх, отчаяние. Всё сразу, но слабым импульсом.              Если стрелки не двигаются, значит, я не двигаюсь. А если я не двигаюсь – может, я уже не существую.              Вдохнула. Медленно, до упора.              И встала.              Сначала – тяжело. Колени не разгибались до конца, ступни отозвались тупой болью. Всё тело будто замерзло изнутри. Вайолет покачнулась, опираясь ладонью о стену.              Кирпич был шероховатый, холодный, с влажными прожилками в швах. Под пальцами проступила плесень, расползшаяся мхом в сторону пола. Картер резко отдёрнула руку и вытерла об шорты.              Стены как будто дышат.              Сделав пару осторожных шагов, она подняла голову. Потолок уходил в свод, тёмный и рваный. В одном месте, между камней, была щель – узкая, почти невидимая. Оттуда пробивался свет.              Тусклый, зыбкий, почти незаметный. Но он был.              Свет не бывает просто так. Он не должен быть здесь. А значит, он важен.              Вайолет подошла ближе. Под стеной – чуть выбитая кладка, два камня как будто провалены внутрь. Картер осмотрела их, провела пальцами по щелям. Впадины влажные, на краях – кусочки отколовшейся штукатурки. Руки покрылись грязью моментально.              Нога – в упор, руки – на выступ. Она подтянулась, сдвигая вес тела вверх.              Кирпич хрустнул. Ладонь поехала. Вайолет не успела отреагировать – тело сорвалось, и она с глухим звуком рухнула на пол.              Удар пришёлся на бок и локоть. Из лёгких выбило воздух. Пыль взвилась, села на волосы, в нос, на язык. Картер закашлялась, села, прижав ладонь к боку.              Больно. Значит – я ещё здесь.              С трудом поднялась на ноги. Вдох. Выдох. Посмотрела вверх – свет будто отодвинулся. Или стал тусклее.              Повернула запястье. 8:16.              — Серьёзно?.. — его голос прорезал тишину как тупой нож по стеклу. Ни злости, ни интереса. Просто скука, жирная и тянущая.              Вайолет выпрямилась, провела ладонью по лицу – пыль налипла на кожу, забилась в складки век, щипала глаза. Пальцы дрожали. Но не от страха.              — Ты никак не уймешься, — Билли вышел из темноты и опёрся плечом о стену, — Что дальше? Заплачешь?              Картер отвернулась, посмотрела на трещину в потолке. Свет всё ещё пробивался – тускло, рассеянно, как надежда в полудохлой голове.              — Может, тебе просто скучно жить без зрелища? — отозвалась она, — Смотришь, как я царапаюсь, и чувствуешь себя живым?              Харгроув фыркнул.              — Нет. Просто весело наблюдать, как ты потихоньку проходишь все стадии. От «я борец» до «я труп». Ты сейчас где-то между.              Вайолет резко развернулась. Сжала кулаки, но не шагнула к нему. Просто стояла. Спина напряжена, плечи приподняты, дыхание поверхностное.              — Подскажи мне, с какого момента ты перестал быть ублюдком, который приложил меня о дверной косяк?              Билли приподнял бровь. Не удивлённо – скорее, с показным интересом. Как будто её реплика была не выпадом, а очередной репетицией. Он склонил голову, руки скрестил на груди.              Улыбка – медленная, неприятная.              — О, так ты помнишь.              Картер шагнула ближе. Тихо. Ни броска, ни угрозы. Просто укоренялась рядом.              — Я помню всё, — сказала она, — Как ты шёл, как не замечал никого. Как Макс дрожала у стены. Как ты смотрел на нас, будто мы мешки с грязью. И да, как ударил меня. Без причины. Просто потому что мог.              Харгроув отвёл взгляд.              — Тогда ты хотя бы был яркий, — продолжила Вайолет, — Громкий. Безумный. Живой.              — Спасибо, — бросил он, — За комплимент.              — А сейчас ты разлагаешься.              Голос у неё был тихий, но в нём стояло напряжение, как в струне перед тем, как она лопнет.       — Ты сидишь в темноте. И гниёшь.       Билли выпрямился. Медленно. Плечи сдвинулись, пальцы разжались. И тогда он заговорил – без насмешки. Но с таким тоном, будто ей только что наступили на горло.              — А ты всё такая же, да? Спасаешь. Подбираешь. Вытаскиваешь. Пинаешь по ребрам, когда твой герой падает. Чтобы он встал. Как, он, кстати, поживает?              Картер вздрогнула. Легко, почти незаметно. Но этого хватило.              — Я не понимаю, о ком ты говоришь.              — Харрингтон. Твой герой, который полез в драку из-за детишек – и с треском выхватил. Прямо Санта-Клаус с бейсбольной битой.              Вайолет смотрела на него не мигая. В груди начало давить.              — Стив хоть попытался. Хоть что-то. А ты просто...              — Стив? — перебил Харгроув. Голос – с фальшивой мягкостью, почти лаской, — Ах, Стив. Как мило.              Он сделал шаг ближе, склонил голову, будто вслушивался в звук этого имени. Пальцы скользнули по кирпичной стене, словно он лениво проверял, где швы слабее. На лице – ничего, кроме скуки.              — У вас с ним что-то было, да? Ты – палец в воздух, он ржёт, как конь.              Билли криво усмехнулся, подцепляя воздух подбородком, как будто дразнил.              — Флиртуете, да? Или ты просто проверяла, среагирует ли?              Картер напряглась, едва заметно. Плечи чуть дрогнули, взгляд стал жёстче, но промолчала. Губы тонкой линией. Вайолет не отводила взгляда, даже когда Харгроув начал разворачиваться.              Он пожал плечами, равнодушно, будто скидывал с себя чью-то руку.              — Вопрос, конечно, риторический.              Она не ответила. Только стояла, будто вросла в пол. Пальцы на правой руке сжались в кулак, ногти вонзились в кожу ладони.              — Мне не нужны вопросы. Мне нужен выход, — голос её был сдержанным, но чуть хриплым.              Билли остановился. Голова чуть наклонилась вбок, словно он переспросил её в уме.              — А если выхода нет?              — Тогда я хотя бы попробовала.              Харгроув шагнул в сторону и прислонился к стене. Скользнул спиной вниз по кирпичу, будто это усталость, а не поза для атаки.              — Ты правда думала, что Харрингтон о тебе вспомнит? — спросил он. Ровно. Без нажима. Как будто обсуждал прогноз погоды.              Картер не ответила. Только сжала зубы. Подбородок дрогнул.              Пауза.              Билли смотрел в никуда. Глаза тусклые, зрачки не двигались.              — Пока ты там, не знаю, что-то искала, кому-то помогала… — Харгроув на секунду задержался, будто смаковал момент перед прыжком, — Он трахал Тэмми Томпсон.              Билли говорил медленно, будто подбирал слова из пепла. Без эмоций, без пафоса. Только факты. Грязные, липкие, противные.              — Да-да. Пока ты шлялась с малолетками по городу, он был с ней. Потому что она хотела, и ему было удобно. Потому что Томпсон смеялась над его шутками, не лезла в подвал какому-то пацану и не тянула за собой детишек.              Харгроув наконец повернулся к ней. Лицо каменное.              — Потому что она была проще.              Вайолет стояла. Не двигалась. Не моргала. Только дыхание стало короче, как будто кто-то затянул ремень вокруг рёбер.       — Ты ведь не знала, да?              Она моргнула. Раз. Медленно. Как будто это движение давалось ей усилием.              — Он выбрал её.              Сердце у неё в груди будто провалилось на пол.              — Не тебя. Ни тогда. Ни сейчас.              Билли прошёл мимо. Спокойно, как будто всё сказал. Пыль поднялась от его шагов. Картер осталась стоять. Как камень. Как часть этой стены.              — Так хватит карабкаться вверх, если там уже всё решено без тебя, — бросил он через плечо.              Вайолет вдохнула – коротко, резко. Грудная клетка будто не справилась с давлением внутри. Она подняла голову, но взгляд был мутным, перед глазами белые пятна.              — Мне плевать, — бросила Картер в спину.              Слишком быстро. Слишком ровно.              Харгроув остановился. Медленно обернулся, прищурился.              — Правда?              Вайолет подняла подбородок. Напрягла челюсть так, что скулы сводило. Пальцы на руках – сжаты до побелевших костяшек. А в уголках глаз – не слёзы, нет, но солёная резь, как от ветра в лицо.              Билли посмотрел на неё пару секунд. Без усмешки.              — Ну да, — кивнул, — Конечно.              Она стояла ещё секунду. Потом резко шагнула в сторону, схватила с пола кусок кирпича – тот самый, что отлетел после её падения, – и с силой швырнула в его спину.              — Ты бесполезный кусок дерьма! — выкрикнула Картер.              Бросок был кривой, булыжник ударил о стену рядом, но звук всё равно разнёсся громом, отдаваясь в висках.              Харгроув остановился. Не обернулся.              — Всё, что ты умеешь, — выдохнула она, горло будто сдавило, — Это жрать воздух и издавать звуки. Ни одного шага. Ни одного действия.              Грудь ходила ходуном. Картер вытерла лоб тыльной стороной ладони, и грязь растёрлась по щеке – жирный мазок, как шрам. Под глазами пульсировала боль, дыхание становилось резким.              — Господи, да что с тобой не так?.. — тихо, почти себе под нос. Но звук не остался в ней. Он пошёл дальше, застрял в воздухе, как заноза.              Она подняла взгляд.              — Ты же тут с самого начала, да? Всё видел, всё слышал. Но ни разу, ни разу не сделал ничего полезного.              Вайолет подошла ближе. Шаги глухие. Не угроза – злость, срывающаяся на ярость. И страх, вцепившийся в грудь когтями. Она старалась его не показывать, но он был.              — Ты хоть понимаешь, что происходит снаружи? — голос сорвался, хриплый, — То, что посадило нас сюда собирает армию из людей. Оди, Майк, Лукас, Уилл в опасности. Твоя сестра в опасности.              Картер резко махнула рукой в сторону стены, будто хотела её прошибить.              — Стив, между прочим, хотя бы пытался. Не убегал, не прятался. Пусть и облажался, но он хоть рыпался. А ты?              Подошла ближе. Горло стянуто, глаза блестят, но не от слёз. От злости, густой, как смола.              — А ты просто сдался. Раз и всё. Сдулся, как старый мяч. И теперь сидишь и пускаешь яд, как будто это хоть что-то значит. Ни помощи, ни идеи. Просто дыра с голосом.              Она фыркнула, почти усмехнулась – зло, сухо. Почти сквозь зубы.       — Может, тебе нравится это? Никто ничего не может, а ты тут самый всезнающий, да?              Вайолет шагнула назад, в сторону, обернулась и глянула вверх – туда, где тускло пробивался свет. Но он уже не грел.       — Так сиди дальше, — бросила она, голос стал низкий, надорванный, — Только не открывай рот, если сам не готов хоть что-то сделать.              Билли не обернулся сразу. Только развернул голову – медленно, будто лень. Уголок губ чуть приподнялся. Но улыбкой это не было. Так, рефлекс.              — Разошлась, — хмыкнул он, — Аж голос дрожит. Прямо Жанна д'Арк с куском кирпича.              Пауза. Харгроув подошёл ближе. Не быстро – выверенно. Как тот, кто умеет пугать движением.              — Тебе правда кажется, что ты тут кого-то расшевелишь? — он склонил голову, глядя ей в глаза, — Своими пафосными речами и жалким надрывом?              Билли будто хотел усмехнуться – но не смог. Зрачки сузились. Что-то мелькнуло в лице. Не злость. Бессилие?              — Ты не первая, кто орёт. И не первая, кому плевать.              Харгроув отвернулся. Снова.              — Только вот ты врёшь хуже всех.              Он медленно прошёл к противоположной стене, сел, вытянул ноги. Несколько секунд – тишина. Ни слов, ни движения.              Потом, не глядя на неё, сказал:              — В следующий раз, проверь, на что лезешь.              Помолчал. Повернул голову, глянул вскользь – с той ленивой, липкой усмешкой, которой обычно добивают.              — Хотя тебе, может, и привычно – падать лицом в грязь, а потом делать вид, что так и надо.              

***

             Утро пришло без предупреждения. Не светом, не звуками, не ощущением «нового дня              Стив проснулся не сразу. Сначала – отодвинулся от стены, будто во сне она приблизилась к нему и стала душить. Потом – разлепил веки. Потом – понял, что дышать тяжело не из-за сна, а потому что здесь, в этом лифте, воздух теперь тёплый, липкий, как внутри пластикового пакета, оставленного на солнце.              Харрингтон моргнул. Голова гудела, кожа липла ко всему, чего касалась.       Шея затекла так, будто он ночевал, свесившись с лестницы.       Робин спала, свернувшись калачиком, щека уткнулась в локоть. Эрика – в том же углу, сжата в клубок, руки на груди, лоб нахмурен даже во сне.       Дастина не было.              Тело Стива откликнулось болью, как будто всё это время лежало не на полу, а на раскалённой решётке.              Он пошевелился, сглотнул. Во рту – вкус железа и старой пыли. Глухо кольнуло в виске.              Сверху – какой-то скрежет. Потом щелчок. Потом – снова тишина.              Люк.              Харрингтон уставился на него, щурясь, будто от него могло пойти хоть какое-то спасительное сияние. Щёлкнуло ещё раз – как будто сверху кто-то постучал пальцем по крышке гроба, проверяя: жив?              И тут раздалось: щррк – и еле слышное:              — Красная армия проникла в Хоукинс…              Стив нахмурился.              …Если нас найдут – будут пытать и убьют.       Голос Хендерсона. Сверху. Через щель – как будто доносился с другого измерения. Глухой, сквозь слой металла и воздуха, и всё же вполне живой.              Харрингтон выругался под нос и подошёл к люку. Запрокинул голову. Протянул руки вверх – пальцы нащупали край: пыльный, холодный, немного липкий. Потянулся. Заныло в боку, мышцы откликнулись судорогой.              — Приём… — донеслось сверху.              Стив стиснул зубы, подтянулся. Нога соскользнула. Тело дёрнулось, больно ударившись о выступ. Металл резанул под ладонями.Выдох сквозь зубы.       — Чёрт бы тебя… — буркнул он, снова нащупывая опору.              — Кто-нибудь… слышит… — звучало всё ближе, всё чётче.              Харрингтон снова подтянулся. Теперь удалось закинуть локоть. Ещё толчок – грудь прижалась к краю, пыль ударила в нос.              Он провёл рукой по лицу. Ладонь – липкая, глаза жгло от усталости.              — Хватит играть с этой штукой. Посадишь зря батарею.              — Молл как раз открылся, — Дастин пожал плечами, не отрываясь от рации, — Кто-нибудь может поймать частоту.              — И что? — пробормотал Стив, — По-твоему, охранник помчится сюда и всех спасет?              — Ты что такой недовольный? — почти обиженно спросил Хендерсон.              И только после этого Харрингтон, с тихим, звериным рыком, вытолкнул себя наружу.              Грохнулся на крышу кабины всем телом – плечи дрогнули, рука соскользнула, но он успел поймать равновесие. Пару секунд просто лежал, уткнувшись щекой в металл, чувствуя, как по шее ползёт пыль и пот. Потом – перекатился на спину, зажмурился.              — Недовольный, — прохрипел он, — Потому что проснулся в консервной банке, а теперь лезу вглубь промышленного ада.              Стив тяжело перекатился на спину, пыль поползла по шее, металл жёг через форменную рубашку. В носу першило. Хотелось воды, еды, свежего воздуха и, желательно, недели тишины.              Дастин, не поднимая головы от рации, хмыкнул:              — Может, ты не выспался потому, что половину ночи провёл, болтая с Робин?              Харрингтон повернул голову. Медленно. Даже слишком.              — Прости, что?              — Ну вы же сидели и вели там свои задушевные разговоры, — продолжил Хендерсон, — Я всё слышал.              Стив приподнялся на локтях.              — Ты храпел, как будто тебя собирали по частям прямо во сне. Сложно поверить, что хоть что-то долетело до мозга.              — Если вы разбудили Эрику, — пожал плечами Дастин, — То меня – уж точно. Только я, в отличие от неё, не стал комментировать.              Харрингтон уставился на него. Потом снова упал затылком в металл, зажмурился на секунду.              — Великолепно.              — Ага. Особенно когда ты такой: «может, я и правда сдулся».              — Ты услышал полфразы. Из разговора, в котором ты не участвовал. Который происходил ночью, в лифте, потому что мы были в ловушке, — Стив глянул на него, — Мне продолжать?              Хендерсон поднял брови, будто невинно. Хотя, конечно, знал, что нарывается.              — Не-не, — сказал Дастин, — Просто, знаешь, редко когда ты вот так… открываешься. Почти по-человечески. Обычно всё заканчивается твоими «я старший, слушай меня» и «я был королём школы, между прочим».              Харрингтон посмотрел в потолок. Моргнул. Пару раз. Потом тихо выдохнул, будто хотел сбросить с себя и раздражение, и остатки ночи.              — Это была... не совсем та ночь, чтобы понтоваться, — буркнул он.              — Ну да, — кивнул Хендерсон, — Было слишком жарко, чтобы надевать корону.              Стив усмехнулся – коротко, выдохом, без удовольствия. Он сел, опёрся локтями о колени и потёр виски. Никакого просвета. Ни в голове, ни в лифте.              — Всё, хватит, — выдохнул Харрингтон, даже не глядя на Дастина, — Серьёзно. Хватит.              — Окей-окей, — тот вскинул руки, всё так же не отрываясь от рации, — Без допросов. Без анализа. Только один вопрос.              Стив закатил глаза.              — Я же сказал…              — Ты правда, когда говорил «сдулся», имел в виду мороженое?              Харрингтон вскинул голову.              — Хендерсон…              — Просто уточняю, — продолжил Дастин, как ни в чём не бывало, — Лаванда, карамель – всё серьёзно. Но вот если бы она вдруг взяла клубничное...              — Всё, — резко сказал Стив, махнув рукой, — Закрыли тему.              — Мятное, — пробормотал Хендресон, как бы невзначай.              Харрингтон прищурился, повернул к нему голову.              — Что?              — Мороженое, — Дастин не оторвал взгляда от шахты, — Вай бы выбрала мятное. Она всегда его брала. Даже если рядом был какой-нибудь супер-шоколад с орешками и карамелью – всё равно мятное.              Хендерсон говорил спокойно, без попытки надавить, будто просто вспомнил, как вспоминают случайную ерунду в дороге.              — Помню, как она учила меня кататься на велике, — продолжил он, — Мне тогда было одиннадцать. Велосипед огромный, как танк. Я думал, убьюсь с него с первого круга. А она просто встала за спиной, взялась за руль и говорит: «Если упадёшь – не ной». Ни «ты сможешь», ни «давай, Дастин». Просто: «не ной».              Стив чуть склонил голову. Не улыбнулся – но угол рта дёрнулся.              — И ведь помогло, — Дастин усмехнулся, покачав головой, — Я поехал. Чисто на страхе облажаться. А потом… потом мы пошли за мороженым. В будке у Уилли остались только два вкуса – карамельное и мятное Я сказал, что мятное – это как жевать зубную пасту.              Он перевёл взгляд на Харрингтон, лицо у него было почти серьёзное, только уголки губ подрагивали.       — А она молча поменялась со мной. Даже не спорила. Просто протянула свой стаканчик и всё. Съела мяту целиком. Не поморщилась, не скривилась. Как будто, так и надо.              Стив зажал ладонью рот. Не чтобы спрятать эмоцию – просто вдруг стало слишком много всего. Жара, пыли, мыслей. Образ Вайолет, жующей мятное, всплыл так ярко, будто он видел это сам.              — И всё равно казалось, что она выиграла, — уже тише добавил Хендерсон, — Потому что выглядела, будто ей и правда вкусно.              Харрингтон сжал челюсть. Не потому, что хотел что-то сказать – а чтобы слова не вырвались сами. Что-то странное подступило к горлу – не ком, нет. Просто ощущение, что всё в нём на миг стало тоньше. Прозрачнее.              Он кивнул. Коротко. Почти неосознанно.              — Да, — выдохнул, — Похоже на неё.              Стив сел, опёрся локтями о колени, потер виски.              Внизу – раздался звук. Харрингтон замер.              Что-то между ударом и царапаньем. Потом – ещё. Ритмично, с перерывами.              Дастин тоже обернулся.              — Это что?.. — начал он.              — Эрика, — процедил Стив, — Только она могла придумать такое.              — Может, у неё нервный срыв? — осторожно предположил Хендерсон.              — Синклер творит дичь и в обычном состоянии.              Харрингтон осторожно подполз к краю, глянул внутрь кабины.              Эрика сидела в центре, как император на троне, и с абсолютно спокойным выражением лица била контейнером с зелёной жижей по металлическому ящику. Ровно. Настойчиво.              — Осторожнее! — донёсся до них резкий голос Робин.              Стив дёрнулся. Он не сразу понял, что она уже проснулась.              — Мы даже не знаем, что это, — Бакли подлетела к Синклер, выхватывая банку.              — Именно, — фыркнула Эрика, — Это может быть полезно.              — Полезно? Как!?              — Без еды мы сможем существовать долгое время, а вот без воды человеческий организм умирает!              Харрингтон закатил глаза, глядя на Дастина.       — Мне очень неприятно тебя разочаровывать, — взвыла Робин снизу, — Но это – не вода.              — Нет, но это жидкость, — парировала Синклер, — И, если придется выпить это, чтобы не помереть. Я выпью.              И как по команде – щелчок.              Звук. Едва слышный. Но такой, от которого Стиву по спине пробежал ток. Словно шахта сделала вдох.              Робин мгновенно замолкла.              Послышался гул.              Сначала глухой, как будто где-то далеко загудел двигатель. Потом – ближе. Настойчивее. Будто в шахту медленно вползал поезд, и рельсы под ним уже дрожали.              Стив поднял голову. Глянул на Дастина, тот тоже замер, сжавшись.       Металл вздрогнул. Скрежет, короткий лязг – и Харрингтону стало ясно: двери открываются.              — Чёрт, — выдохнул он и, не теряя ни секунды, перегнулся через люк, — Сюда! Быстро!              Из темноты послышался глухой стук. Потом треск, как будто кто-то задел локтем по какому-то ящику. Шипение – не голос, не выдох – что-то между этим. Потом:              — Что?! — еле слышно, напряжённо.              — Двери! — рявкнул Стив, — Поднимайся, живо!              Харрингтон уже подался вперёд, вцепился в край люка, готовый тянуть кого угодно хоть за волосы.              Появилась Бакли – бледная, взлохмаченная, с перекошенным от напряжения лицом. Она вцепилась в край, заскребла ногой по внутренней стенке лифта.              — Я иду, чёрт побери!              Стив взял её под локоть, потянул, и та завалилась рядом, пыхтя и вытирая лоб рукавом.               Эрика протянула руку. Харрингтон схватил её, рванул, и она, фыркнув, плюхнулась рядом.              — Тихо, — прошипел Харрингтон.              Створка поползла Вверх. Движение тяжёлое, скрежещущее, как будто металл царапал металл.              Стив отпрянул, прижался спиной к выступу. Дастин рядом – затаился, даже дышать перестал. Робин замерла на корточках. Эрика – вцепилась в рубашку Харингтона.              Лифт был полон теней – часть света из коридора выхватывала силуэты, и этих двух Стив разглядел без труда: советская форма. Даже без погон – всё выдавала манера. Один – высокий, крепкий, в гимнастёрке цвета болотной грязи, с красной тесьмой на рукавах и фуражкой, отбрасывающей резкую тень. Второй – коренастый, с коротким рукавом, обнажившим бледное предплечье и автомат через грудь. Нашивка – серп и молот. Не копия. Не бутафория.       Стив вжал локти в бока, глядя сквозь щель между металлом и решёткой. Шаги отдавались прямо в его груди.              Третий появился из коридора, сгибаясь под тяжестью деревянного ящика. Он прошёл мимо, не оглядываясь, не глядя вверх. Следом – ещё один.              Военные разгружали лифт. Один держал двери, другой грузил. Чётко. Отработано. Даже не переговаривались – кивали, махали, шагали по инструкции, которую, судя по всему, знали наизусть.              Один из русских поднял голову.              Харрингтон сжал зубы. Кровь ударила в уши.              Глаза военного скользнули вверх, остановились на решётке.              Стив больше не дышал. Он ощущал этот взгляд, как иголку в горле.              Мужчина ничего не сказал. Просто провёл ладонью по затылку и отвернулся.              Ящики унесли. Шаги удалялись. Потом – короткий рык на русском. И двери начали закрываться.              — Нам надо... — начал Дастин, но Харрингтон уже обернулся к Робин.              Она держала ту банку. Зелёную. Мерцающую. Ту самую. Колбу. Он выхватил её. Резко. Без слов.              — Эй! — воскликнула Бакли, — Ты вообще с ума...              Но Стив уже прыгал.              Вниз.              Падение – короткое, но с грохотом. Пыль взметнулась, как дым. Лифт пуст. Пахло металлом, потом и чем-то чужим.       Створки дрогнули. Начали закрываться.       Харрингтон метнулся к двери, подставил банку в щель. Засунул, почти не глядя. Пальцы дрожали.              Щёлк.              Зашипело.       Замерло.              Створка встала.              На полметра.              — БЫСТРО! — крикнул он.              Первым – Хендерсон.       Прыгнул без колебаний, как будто пролазить в полуоткрытые двери – его штатная функция. Он растянулся плашмя, но протиснулся, затаив дыхание и втянув живот, как червяк на экзамене по акробатике.              За ним – Эрика.              Она зарычала что-то вроде «раздавлю вас всех, если порвёте мой рюкзак» и полезла. Протиснулась низко, по-пластунски, не потеряв ни гордости, ни обуви. Только соскользнула резинка с запястья – да и то, кажется, намеренно.              Робин.       Она злилась. На лифт. На Стива. На эту проклятую банку. На то, что приходится ползти.       — Только попробуй сказать, что это было весело, — пробормотала Бакли, когда затылком задела дверь и выругалась.              Харрингтон был последним.       Рывок.       Толчок.       Металл по животу.       Колени по краю.       Пыль в зубах.              И треск.              Он успел только увидеть, как трещина в колбе поползла, как паутина на стекле.       И услышал, как внутри что-то завибрировало.       Позади что-то вспыхнуло тускло-зелёным, как фейерверк, запущенный в бутылке.       Колба лопнула.              Запах ударил в лицо – химозный, жёсткий, как будто пластик пытались сварить с горчицей.              Харрингтон остался на полу. Несколько секунд. Просто лежал.       Живой.              Рядом – тяжёлое дыхание.       Дастин всхлипывает от адреналина. Робин матерится себе под нос. Синклер шипит: «я знала, что нельзя было трогать эту жижу!»              Стив сел.       Медленно. Осторожно. Как будто любое движение могло снова активировать ад.              Он поднял голову.              Перед ним – тоннель.              Ровный. Холодный. Слишком идеальный. Бетонные стены, выкрашенные в серое, без следов времени или грязи. По стенам – кабели, тонкие, аккуратные. В потолке – узкие панели света, как в операционной. Не место, куда попадают случайно.              Харрингтон моргнул.              Один раз. Второй.       Будто картинка не хотела собираться.              Это напоминало сон, в который заглядываешь случайно – чужой, тревожный. Но он принадлежал не человеку. Он вообще был не отсюда.       За спиной шумели. Кто-то кашлял. Кто-то пытался выровнять дыхание.       А Стив просто смотрел вперёд.       — Твою же мать, — пробормотал он, не оборачиваясь.